Casual

Ландо не знает, когда и как, чёрт возьми, это произошло, но внезапно он больше не может спать, если Оскара нет с ним в кровати. Это было странно с самого начала, сначала то странное ощущение, когда он впервые проснулся в кровати Оскара, потом то же самое ощущение на следующее утро, когда он проснулся, всё ещё видя сон, где Оскар гладит его по волосам, после того как затащил его в кровать в четыре часа дня в бессознательном от усталости порыве. И Ландо даже не знает, почему Оскар оказался там тем утром после клуба, но тогда он выспался лучше всех разов, правда, сразу после этого вывернул себе кишки. Ландо особо не задумывается обо всех причинах, которые он выдумывает, чтобы продолжать спать с Оскаром, и о том, почему он вообще чувствует, что эти причины нужно выдумывать. Потому что, внезапно, Ландо чувствует, что всё становится слишком. Слишком — это то, как сильно он нуждается в сексе, как ему постоянно нужно, чтобы его трахали, как ему необходимо внимание Оскара, которое не было нужно так сильно буквально в прошлый экзаменационный период. И как он не может заснуть, если не в объятиях Оскара. И дело в том, что Оскар в этом всём не нуждается. Он проводит большую часть дня в кампусе, а остальное время учится, никогда не ища Ландо. Кажется, будто, он вообще не вылезает из своей чёртовой комнаты уже несколько недель. И Ландо продолжал искать его, один или два раза в день, иногда просто спрашивая, не хочет ли он заняться сексом, пытаясь подтолкнуть Оскара тоже попросить об этом, но тот этого не делает. И в какой-то момент Ландо уже сам не уверен, хочет ли Оскар вообще его трахать, потому что выглядит всё так, будто нет. И честно, если Ландо его реально бесит своей навязчивостью, так пусть уже просто скажет об этом прямо. Но он этого не делает. Он ничего не говорит. Ландо не хочет ругаться и портить что-то, но он и не может сделать вид, что ничего не происходит. Так что он избегает это всё. Он строит слишком много планов, чуть ли не забивает себе весь график на среду, чтобы устать до такой степени, при которой не нужно даже придумывать причину и просто залезть в кровать к Оскару, и слава богу, что тот не просыпается, когда он это делает, потому что они же сейчас в ссоре. И Ландо очень чётко осознаёт, что он как бы облажался, потому что Оскар начинает злиться на него по-настоящему. Он знает, как сильно Оскар ненавидит, когда Ландо сбегает от проблем и это злит того ещё больше. Может, Ландо и правда стоило бы поговорить, просто узнать и всё прояснить, но он никак не может заставить себя спросить хочет ли Оскар всё ещё трахать его, даже когда он просыпается утром в четверг с рукой Оскара под своей футболкой, прижатой к его лопаткам, прижимающей Ландо к себе так, что его утренний стояк упирается в бедро Оскара. Ландо издаёт очень тихий всхлип, прежде чем осторожно выскальзывает из объятий Оскара и выскальзывает из комнаты, особо не обращая внимания на хмурое выражение лица спящего Оскара. Ландо не знает, почему его так бесит тот факт, что от Оскара за весь день, к трём часам, приходит всего одно сообщение:

Подмети кухню когда вернёшься пж

Ландо его игнорирует. Он слышит раздражение даже сквозь текст, и это только сильнее заставляет его стиснуть зубы. По сути, Оскар имеет полное право злиться. Ландо забросил свои обязанности. Полы — это его зона ответственности, так же как посуда и стирка — зона Оскара, потому что тот ненавидит подметать и вообще не умеет как следует протирать пыль и убираться на кухне, так что этим тоже занимается Ландо. Это не строгие правила. Ландо мыл посуду, когда Оскар валился с ног из-за проекта, и Оскар подметал не раз, когда Ландо не успевал. Но Ландо вполне успевал. Он просто нарочно это игнорировал, в какой-то дурацкой попытке побесить Оскара. Так что, по сути, ему не стоит раздражаться от того, что у него получилось. Может быть, сейчас Ландо просто пытается придумать причины, чтобы оправдать свое раздражение по отношению к Оскару, но, черт, после целого дня, в течение которого он не видел Ландо, после нескольких дней, когда он почти не пересекался с ним, это все, что он может сказать? У Ландо обычно нет привычки игнорировать Оскара, поэтому он знает, что тот будет раздражаться еще больше, если он это сделает. Домой после занятий идти совсем не хочется, и он решается на отчаянный шаг: пишет Карлосу, не в библиотеке ли он. К счастью, он там. Ландо идёт к корпусу права и игнорирует подозрительные взгляды Карлоса, пока делает вид, что готовится к экзаменам. Через несколько часов он испытывает болезненное удовлетворение, когда получает еще одно сообщение.

Ты скоро домой?

