Веберы. Достояние

Прогнав повозку, наполненную строительным мусором, со двора, сержант Красносельской охранной полиции Вячеслав Савельев спустился к будке городового, стоящей в конце улицы. Молодой офицер поклонился городовому, отчитался по патрулю и с чистой совестью направился к своему штабу. Он находился чуть дальше, за тремя дворами отсюда, на самом въезде в село из лесу, со стороны Гатчины. Поднявшись на веранду домика охраны, он поздоровался со своим начальником, капитаном Поляковым, и коллегой, офицером Матвеем Морозовым. Капитан сидел за столом, то и дело перекладывая с места на место карты с потрепанными уголками, огонёк в фонаре неуклюже качался от порывов ветра, залетающих внутрь колбы, но не гас, снова вытягивался и припускался по фитилю. Морозов стоял возле ограды веранды, глядя в даль простирающегося вида на село, на главную дорогу вдоль Безымянного озера. Штаб стоял на пригорке, с выстроенным ограждением холма, на котором возвышался домик. Савельев присоединился к нему, и тут же приметил в поведении коллег перманентную скуку. — Что-то случилось? — Спросил Вячеслав, опершись на перила ограды, поглядывая и на капитана, и на Матвея. Последний только качнул головой. Капитан, занявшись разложением пасьянса, чутко подметил: — Опять с отцом поругался, небось. Морозов фыркнул незаметно: — Он считает, что то, что я делаю в свои годы — пустая трата времени, и охранная полиция — это последнее, где я должен был оказаться после Пажеского корпуса. — Ну да, он же ожидал, что ты в министерство пойдешь. — Говорил Поляков, — Ты же вернулся не просто так. — Когда отец завел разговор про повышение и переезд отсюда, его не волновало то, где окажется, например, мои брат и сестра. Им было в самом начале по шестнадцать, Ирка замуж хотела выйти здесь, а Леша назло отцу ушел из дома. Я просто не мог строить карьеру в городе, зная, что происходит здесь. — Мне кажется, ты слишком много думаешь о других. — Непритязательно посетовал Савельев, — Это твоя жизнь, и семья никак не должна вредить твоим планам. Поляков только качнул плечами, не находя, чем парировать. Матвей же с грустью ответил: — Я же старший, на меня ложится это. Как мне спать спокойно, понимая, что что-то не то происходит с моими младшими? Без укора Вячеслав спросил: — А Лешка-то где в итоге? — Уже третий год служит лакеем в доме Веберов на соседней улице. Егор Феликсович Некрасов приметил его вскоре, на стройке, где Лёша подрабатывал. Капитан медленно оторвался от карт, поворачиваясь на офицера с удивленным видом, изрекая лишь одобрение междометием. Вячеслав же, задумавшись на секунду, спросил: — Некрасов… а он случаем не отец вдовы Глеба Честова? — Матвей долго закивал. — Ну ты запомнил. — Отозвался Поляков. — Так, а как иначе? Мы с Глебом учились вместе, как раз у Егора Феликсовича, когда он после войны в местном офицерском училище право преподавал. — Он юрист? — Удивился Морозов. — Насколько мне известно, он был товарищем Константина Ивановича Вебера по университету, оттуда они и знакомы. — Их обсуждение прервал шелест травы под верандой. Наклонившись через ограду, Савельев увидел на расстоянии двух метров от себя фигуру господина, закуривающего сигарету, расхаживающего вдоль надстройки. Морозов тоже его приметил, оперся сильнее и окликнул его: — Господин, здесь нельзя курить. — Подле штаба, у пригорка, стояла повозка. Человек задрал голову, быстро нашел глазами источник голоса, кивнул неловко и ушёл, стараясь затушить сигарету на ходу. Морозов смотрел ему вслед подозрительно. — Вот эта карета не первый раз появляется здесь. — Посетовал Матвей. — Карета как карета, что в ней особенного? — Спросил Вячеслав. Морозов тут же затряс головой и указал на карету пальцем: — Смотри, что у неё на заднике, видишь? Это какая-то правительственная повозка, ещё и с клеймом дипломатским. Кто это и что они вообще забыли у нас в селе? — Обучение в Пажеском корпусе