Ландо снова не отвечает. Так продолжается до восьми вечера, пока Карлос не заявляет, что он закончил, и Ландо только вздыхает. — Что с тобой? — наконец прямо спрашивает Карлос, пока Ландо нехотя собирает вещи. Потому что Ландо, кажется, впервые в жизни не хочет уходить из библиотеки. — Я не хочу идти домой, — признаётся он. — Почему? — спрашивает Карлос, когда они выходят из библиотеки. — Меня раздражает Оскар. Ну, я раздражаю Оскара. На самом деле, и то, и другое. — Так. Почему? — Это сложно. — Ага. Это, типа… ну, дело в сексе? — Да. Не совсем. Но в основном — да. Хотя, может, и не только… Я уже не уверен. — Ты несёшь какой-то бред, cabrón, — говорит Карлос, когда они останавливаются возле библиотеки. Ландо оглядывается, чтобы убедиться, что поблизости нет никого, кто мог бы его услышать, прежде чем начать объяснять ситуацию. — Короче, это вроде из-за секса, потому что только я всё время говорю: «Эй, не хочешь потрахаться?», и я, ну, намекнул, что чувствую себя из-за этого странно и слишком навязчиво, и мне казалось, он понял, но он до сих пор ни разу не предложил сам. — Ага… — И, да, ладно, я знаю, что он занят презентацией своего проекта, которая состоится вот уже завтра, но он только этим и занимается уже несколько недель, и он настолько занят, что никогда не обращает на меня внимания, и это глупо, знаю, но я скучаю по нему, но при этом у меня также есть чувство, что я все время мешаю ему. — Угу. — Так что я перестал сам предлагать, и вот мы не трахались уже пять дней, что, по идее, нормально, но я чувствую себя на грани, а он будто вообще в порядке. Так что, может, он просто больше не хочет, но не может сказать… — Ландо, мне кажется, ты реально всё слишком усложняешь— — Нет! Потому что дело не только в сексе. Просто как-то так получилось, что мы случайно спали в одной кровати целую неделю, и теперь мы типа в ссоре, и я не мог уснуть прошлой ночью. — Случайно? Неделю? — Да, случайно, понятно? Так что я прокрался к нему в кровать прошлой ночью, а утром ушёл до того, как он проснулся. Было чертовски странно, но я выспался, так что… — Ты себя слышишь вообще? — Карлос моргает. — Что? — невинно спрашивает Ландо. Карлос сжимает переносицу, — Ты такой идиот… — Ну короче, я избегаю его, а он избегает меня, и он не говорил, что его это раздражает, но на самом деле это так, и вот мы почти не виделись несколько дней, и все, что он мне пишет, это то, что мне нужно подмести пол. — Тебя расстраивает именно уборка? — Ну… — Ландо кусает губу, — Немного. — Ландо. — Что? Карлос уже собирается что-то сказать, но тут к ним подбегает Алекс — это логично, он ведь тоже учится на юрфаке, но Ландо всё равно немного удивлён его появлением. — Привет, ребята. Карлос смотрит на него так, будто ему очень хочется сказать ещё что-то, но он не может, потому что тут Алекс. — Вы идёте на вечеринку сегодня? — Нет, — многозначительно говорит Карлос, не столько он говорит это «нет» вечеринке, сколько он говорит это «нет» Ландо, который, очевидно, скажет «да», потому что он вцепится в любой повод не идти сейчас домой. — Да, — говорит Ландо. Карлос хлопает себя по лбу. Алекс смотрит на них с явным замешательством. — А что это за вечеринка? — спрашивает Ландо, игнорируя Карлоса. — О, это факультета искусств, большинство из них завтра заканчивают аттестацию, поэтому они устраивают вечеринку по случаю окончания семестра в одном из общежитий. Я могу тебя отвезти, только нам нужно забрать Джорджа. — Ты просто спаситель, — очень искренне говорит Ландо Алексу, пока Карлос беззвучно шепотом произносит в его сторону разные вариации «Ландо, нет!». Алекс хмурится и моргает в замешательстве. — Как скажешь. Алекс с Джорджем молчат, но выглядят немного озадаченно, когда Ландо наливает себе стакан обычной колы вместо чего-нибудь покрепче. Это не странно. Просто Ландо понесло в водоворот мыслей вроде: а что если он нажрётся, выйдет на дорогу, его собьёт машина, и Оскару придётся опознавать тело в морге только потому, что Ландо отказался сказать, куда ушёл, обидевшись на просьбу подмести пол. Ладно, может, это немного странно. Около десяти телефон вибрирует, как раз когда Ландо, потягивая колу, молча стоит в кругу друзей Алекса и Джорджа с юрфака и художки.

Ты где?

Ландо снова игнорирует. Но теперь все сложнее, потому что Ландо встревожен и скучает, и он не знает никого из этих людей, и ему неинтересно знакомиться с кем-либо из них, и, честно говоря, он просто хочет вернуться домой. Он просто не хочет прийти домой и увидеть, как Оскар злится на него. Но уже слишком поздно, потому что Ландо разозлил его, причем намеренно, так что у него сейчас нет никакого права обижаться из-за последствий от своих действий, но ведь он обижается. Он выдерживает ещё минут двадцать, потом сдаётся и едет домой, решив, что, может, проберётся тихо и даст Оскару злиться уже завтра. Берёт такси, потому что не хочет, чтобы Алекс и Джордж подвозили его и смотрели на него этими взглядами. Он говорит Джеральдине, чтобы она катилась к черту, и поднимается в их квартиру, уныло таращась на своё мутное отражение на старых металических стенах лифта. Он просто хочет заснуть и забыть обо всех своих проблемах. Но, похоже, и это проблема, ведь Ландо не может уснуть без Оскара. Он стонет и пинает стенку лифта. Это больно. Чего он, собственно, ожидал? Ландо старается повернуть ключ в замке как можно тише, молясь, чтобы Оскар уже лёг, сейчас почти одиннадцать. — Где ты был? — тут же спрашивает Оскар с дивана. Не повезло. Блядь. На секунду Ландо чувствует укол вины. Но тут же прогоняет