сказалось на осведомленности Матвея об отличительных знаках машин специального назначения. Около кареты появился служащий младших чинов, обращающийся к подошедшему господину: — Григорий Александрович, куда прикажете? Пожарский с недоумением оглянулся и снова заострил внимание на охранном штабе. Он думал обо всем сразу, но в первую очередь о том, что ему удалось услышать от офицеров. Григорий резко обернулся к служащему и одним жестом указал ему на карету. Вскоре она поспешила по дороге. — Обычно все такие автомобили едут к управлению, не так ли? — Посетовал Савельев. — А я её и видел около управления, когда там стрельба была в прошлом месяце. И этого человека я тоже там помню. — Сказал Матвей и повторил вдумчиво, — Что теперь Шестое отделение забыло у нас? Тем временем карета прокатилась на соседнюю улицу и въехала на пригорок, где уже тридцать лет стоял двухэтажный, окруженный чугунным забором и высокими яблонями дом семьи Веберов. Пожарский вышел из кареты, осмотрелся и заметил просвет в деревьях, куда вела пешая дорожка — к берегу Безымянного озера. Калитка на удачу оказалась открытой. Взойдя на порог, Пожарский с абсолютно флегматичным выражением лица смотрел себе под ноги и точно подмечал каждую неровность местности, затем непритязательно дернул шнурок звонка. Через полминуты дверь открылась, на пороге его встретила Полина. Лицо Пожарского в миг переменилось на притворно доброжелательное. — Меня зовут Григорий Александрович Пожарский, я глава Шестого отделения полиции Санкт-Петербурга. Могу ли я переговорить с хозяином? — Марка Константиновича нет дома, но я могу позвать домоправителя. — С неловкостью ответила Полина, кланяясь настороженно. Позволив гостю вступить в дом, Полина закрыла дверь и попросила подождать, уходя в сторону людской. Григорий продолжал впитывать всё глазами. Заложив руки за спину, он пару раз, словно ребёнок, качнулся с пятки на носок, прежде чем в коридоре появился Егор Феликсович и поприветствовал его. Пожарский представился ещё раз, пожав домоправителю руку. — Я привык начинать по делу, да и чтобы не задерживать ни себя, ни Вас. — Заговорил Григорий, сделав шаг в сторону, чему Некрасов не мог противодействовать, — Прошло много времени, да и у нас руки дошли только сейчас… Шестнадцатого июня у вашего дома была найдена раненная девушка, а также кто-то проник в дом. Вы можете что-то вспомнить по этому поводу? Егор Феликсович не мог быть ведомым чисто по натуре, потому ответил достаточно ёмко: — Всё, что я помнил, я высказал офицерам местной полиции и Четвертого отделения. А Вы, простите, каким образом к этому делу относитесь? — Понимаете, в день, когда это случилось, я официально покинул пост управляющего Красносельского района, и моим последним распоряжением было начать повсеместный патруль территории, чтобы найти того, кто проник в этот дом, а также опознать девушку. Вскоре, один из арестованных намекнул мне про её личность, поэтому я спрашиваю, могли ли Вы знать её лично? — Откуда же? Абсолютно незнакомая мне девушка. Григорий промолчал. Его взгляд уцепился за приставной столик возле трюмо, украшенный маленькой вазочкой и стоящей в ней искусственной розой. На нем стояла фотография семьи Веберов с записью, сделанной в углу от руки: «28 марта 1905 г.». Константин Иванович и Марк стояли рядом, в верхнем ряду, Анастасия Сергеевна и десятилетний Владимир в форме гимназиста сидели спереди. Пожарский особенно вгляделся в лицо Марка, которому на момент этого снимка только исполнилось двадцать лет, и закусил губу изнутри, словно не даваясь чувству прорваться наружу. Он поднял голову и обратился к Егору Феликсовичу: — У Вас же тоже есть дети? Дочь и сын, правильно? Тон Пожарского ещё больше напряг Некрасова: — Откуда у Вас такая осведомленность о моей семье? Григорий усмехнулся, насколько ему позволяла его высокомерная загадочность. Он вернулся к домоправителю и заявил: — Насколько мне известно, Ваш сын Юрий сбежал из дома четыре года назад, учился в Морском корпусе, откуда был отчислен этой весной. Известно ли это Вам? Что Ваш сын упомянут в деле об ограблении Императорского хранилища? — Каким образом? — Грозно спросил домоправитель. — Вы можете не сомневаться, но как хороший друг главного подозреваемого, который помогал ему скрываться, он точно попадает под статью об укрывательстве. Егор Феликсович выпалил наконец: — Зачем Вы мне всё это говорите? Вы пришли насчет происшествия с девушкой. — В месте, где последний раз был замечен Сеченов, был найден кинжал и вот этот ключ, — Пожарский вытащил его из сумки и спросил с упоением: — Ничего не напоминает? Домоправитель даже не думал доставать при незнакомце связку с ключами от всех ворот и дверей дома, но четко понял, что это ключ от задней калитки, возле которой нашли ту девушку. Григорий заметил эту перемену в лице Некрасова и надавил чуть сильнее. Егор Феликсович никогда не был ведомым, но дела, касающиеся его детей и семьи, всегда выбивали его из колеи. Пожарский сказал: — Преданность может играть злую шутку. При всём, у полиции есть четкая информация и про Вас. Например, про ваше знакомство с Константином Ивановичем Вебером, и про то, чего он помог Вам избежать. Пожарский отвел горящий взгляд, прошелся, словно водой по раскаленному чугуну, положил на комод папку, дважды обмотанной красной тесьмой, и без слов вышел из дому. Егор Феликсович завис на секунду, пока его не отвлекла Полина и резкая, давящая боль, точно пронзившая всё тело. Дочь поддержала его и окликнула остальных слуг.

***

Марк приехал к дому в срочном порядке после звонка. Вбежав на крыльцо, он, не снимая плаща, прошел в людскую, где увидел дрожащую от переживания Полину, Алексея и Егора Феликсовича, что лежал на софе, пытаясь отдышаться после приступа стенокардии. Вебер в тревоге отвел Полину в другую комнату и просил подробностей произошедшего. — Пришел молодой человек, представился начальником Шестого отделения, сказал, что пришел по поводу того происшествия с девушкой, а в итоге начал давить на отца, говорить, что Юра попал под статью за укрывательство. — Разъясняла Полина, невольно оглядываясь, будто собиралась куда-то уйти, но, когда Алексей положил руки на её плечи, она чуть успокоилась. На лице Марка отразилось негодование: — Пожарский пришел? — Он почти выкрикнул это, но вовремя снизил тон, прикрыл лицо рукой и выдохнул: — Что ж это за сволочь такая… Они вообще не должны вмешиваться в это дело. Тут послышался хриплый голос Егора Феликсовича из комнаты: — Марк Константинович, извините, что так вышло… — Вы здесь не причём, — отозвался Вебер, — это у них какие-то проблемы с построением причинно-следственных связей. Почему он вообще про Юру заговорил? — Сказал, что он прикрывал парня, который вскрыл Императорское хранилище, и является его другом. — Пояснила Полина. — И сюда влезли. — Гневался Марк, упирая руки на поясе. Домоправитель оперся на спинку дивана и сокрушенно произнес: — А ведь мы правда про Юру ничего не знаем, что он, как пропал, и всё. Полина вернулась к отцу, стараясь уложить его обратно. Марк понимал, что Пожарский выбрал слишком точное место, куда стоит надавить, потому, с сочувствием смотрел на Егора Феликсовича: — Если всё так, то мы выясним сами. Не тревожьтесь ни о чём, поправляйтесь, поговорим, когда Вам станет полегче. Марк вышел из людской, Алексей шел вслед за ним. Тут Вебер опомнился: — Он куда-нибудь заходил? — Они разговаривали в прихожей, никуда больше не заходил, только оставил какую-то папку на комоде у двери. Марк с недоумением посмотрел на Морозова и быстрым шагом направился к комоду. Он действительно увидел папку, которую в тревоге не заметил, когда входил домой, обернутую дважды красной тесьмой — он знал, что так обматываются документы в министерстве. С оторопью развернув тесьму, он открыл папку и увидел, что в ней лежит личное дело Константина Вебера из Министерства внутренних дел. Марк осмотрел бегло все записи и обратился к листку — ордером на арест пятнадцатого марта тысяча девятьсот восьмого года…