его, потому что к чёрту Оскара со своими дурацкими тревогами и со всем остальным дерьмом, просто к черту Оскара в целом. Ландо стиснул челюсть и запер за собой дверь. — Много где. Ходил на вечеринку. — Ты пьян? Ландо поворачивается и смотрит на него, — А если да? — Ты пьян? — Нет, но зачем тебе это знать? Какое тебе дело? — Надо знать, потому что у нас кончился аспирин, пришлось бы идти за ним, — огрызается Оскар, — И дело в том, что я уже думал, в какой момент начинать обзванивать людей и спрашивать, не видели ли они тебя. И это просто заставляет что-то сжаться в животе Ландо, что-то вроде вины, но он отталкивает это, заменяя раздражением, и бросает ключи на журнальный столик. — Со мной всё нормально, — бросает он и уходит к себе, хлопнув дверью. Дверь Оскара закрывается через пару секунд, это был ровный, подчеркнуто вежливый щёлк, будто специально демонстрируя этим, насколько тот взрослее Ландо. Ландо вымещает свое раздражение, слишком громко швыряя одежду на пол, пока переодевается во что-то для сна, отказываясь покидать безопасную комнату и идти в душ. Он мрачно забирается в кровать и выключает свет, он настолько раздражён, что даже не хочет залипать в телефоне перед сном. Он отчаянно надеется, что, может быть, сегодня он просто вырубится и забудет обо всём этом тупом дерьме. Минут десять он ворочается туда-сюда. Затем он включает музыку, чтобы проверить, поможет ли она ему заснуть. Он делает звук чуть-чуть погромче, с детской надеждой, что он просочится через стену и начнёт раздражать Оскара. Он делает так постоянно, так что есть шанс, что Оскар даже не обратит внимания, но если он уже злится на Ландо, то может, сработает. Через десять минут Ландо слышит, как по полу катятся колёсики кресла Оскара, и это только сильнее бесит, потому что это значит, что Оскар снова без всякой нужды зацикливается на своем проекте. По стене, которую они делят, раздаются три громких удара. Ландо зло смотрит на стену и делает музыку ещё громче, потому что к чёрту Оскара. Потом ныряет с головой под одеяло, сворачиваясь под ним в комок, он уже сам не понимает, он злой или несчастный. Через две минуты Оскар врывается в его комнату без стука. — Ты не мог бы включить эту музыку еще громче? Ландо раздражённо стонет и вытаскивает руку из-под одеяла, чтобы нащупать кнопку паузы, а потом тут же прячет её обратно и натягивает одеяло плотнее. Оскар тяжело вздыхает. — Знаешь что, если ты злишься на меня, ты можешь просто, блядь, сказать об этом, — пробурчал Ландо из-под одеяла. — Отлично, — говорит Оскар, видимо, стоя в дверях. — Я злюсь на тебя. — Да ну, правда? — Блядь, ладно, можешь просто заткнуться? У меня вообще-то есть дела, — говорит Оскар. Он не кричит, потому что Оскар вообще никогда не кричит. — Я знаю, что у тебя есть дела! — кричит Ландо, потому что у него нет таких принципов, все еще из-под одеяла, потому что он чувствует себя здесь в большей безопасности. — Я хотел бы, чтобы ты занимался ими, а не заботился о моём местонахождении. Поскольку Оскар не собирается уходить, чтобы заняться своими делами, он вместо этого заходит дальше в комнату Ландо. — Местонахождении, — насмешливо повторяет Оскар, и Ландо слышит, как он цокает и закатывает глаза. — Ну, извини, в следующий раз я не буду спрашивать, подожду, пока мне не позвонят из морга. — Ой, да иди ты. — Ландо, — стонет Оскар и стягивает с него одеяло. — Эй! Верни! — кричит Ландо, пытаясь вырвать одеяло обратно, но Оскар быстрее. — Ты там даже дышать не можешь! — Я и не хочу дышать! — кричит Ландо, вскакивая, чтобы вернуть себе чёртово одеяло, но Оскар держит его вне досягаемости. — Ландо! — Что? Зато теперь Ландо стоит, и может орать на Оскара, глядя ему в глаза. Ну, почти, потому что этот ублюдок всё равно на пару сантиметров выше. — Просто скажи мне, что не так. — О, ну, кроме того, что ты украл моё одеяло, наверное, ещё проблема в том, что тебе абсолютно плевать на то, что ты не видел меня целыми днями, а потом вдруг устраиваешь допрос, где я, будто это не чудо, что ты вообще заметил, что я пропал. Оскар бросает одеяло на пол и скрещивает руки, наклонив голову так, чтобы дать Ландо возможность взглянуть. — Изложи мысль подробнее. — Да пошёл ты со своим дебильным словарным запасом! — Ты не знаешь, что значит «изложить», или что — — Знаю! Но ты всё равно занудный засранец! Оскар издаёт раздражённый звук — что-то между рычанием и стоном, и резко хватается за край футболки Ландо. И в этот момент у Ландо просто отключается мозг, и он напрочь забывает, что хотел сказать. Оскар хватает Ландо за рубашку и притягивает его поближе, нахмурившись, он выпалил: — Хватит избегать проблемы, почему ты это делаешь? Оскар ничего не сделает, схватив Ландо за рубашку. Ландо это знает, поскольку Оскар попросту неспособен на физический конфликт, он не слишком волнуется из-за вещей, так что дыхание Ландо учащается не от страха. — Я… я не хочу ссориться, — заикается Ландо, потому что, ну, чёрт. — Мы уже ссоримся! Ты всегда так делаешь: я давлю на тебя, и ты избегаешь проблемы, я не давлю на тебя, а ты всё равно избегаешь проблемы, просто невозможно! Почему ты просто не можешь перестать упрямиться без причины и просто рассказать мне о своей проблеме, чтобы мы могли ее решить? Проблема, на самом деле, в том, что вдруг в животе у Ландо разливается жар, и это точно не злость, а то, как Оскар удерживает его на месте, снова заставляет голову кружиться, и вот в чём, блядь, весь корень проблемы. Проблема в том, что Ландо просто до ужаса нуждающийся. Но он этого не скажет, потому что не