***

В отделении же время старались не терять. Ян с Амиром ушли по вызову, Владимир один сидел за столом и в задумчивости склонялся над дневником. Александр перебирал в руках маленькую связку, шуршащую изнутри — там была заварка. Поставив чайник на стол, Зайцев предложил отвлечься на чай. Владимир согласился. Пока Александр занимался чайником, Вебер то и дело пролистывал страницы дневника, снова и снова, будто ожидая, что там появится что-то новое. Его окружали тревожные мысли на грани с апатией. — Подарили месяц назад, какой-то китайский, успокаивающий… — С недоверием сказал Александр, ворочая сито в чайнике и процеживая бледно-зеленую заварку. Разносился аромат приторно-конфетный, от которого только и тянуло задержать дыхание. Владимир медленно пролистывал страницы, как вдруг, дойдя до шестнадцатого июня, заметил, что две страницы слиплись меж собой. Ухватившись пальцами за края, Вебер растащил страницы, и его взгляду открылся разворот, заполненный чернильными рисунками, от которых, вероятно, листы и склеились. Это был разворот за семнадцатое июня — день, когда Владимиру и Александру довелось увидеть Николая в последний раз. Владимир привлек внимание Зайцева к своей находке. «…Я не понимаю, как это могло случиться. Моя лучшая, прекрасная Аня покинула меня. Мой Ангел» — Значила подпись в середине страницы дрожащим почерком. По следу чернил было видно, что перо выпадало из рук, оставляло кляксы. Внизу был нарисован ангел, как со скульптур церковной архитектуры, обнимающий маленькое тело в длинной тунике огромными крыльями. Рисунок, однако, был выполнен чуть ли не с ювелирной точностью каждого штриха. — Николай хорошо рисовал? — Спросил озадаченно Александр, возвращаясь к чаю. Владимир только качнул плечами. Тогда Зайцев спросил про девушку, знал ли он каких-нибудь его подруг? И тогда Вебер начал вспоминать: — Ну, была у него одна, ещё года с одиннадцатого, наверное. Бегал к ней после лекций, мало нам про неё рассказывал, я даже имени её не знаю. Только один раз видел её, такая, невысокого роста, светленькая, наша ровесница, вероятно. Размышления молодых людей прервал ворвавшийся в кабинет Амир. Он прошел до стола, запыхавшийся и весьма взбаламученный. Исаев не успел отдышаться, чтобы что-то сказать, и Зайцев предложил ему чай. Амир, поблагодарив Александра, отпил одним глотком треть чашки и, выдохнув, провозгласил: — Позвонили из больницы. Нашлись родственники той девушки, которую ранили около вашего дома. Александр похлопал Амира по плечу, в предвкушении хватая со стола свой блокнот. В этот миг в кабинет заявился и Ян, тоже довольно встревоженный. — Марк не вернулся? — Спросил он опрометчиво, — Чёрт… — Говори. — Окликнул его Зайцев. Юровский разъяснил, жестикулируя по привычке: — Монету, которую тебе в документы подложили, и кольцо, которое Марк нашел шестнадцатого июня у вашего дома, помните? Там была гравировка вензелем буква Е. — Ну? — В нетерпении спрашивали Александр и Владимир. — Пришло официальное подтверждение, что подобной гравировкой помечаются все драгоценности, находящиеся в Императорском хранилище. Зайцев выдохнул громко, и почти в лицо Яну сказал: — А я говорил! — Ты говорил, что это просто метка, а не Императорского хранилища… Амир сказал вам про девушку? — Обернувшись к дивану, где ещё минуту назад стоял Исаев, все увидели его спящим на этом самом диване. Александр направил свои подозрения на чай. Решив, что на опознание им придется отправляться с Яном вдвоем, Зайцев указал Владимиру ждать Марка и при встрече всё ему пересказать, и последить за Амиром. Веберу делать было нечего. Оставшись наедине со спящим офицером, он флегматично выхватил чайник с подставки и, придерживая крышечку, стал выливать чай в раковину.