хочет решать проблему, он хочет избегать её, пока та не исчезнет сама, само собой. Так что он уходит в защиту. — Заставь меня. Ландо тут же жалеет об этом. Но он отказывается отступать под этим холодным взглядом Оскара, от которого, каким-то образом, становится только жарче, его челюсть напрягается, а взгляд пронзительный. И тогда Оскар раздражённо фыркает, дёргает Ландо за рубашку и… о. Оскар его целует. Ландо ахает ему в рот, вцепляясь в руку, которая удерживает его за рубашку, потому что, чёрт, это до безумия возбуждающе, а Ландо не трахали уже пять дней, так что сейчас ему трудно даже попытаться найти причину, почему он не может просто не растворится в Оскаре прямо сейчас. Что он ещё может сделать? Оскар, наконец-то, делает хоть что-то, и Ландо уже даже не помнит, из-за чего, чёрт возьми, он вообще кричал. Оскар отстраняется, чтобы взглянуть на него, его взгляд скользит по лицу Ландо, он всё ещё держит того за рубашку, он тяжело дышит прямо в губы Ландо. — Господи, ты иногда такой невыносимый, — выдавливает из себя Оскар, прежде чем приняться стаскивать с Ландо одежду. — Я знаю, — выдыхает Ландо, абсолютно сбитый с толку, но в этом он, по крайней мере, точно уверен. — Скажи мне остановиться, если понадобится. Ландо что-то неопределённо мычит, пока Оскар стягивает с него рубашку, и Ландо искренне не понимает, как у него получается делать всё это так слаженно, когда Ландо с трудом стоит на ногах. — Но… — начинает Ландо, сбиваясь, когда Оскар снова целует его, делает этот свой приём с наклоном головы и языком, осторожно проникающим в рот Ландо, пока его руки скользят по обнажённому телу Ландо, вверх по рёбрам, и большой палец касается соска, Ландо задыхается в поцелуе. — Но что? — бормочет Оскар между поцелуями. — Но я думал, ты на меня злишься, — успевает выдавить Ландо, прежде чем поднять голову, чтобы продолжить ласку языком. — Я злюсь. — Тогда почему ты меня трахаешь? — А быть злым на тебя и хотеть трахать тебя — это, по-твоему, взаимоисключающие понятия? Почему нет-то? — Потому что… потому что я прошу тебя потрахаться по шесть раз в день, и веду себя странно, и заставил тебя купить молоко, и я не могу водить— — Ландо— — И я специально вёл себя раздражающе, и ты никогда не просишь потрахаться, и я знаю, что ты злишься из-за этого, но ты ничего не говоришь, так что если ты не хочешь меня больше трахать, то просто скажи уже, а не соглашайся только потому, что ты хороший— — Ландо, — говорит Оскар твёрдо, кладя руки Ландо на лицо и глядя на него с тем самым измученным выражением лица. — Что? — жалобно спрашивает Ландо. — Ты слишком много об этом думаешь. — Нет! — настаивает Ландо, просто чтобы поспорить, на самом деле. — Да, — мягко говорит Оскар и подтягивает его ближе за талию, целуя. — Конечно, я хочу тебя трахнуть. Я прямо сейчас тебя трахаю. — Вообще-то, нет, — бормочет Ландо у его губ, слегка отвлёкшись. — Если ты помолчишь хоть секунду, может, я наконец начну. — Но… — Ландо. Ты меня чертовски раздражаешь. — Так я и сказал, так почему… — Ты меня раздражаешь, потому что иногда ты раздражающий, — продолжает Оскар. — Оскар, — скулит Ландо ему в рот, его руки тянутся вверх, чтобы схватить Оскара за плечи, одна из них тянет его за волосы. — Это абсолютно ничего не объясняет. — Это не конец света, что ты иногда раздражаешь, — шепчет Оскар, целуя снова, прежде чем продолжить. — Но ты должен понять: ты не раздражаешь меня тем, что тебе всё время нужно внимание и ты хочешь трахаться каждые два часа. Мне это, на самом деле, даже нравится. — О. — Так что да, я зол на тебя, но я всё равно тебя трахну. У тебя с этим какая-то проблема? — Н-нет. — Ну вот и отлично. Боже, это как щелчок выключателя — то, как Оскар мгновенно переключается от мягкой заботы к жёсткому контролю, и от этого у Ландо раскалённая волна жара стреляет прямо в живот. — Теперь ты можешь продолжать спорить со мной сколько хочешь, но ты скажешь мне остановиться, если понадобится, понял? На самом деле Ландо в данный момент немного отвлечен от спора из-за давления его члена, натягивающего ткань его брюк. — Ммгм. Оскар запускает одну руку в его волосы и дёргает, заставляя Ландо поднять голову. — Ответь нормально. Ландо всхлипывает, его веки подрагивают. — Д-да, я понял. Боже, Оскар ведь не может знать, что он делает с ним, правда? Он не может знать, как от этого у Ландо подёргивается и пульсирует член, как от этого горячая стрела возбуждения пронзает позвоночник, как от этого у Ландо кружится голова. — Хорошо, — только и говорит Оскар, внезапно разворачивая Ландо и прижимая его лицом к кровати. — Боже мой, блядь… — все, что Ландо смог выдавить, скуля и хватаясь за подушку для устойчивости, пока Оскар стягивал с себя одежду за его спиной. — Ты настоящая заноза в заднице, ты знаешь это? — говорит Оскар почти сдержанным тоном, прежде чем заползти на него сверху, схватить смазку с прикроватного столика и освободить себе место между ног Ландо. Ландо нужна секунда, чтобы сосредоточиться и сказать: — Да, ну и что ты собираешься с этим делать? Сегодня он не сдастся, ни за что. Оскар ничего не отвечает, просто одним движением стягивает с Ландо штаны и трусы, почти без его участия, потом поднимает ему бёдра, ставит на колени, теперь его спина выгнута, лицо в подушке, и единственный звук, который может вырваться — это приглушённый стон. Он уже бывал в этом положении много раз, но сегодня почему-то чувствует себя особенно уязвимым. Полностью во власти Оскара. — Ты избегал меня без всякой причины целыми днями, вместо того чтобы просто поговорить, — начинает