***

В больнице в двенадцатом часу горел лишь свет бледных коридорных ламп, откуда-то доносился голос эхом, разливающийся по белым стенам. Встреченные знакомым врачом следователи были проведены в небольшую комнату, напоминающую уютную приемную. За соседней дверью молчала темная палата, только холодный свет фонаря с улицы вносил ясности в непроглядную тьму. Дребезжащий звук закрывающейся двери ещё на пару секунд оставался в комнате. Перед полицейскими представилась невысокая женщина преклонного возраста. Платок чуть прикрывал её тонкие светлые волосы, на худом от природы лице выступали большие глаза. Следователи сразу приметили в ней сходство с пострадавшей, возможно, родственные связи, но Екатерина, жена священника Сампсониевского собора, негромким голосом стала всё объяснять. — Анечка ещё в детстве потеряла своих родителей, жила по интернатам, а в подростковом возрасте стала приходить к нам в собор, помогать по хозяйству и прочее, нам с мужем стала, как родная, и мы её приняли, как родную дочь. — Екатерина крутила в руках маленький бархатный мешочек, постоянно смотря на него, — Мы не знали, что произошло, как она оказалась в Красном Селе… Мы подумали, что она сбежала, но очень удивились, спрашивали по знакомым, в полиции, но везде тишина, только когда пришел ваш сотрудник пару дней назад к нашим знакомым, тогда мы и узнали. Врач протянул Зайцеву наконец заполненное личное дело пациентки — Анна Корфу (вероятно, родилась в Ревеле), двадцати лет. В голове Александра промелькнула мысль — может ли быть она той самой, о которой много писал Николай в своем дневнике — пока что совпадало только имя. — А почему она сбежала тогда? И когда это конкретно случилось? — Спросил Зайцев. Екатерина приобняла свои плечи неуютно: — Практически сразу после того, как она хотела тайно обвенчаться с юношей, которого любила, но мы узнали об этом и не дали… — Почему? — Необдуманно спросил Ян, но кашлянул, осекшись. В кабинет под руку с медсестрой вошла Анна. Она, на счастье, выглядела гораздо лучше, ходила, хоть и плохо. Мать обняла её, и девушка не супротивилась. Она села напротив, рядом с Екатериной, подняла взгляд на следователей. Он сменился с тонкого, стекольного, на более вдумчивый. Анна признала полицейских и поздоровалась с ними. Мужчины удивленно переглянулись. — Как Вы себя чувствуете? — Спросил осторожно Александр. Анна кивала головой, скромно складывая руки на коленях, улыбаясь: — Хорошо, — произнесла она отрывисто, как бывает разговаривают пятилетние дети, — только спать хочется. Ян, чтобы поддержать комфортную обстановку, доброжелательно заговорил: — Мы спросим у Вас совсем немного, чтобы не нагружать перед сном. Скажите, Вы не помните, как, кто и где напал на Вас? — Нет, — ответила Анна, сильно отклонив голову, — я не помню ничего с тех дней. — Может, события, предшествующие им? — Спросил Зайцев, но Анна промолчала, глядя в пол. Помолчав немного, Анна повернулась к матери, взяла её за руку и, поглаживая её, заговорила с детской искренностью: — Такие холодные, мама, нужно согреть… Мне приснился сон, как я стою в центре бескрайнего поля. Всё небо в облаках, пропитанных закатным светом, словно осенние листья, огонь в камине, они плавно прокатываются, а я чувствую, как будто я в них, такие мягкие и теплые, совсем не обжигающие, как они укутывают меня и опускаются на землю… — Екатерина смотрела на дочь, на её ясную улыбку и сверкающие голубые глаза, со слезами, еле сдерживаясь, чтобы не расстроить её, с нежной, преданной любовью и состраданием. Она улыбалась, но её сердце разрывала боль. Анна не смотрела на неё, куда-то вверх, в самых ярких