Оскар. — Ну, да, потому что… — У тебя было более чем достаточно времени, чтобы подмести пол, ты не сделал этого, просто потому что хотел меня разозлить. — Может, я… — И не думай, что я не знаю, что ты игнорируешь мои сообщения, просто чтобы побесить меня. Оскар не позволяет ему даже начать следующее предложение, мгновенно вводя внутрь до упора один смазанный палец. И всё, что могло бы быть словами, превращается в резкий вздох, в то время как Ландо хватается за простыни, чтобы хоть как-то зацепиться за реальность. Есть что-то в этом невозмутимом контроле Оскара, в том, как он просто перемещает Ландо туда, куда ему нужно, в том, как он точно знает, куда надавить, чтобы на мгновение избежать его простаты, дать ему секунду почувствовать, что Оскар не обращает внимания на то место, которое Ландо хочет больше всего, заставляя его желать этого ещё сильнее. — Оскар, прошу, — умоляет Ландо, и, господи, он уже весь мокрый, чувствует, как течёт, пачкая простыни, его член сдавлен в ноющем ничто, из-за того положения, в котором Оскар его держит. — Пожалуйста. Но мольбы не достигают цели — Оскар всё ещё сознательно обходит то самое место, двигаясь скорее с целью подготовки, чем ради удовольствия, потому что сейчас он настроен помучить Ландо. — Оскар, прости, пожалуйста. Оскар довольно мычит, ждёт ещё секунду, а потом наконец-то нажимает в нужном месте и говорит: — В следующий раз, когда я спрошу, где ты посреди ночи, ты, блядь, ответишь. Даже если только чтобы послать меня нахуй. Ландо уже срывается на прерывистое дыхание, цепляется за простыни, как за спасение, старается удержаться, не провалиться в то состояние. — Да, прости, я обещаю, — лепечет он, тяжело дыша в подушки. И боже, он ведь не должен был сдаваться, какого чёрта он творит? — Ты чертовски напугал меня, понимаешь? — Прости, — Чёрт, чёрт, чёрт. — Я просто хотел узнать, жив ли ты еще, разве я много прошу? Ландо борется с туманом в голове, вытаскивает себя из этого ужасно нужного ему состояния. Но голос всё равно выходит почти беззвучным: — О, да, как будто ты вообще заметил, что я ушёл, учитывая, что все, что ты делаешь, это смотришь в свои книги, как будто ты еще не зн… зна…ешь, как работает твой дурацкий проект, и снова произносишь свою чертову речь в миллиардный, блядь, раз. — Не говори глупостей, я всегда замечаю, когда тебя нет, — спокойно отвечает Оскар, и в этот момент снова надавливает пальцем на простату, и Ландо срывается на стон. — Прости, что был на взводе, но я не могу с этим ничего поделать. Если тебя что-то не устраивает, жалуйся инженерному факультету. — Дело не в-ва. в этом, — заикается Ландо. — Ну, и что же тогда? — раздраженно спрашивает Оскар, и то, как он теперь надавливает, совсем не помогает Ландо сосредоточиться. — Если ты хотел внимания, то мог бы просто сказать об этом, и я бы сделал перерыв и отсосал тебе. — Я не х-хочу— Аргумент Ландо обрывается на полуслове, потому что Оскар вводит второй палец, не давая ему и секунды на адаптацию, позволяя вспыхнуть жжению, он знает, что это сводит Ландо с ума. И Ландо настолько теряется в ощущениях, что из него вырывается то, чего он говорить точно не собирался: — Я просто не хотел тебя донимать, ясно? О боже. Ландо ведь должен был избегать проблемы, но это явно не избегание, он не должен был этого говорить. Но уже поздно — слова вырвались наружу, и теперь он не может забрать их обратно. Оскар фыркает: — Ты бы меня не донимал. — Да, ну откуда мне было знать? — выкрикивает Ландо, не в силах контролировать громкость, когда ему приходится так сильно концентрироваться на поддержании работы мозга. — Не похоже было, что ты хочешь меня трахать, когда сидишь и в сотый раз сминаешь листок бумаги! — Я всегда хочу тебя трахать, идиот, — просто отвечает Оскар, вводя третий палец. Ландо издаёт сдавленный звук, всхлипывает в подушку, цепляется за простыни, чтобы хоть как-то удержаться. — Ты просто… Ты так занят. И ты уже несколько недель отстранённый, я тебя почти не видел, конечно, я думал, что ты больше не хочешь меня трахать, что еще я должен был подумать? — Я был отстранён, потому что не понимал, как, чёрт побери, это всё должно работать, если ты продолжаешь пытаться переспать с другими! — наконец говорит Оскар. — Но я не сплю с другими! — Но ты пытаешься! — Потому что я пытаюсь не мешать тебе, Оскар, чёрт по… — Ландо срывается на стон, когда Оскар давит на простату. Тогда Оскар тянется вперёд, запускает пальцы в волосы Ландо и дёргает. Ландо вскрикивает, жалобно стонет от острого жжения в коже, и он ничего не может поделать, когда Оскар тянет и усаживает его к себе на колени, бёдра раздвинуты поверх его, гравитация насаживает Ландо ещё ниже на пальцы Оскара. — Ты мне не мешаешь. Ландо скулит и извивается, но Оскар не позволяет ему пошевелиться, он не может пошевелить ногами, поскольку его бедра раздвинуты над бедрами Оскара, не может вернуться в безопасное место на простынях, поскольку Оскар удерживает его голову на месте за волосы, не может ничего сделать, кроме как сидеть там, полностью выставленный напоказ, чтобы Оскар увидел, что этот спор не дал ничего, разве что заставил Ландо признать то, в чем он не хотел признаваться, и что всё это нисколько не умалило отчаянного возбуждения между его ног. — Ну я думал, что мешаю. Потому что ты был мной раздражён. — Я не был раздражен тобой до того, как ты начал раздражаться мной. — Ну, мне показалось, что ты был раздражен! — Как? — спрашивает Оскар, звуча теперь не менее растерянно, чем Ландо, пока он вынимает пальцы, скидывая его обратно на кровать, Ландо лишь жалобно всхлипывает от пустоты внутри, когда Оскар переворачивает его, чтобы посмотреть в лицо. И эта зияющая пустота сейчас бьет вдвойне сильнее, потому что в груди у него болит, когда Ландо наконец признаётся: — Просто… Мне казалось, что я был для тебя обузой. Он не может смотреть на Оскара, он жует внутреннюю часть щеки, немного ёрзая под его взглядом, и внезапно вся эта грубость исчезает. И это должно бы помочь Ландо успокоиться, но вместо этого появляется пронзительная тревожность, которая сводит Ландо с ума. — Что? В его голосе чувствуется боль от того, что он причинил Ландо хоть каплю страдания, и это невыносимо, потому что это не вина Оскара, он не должен чувствовать себя виноватым, и именно поэтому Ландо собирался промолчать. И это всё так нежно, так резко контрастирует с тем, как Оскар только что его трахал, что от этого оно попадает точно в самую уязвимую точку в груди Ландо и жжёт в уголках глаз. — Ландо, детка, что? И как, скажите, он должен не сказать всё, что не должен был говорить, когда Оскар так ласково его об этом просит? — Ты никогда не просишь меня о сексе, всегда я прошу тебя. Я знаю, что я более нуждающийся, окей? — Ландо вдруг срывается в скороговорку, перед глазами всё плывёт. — Но когда я перестал просить, ты вёл себя так, будто тебе вообще всё равно, и я подумал, что ты, может, реально не хочешь меня больше трахать, и знаешь что, если не хочешь, то я бы очень оценил, если бы ты просто сказал это! — Конечно, я хочу тебя трахать, я прямо сейчас тебя трахаю. — Только после того как я специально довёл тебя до бешенства, чтобы ты схватил меня за ф-футболку, как будто ты не знаешь, что меня это- Блядь- заводит. — Я не думал об этом, когда схватил тебя, ладно? Прости. Я понял это уже потом. — Суть в том, что ты, наверное, хочешь трахать меня раз или два в неделю. А я — шесть раз в день. И- И- Оскар, пожалуйста, верни пальцы обратно, или я начну плакать. — Ты правда так думаешь? — спрашивает Оскар, одновременно закидывая одну ногу Ландо себе на плечо и снова вводя в него три пальца, как тот и просил, потому что, судя по всему, он патологически запрограммирован давать Ландо всё, чего тот только захочет, независимо от собственных желаний. Ландо ахает и выгибается на кровати, его руки цепляются за плечи Оскара, чтобы удержатся, пока он привыкает к растяжке, он зажмурился, чтобы ему хотя бы не пришлось видеть странное выражение лица Оскара. Ландо нужно несколько секунд, чтобы сосредоточиться и вспомнить, что он вообще хотел сказать, особенно с учётом того, как Оскар время от времени задевает простату, а потом нажимает чуть сильнее без предупреждения. Боже, иногда Оскар делает это невыносимо трудным для него, нажимая как раз тогда, когда Ландо собрался с мыслями, и рассеивая их все по ветру снова. — Это же правда, да? — выдыхает Ландо, его ногти царапают лопатки Оскара, когда тот нажимает в нужную точку. Ландо извивается под ним, потому что внизу всё мокрое от смазки, стекающей по животу, и, господи, ему так трудно думать, Оскар даже ещё не вставил в него свой член, а Ландо уже выжат. — Я, блядь, всё время хочу тебя трахать. Ты тупой? — Может, я и тупой! — хрипло выкрикивает Ландо, извиваясь, чтобы глубже вогнать пальцы Оскара, притягиваясь к нему ближе. — Потому что я не понимаю, если ты хочешь трахать меня все время, почему же ты этого не делаешь? — Не знаю, Ландо. Это странно. Я не знаю, как просто взять и попросить, — вздыхает Оскар. — Это правда тебя беспокоит? — Да, это беспокоит меня! Что в этом странного? — спрашивает Ландо, все еще тяжело дыша, потому что пальцы Оскара такие чертовски приятные внутри него, и спор нисколько этого не умаляет. — Я не знаю… Просто… Мне не так важно, чего хочу я. Мне важно, чего хочешь ты. Так что я не особо знаю, как вообще об этом говорить. — Ну, мне не все равно, чего ты хочешь! И я тебя знаю, я знаю, что ты иногда не умеешь заботиться о своих желаниях и потребностях и просить о том, чего хочешь, так что если ты не знаешь, как просить, может, просто не спрашивай. О боже. Это будет катастрофа. Оскар замирает на секунду. — Что? — Если тебе неловко спрашивать, то просто не спрашивай, просто возьми то, что хочешь, и трахни меня. — Прости, что? — переспросил Оскар очень вежливо, замедлив движения, и, боже, Ландо совсем не это хотел этим добиться, он жалобно извивается под ним, чтобы тот уже, блядь, продолжил, но Оскар только удерживает его бёдра, заставляя Ландо сосредоточиться и посмотреть на него, пока он говорит: — Я не могу так. — Можешь! Ты только что так сделал, и это было охуеть как возбуждающе, — выдыхает Ландо, ногти снова царапают плечи Оскара, и, господи, это, должно быть, больно, но Оскар лишь глухо стонет. — Ландо, это хреновая идея. — Он всё ещё не двигается. — Почему? — Потому что если я буду так делать, я просто не смогу остановиться, и мы реально будем трахаться по шесть раз на дню, потому что ты даже не осознаёшь, как ты выглядишь, Боже, я хочу трахать тебя, блядь, всё время. Если ему хочется заниматься сексом шесть раз в день, то Ландо и правда не понимает, почему его пальцы всё ещё, чёрт побери, не двигаются? — Но я хочу трахаться по шесть раз на дню! — Ландо. — Оскар, делай что-то своими блядскими пальцами, или клянусь Богом… Оскар раздраженно вздыхает, но возобновляет движения. — Знаешь что, сейчас никто не мыслит ясно, я думаю, хватит спорить. — Но- — Никаких но, — говорит Оскар, — Лежи спокойно и молчи. И, чёрт, Ландо не понимает, как у Оскара получается говорить таким тоном, от которого у него ноги