красках описывая свои сны. — Анют, смотри, что я принесла. — Ласковым, чуть дрожащим от слез голосом, но с улыбкой сказала Екатерина. Она сняла тесьму с бархатного мешочка в своих руках и вытащила из неё подвеску на серебряной цепочке — цветок фиалки из металлического сплава с маленьким посеребрённым ангелком в центре, — Ты потеряла такой, а я знаю, как он тебе нравился. Она снова замолчала, и в этой паузе Александр на свой страх и риск задал самый тревожный для него вопрос — знала ли Анна Николая Хорошева? Девушка, как застыла в позе с высоко поднятой головой, с ясностью и доброй улыбкой вспомнила: — Конечно, я помню всё, что связано с ним. — Следователи убедились, что это действительно она, Анна опустила голову, — Он называл меня ангелом, потому что я спасла его от греха. Я надеюсь, что он ещё придет… В глазах полицейских отразилось немыслимое чувство. Анна понурила голову совсем, что не было видно её лица, но вскоре стало понятно — она плачет. Обняв мать, она уткнулась ей в плечо. Екатерина с растерянностью и немым вопросом посмотрела на следователей: «Придет ли он?». Сжав губы, Александр, к которому она обратила взгляд, замотал головой и сочувственно опустил её. Анна отозвалась, смахивая слезы со щёк: — Я чувствую это. — И её слабый, дрожащий голос, прокатился эхом по маленькой комнате.

***

Владимир проводил в отделении уже долгие часы, ему всё наскучило, но тревога по поводу дневника не отпускала. Задернув шторы, Вебер накрыл Амира пледом и вернулся к столу, пододвигая лампу. Листая страницы одну за другой, он пришел к последней записи. Тот набор бессвязных символов и только пугающие фразы, ввергающие в непреодолимое переживание. Выдохнув, боясь даже попасть вновь на них взглядом, Владимир перелистнул страницу и заметил, удивительно, продолжение записи за двадцать первое июня. Это был всё также набор букв, но к ним прибавилось неизвестное на первый взгляд Владимиру число — 26.06.1914. «Дата его собственных похорон? Что это значит?» — подумал юноша с тревогой и перевел взгляд ниже. Неразборчивая запись продолжалась, и тут же линия грифеля на последней строчке оставила яркую полосу, словно у него вырвали тетрадь из рук. Владимир осмотрелся, но ему некому было даже рассказать об этом. Он решил ждать возвращения хоть кого-нибудь. За ожиданием уже наступил следующий день. Во втором часу ночи в свой кабинет вернулся Марк. Не найдя коллег и брата в зале совещаний, только спящего на диване Амира, он пришел сюда. Владимир, сильно сонный, ждал его, сидя на диване. Марк, вымотанный разъездами и случившимся дома, уже ничего не говорил, бросил портфель на стол и сел рядом с братом. Его выражение лица, когда он устал, невозможно спутать ни с чем. Потому Владимир и молчал, долго. В его голове крутились тысячи всевозможных мыслей, но собрать их воедино было невозможно. Плавно опустив голову на плечо брата, Владимир очень быстро уснул. Марк, не способный бороться с сонливостью, вскоре последовал его примеру. Спящих братьев застали вернувшиеся Александр и Ян. Глядя на них со стороны двери, они, точно стараясь отвлечься от всего, что произошло в больнице, сначала молчали. Ян, опершись на косяк двери, негромко посетовал: — Вот смотришь на них: вроде братья, а вообще не похожи. Один рыжий, второй брюнет, это как минимум. Да и по характеру. — Марк говорил, что он пошел в отца, а Вова в мать. — Отвечал Зайцев. — Неужели прям настолько? — Видел бы ты их семейную фотографию. Константин Иванович с Марком вообще почти одно лицо. Да и по характеру, говорят, они похожи. — Переглянувшись, такие же измотанные следователи покинули их и закрыли дверь.