подкашиваются, а вот просто попросить потрахаться не получается. Этот тон тут же усложняет Ландо задачу сосредоточиться и раздраженно спорить. — Я не хочу лежать спокойно и молчать. Оскар хмыкает, ловит его губу между своих, заставляя замолчать, его язык скользит внутрь. — Нет, пожалуй. Ты не можешь заткнуться и лежать спокойно, да? Ты всегда ноешь и извиваешься, мм? — Оскар, — всхлипывает Ландо, действительно извиваясь. И ему становится немного стыдно, потому что, чёрт, Оскар сказал всего пару слов, а Ландо уже почти не в себе. Всё то малое самообладание, что у него ещё было, сыплется быстрее, чем он успевает его восстанавливать, стоит Оскару начать говорить с ним вот так, и Ландо соскальзывает, а должен ведь держаться, должен сосредоточиться, но он просто не может. — Я е-ещё не договорил. — Что я только что сказал? — раздражённо говорит Оскар ему в губы, прежде чем перемещается к плечу и вгрызается в мышцу. Ландо может только выдохнуть сдавленно и откинуть голову, хотя это совсем не помогает, только подчёркивает давление от зубов Оскара. — Я не могу заставить тебя замолчать, пока не займу чем-нибудь твой рот, мои пальцы немного заняты, детка, но я могу помочь тебе лежать спокойно. Ландо жалобно стонет, когда Оскар собирает его запястья и прижимает их к матрасу над головой. — Оскар, б-бля. Нет-нет-нет, нельзя, Ландо не должен. Он моргает, отгоняет туман, старается зацепиться за хоть одну внятную мысль, но это как ловить дым — ничего не остаётся. Снова возвращается это бессмысленное, мягкое состояние, от которого Ландо должен был избавиться, не пускать его дальше, потому что если он сейчас отпустит контроль, то провалится слишком глубоко, и всё будет катастрофой. Оскар сгибает пальцы вниз, задевая простату Ландо, и довольно мычит на звук, который тот издаёт. Он сжимает запястья Ландо чуть крепче и просто говорит: — Или держи руки тут, или кончишь у меня от пальцев — и всё. Ландо отчаянно стонет, извиваясь под ним, и ему приходится сосредоточиться с нечеловеческим усилием, чтобы не пошевелить руками и сделать, как велел Оскар, потому что если он не даст ему свой член сейчас, Ландо, возможно, заплачет. Хотя он, может быть, всё равно заплачет, потому что это просто слишком, особенно то, как Оскар чертовски медленно смазывает свой член, наблюдая, как Ландо задыхается и изо всех сил пытается лежать спокойно. Он заставляет его ждать. Наконец он снова склоняется над Ландо, рука скользит по предплечью, пока не находит запястье и не прижимает его к кровати, одновременно вгрызаясь в шею, и Ландо чувствует на коже его удовлетворённую улыбку. — И вот теперь ты вдруг можешь быть хорошим мальчиком для меня, да? Блядь. — О, черт возьми, прекрати это! — внезапно отчаянно просит Ландо, пытаясь вырваться из хватки Оскара на своих запястьях, избавиться от зубов на своей шее, от этого тона, от этих отборных словечек, которыми Оскар бросается, словно пытаясь вывести Ландо из себя. — Что? Черт, прости, что не так? — Оскар тут же отпускает его, и, на самом деле, это совсем не то, чего хочется Ландо, хотя именно об этом он и просил. — Я думал, тебе это нравится? — Мне нравится, — простонал Ландо, тяжело дыша, пытаясь хоть как-то прийти в себя. — Эй, эй, Ландо, — бормочет Оскар и приподнимается, чтобы посмотреть на Ландо, который все еще извивается под ним, а Ландо даже не заметил как катятся слёзы, пока Оскар не смахнул пальцем каплю влаги с уголка глаза. — Что происходит? — Я пытаюсь не быть таким чертовски нуждающимся, ладно, Оскар? Я пытаюсь продолжать участвовать в этом, и это делает все чертовски сложным, — стонет Ландо, пытаясь незаметно вытереть слезы. Но Оскар не позволяет ему этого сделать, он просто осторожно поворачивает лицо Ландо к себе, положив руку ему на подбородок, чтобы он посмотрел на него. — Это потому, что из-за этого ты уходишь в себя? — Да, — стонет Ландо, извиваясь под ним, но в этом нежном хвате за подбородок есть что-то, от чего он просто не может скрыться. — Можем ли мы не говорить об этом, Оскар, пожалуйста? — Ландо, — вздыхает Оскар, раздраженно проводя рукой по лицу, прежде чем посмотреть на Ландо и сказать: — Мне нравится, когда ты в этом состоянии. Ландо замирает: — Нравится? — Да, детка, теперь-то ты уляжешься и позволишь мне сделать тебе приятно? — спрашивает Оскар, нежно беря запястья Ландо обратно в свои руки, и от этого дыхание Ландо ускоряется, а его мозг замедляется. — Но… Но я хочу сделать и тебе тоже хорошо, — возражает Ландо, потому что он не может просто лежать здесь и умолять, это не поможет Оскару. — О, поверь, мне хорошо. — Но- И тогда у Оскара появляется это по-настоящему тёплое, трогательное выражение, прежде чем он говорит: — Ландо, эй, посмотри на меня, детка. Ландо смотрит на него, прикусывая щеку, а в уголках глаз снова жжёт, и он ничего не может сделать, кроме как признаться: — Мне страшно. — Что? — Оскар мгновенно отпускает его запястья, берёт лицо в ладони, широкими, надёжными ладонями, которые отдают успокаивающим теплом на коже. — Эй, эй, всё в порядке. Мы не обязаны продолжать, если ты не хочешь. Что случилось, малыш? Почему тебе страшно? С тем, как он держит его лицо, Ландо не может отвести взгляд, и слёзы текут уже по-настоящему, и Ландо начинает плакать по-настоящему. — Я просто… Это слишком, Оскар. Я слишком. Вот в чём вся, блядь, проблема, да? Я просто весь слишком. Лицо Оскара становится невыносимо мягким, между бровей появляется морщинка. — Эй, эй, эй, нет. Ландо, ты не слишком, ты никогда не был слишком, детка, мне нравится, какой ты нуждающийся. Ландо закусывает губу. Он не может сказать, что совсем не верит Оскару, но и не до конца убеждён, поток торопливых мыслей не останавливается: — Но я бесполезный в постели, и это раздражает, это очень странно, и вообще из-за этого шесть человек со мной расстались. — Что? Ну, тогда шесть человек действительно чертовски глупы, потому что ты не бесполезный, это не раздражает и это не странно. — Оскар, — спорит Ландо. — Эй, слушай, может, это просто не было для кого-то их вещью в постели, Ландо, но это не делает это чем-то плохим. — Откуда ты знаешь? — Потому что это моя вещь. О. Ландо прикусывает щёку изнутри. — Правда? — Да, Ландо. Мы не обязаны этим заниматься, если ты не хочешь. Но, пожалуйста, не избегай этого только потому, что тебе кажется, будто ты — слишком. Потому что ты не слишком. Ты идеальный. Ландо, наверное, должен бы уже перестать плакать по этому поводу, но Оскар продолжает аккуратно вытирать с его щёк новые слёзы, пока говорит. — Понимание того, что тебе хорошо, заставляет меня чувствовать себя хорошо. О. — О. — Да, — говорит Оскар так, так нежно. — Я просто… я хочу заботиться о тебе, понял? Ну конечно Оскар хочет о нём заботиться. Если есть кто-то, кому Ландо мог бы доверить себя вот в таком состоянии, то это Оскар. Ландо выдыхает. — Да?. — Конечно. Ты же мне позволишь? Пожалуйста. Ландо кивает, мозг затуманивается, и на этот раз он не сопротивляется, просто выдыхает: — Да. Хорошо. — Вот так, детка. Хороший мальчик, — шепчет Оскар, касаясь губ Ландо в лёгком поцелуе, прежде чем переместиться к его челюсти, рука снова удерживает запястья на месте, и, чёрт, это так хорошо. — Вот так, уже лучше, правда? Легче? — Да, — выдыхает Ландо, он кивает и поворачивает голову, чтобы дать Оскару больше доступа до челюсти и шеи. Свободная рука Оскара скользит вверх по животу, по напряжённой груди Ландо, касается соска и ключицы, прежде чем остановиться на шее, пальцы раскинуты от плеча до угла челюсти, ладонь лежит так, чтобы ощущать, как у Ландо дергается кадык, когда он глотает, а большой палец прижат к пульсу. Ландо всхлипывает и поднимает подбородок, обнажая шею. — Чёрт. Оскар одобрительно мычит. — Ты такой красивый, детка. Такой красивый, когда в этой милой головке больше нет ни одной мысли. Тебе не нужно думать. Нужно просто лежать и быть красивым для меня. Рука Оскара не двигается на уязвимой, мягкой коже на горле, не давит, но и не отстраняется. Она просто там, и в этом есть что-то такое, от чего Ландо чувствует себя так, будто он принадлежит Оскару. Будто Оскар отвечает за него, когда он такой, будто он думает за них обоих, заботится о них обоих. — Ты сводил меня с ума, пытаясь не войти в это состояние, ты знал? А я только и пытаюсь заставить тебя это сделать, — бормочет Оскар, целуя шею Ландо, слегка покусывая между разговорами. Член Ландо до сих пор пульсирует и течёт на живот, образуя настоящую лужицу предэякулята, он весь на взводе и держится уже не первый десяток минут, но даже не думает о том, чтобы коснуться себя, если Оскар захочет, он скажет. — Оскар, пожалуйста? — просит Ландо, чтобы Оскар наконец вошёл, потому что он больше не выдерживает. — Да, детка, сейчас ты всё получишь, — шепчет Оскар, двигаясь, чтобы исполнить обещание. Ландо издаёт жалобный звук, когда рука Оскара покидает его горло, но его звук сразу перебивает стон, потому что Оскар наконец-то выпрямляется, подталкивая Ландо обхватить его талию ногами. Оскар замирает и просто дышит в рот Ландо. — Я думал, тебе не нужно говорить, как великолепно ты выглядишь, но, похоже, нужно, хм? Ландо хнычет: — Оскар, пожалуйста. — Посмотри на себя, послушай себя, и ты думаешь, что ты мне не понравился бы таким, ты думаешь, я не хотел тебя таким все это время? — Пожалуйста, трахни меня, Оскар, пожалуйста, — умоляет Ландо, тщетно пытаясь притянуть Оскара к себе ногами, а руки цепляются за пустоту, пока Оскар давит на его запястья. Оскар даёт ему ещё одну секунду, а потом, наконец, сжалившись, входит полностью. Ландо пронзительно стонет, тяжело дыша, когда Оскар останавливается глубоко внутри него так, как никогда до этого. Оскар, потому что он знает Ландо лучше, чем он сам себя, находит момент, чтобы переплести их пальцы, соединяя свои с обеими руками Ландо, чтобы он всё ещё не мог двигаться, но мог держаться за Оскара. — И в чём вообще был твой аргумент? Ты хочешь, чтобы мне тоже было хорошо? Как будто мне не хорошо, когда ты перестаёшь думать хоть на секунду, — бормочет Оскар в губы Ландо, вдыхая с ним один воздух. Ландо хнычет и выгибается вверх, чтобы Оскар начал двигаться. — Двигайся, пожалуйста, двигайся. Оскар подчиняется, двигаясь размеренными толчками, которые попадают прямо по простате Ландо. Он стонет, поднимает голову за поцелуем, и, конечно, Оскар целует его, поглощая все звуки Ландо, все его стоны от того, как глубоко он внутри, снова и снова наполняет его. Оскар ещё несколько раз прикусывает губу Ландо, прежде чем прошептать: — Мне не нужно, чтобы ты что-то делал, детка. Ты прекрасен, когда просто лежишь и умоляешь меня. Ты такой идеальный. Ландо выгибается навстречу Оскару и издает хриплый звук прямо в горло Оскара. — И если мне нужно, чтобы ты что-то сделал, я просто скажу тебе, и ты сделаешь это для меня, не так ли? Ландо издаёт беспомощный стон в знак согласия, с каждым толчком пытаясь притянуть Оскара ещё чуть глубже, и Оскар помогает ему, держа руку на бедре и подтягивая его к себе ещё ближе. — Да, ты бы сделал всё, что я захочу, позволил бы мне иметь тебя так, как я захочу. Ландо кивает в бреду, потому что, конечно, он бы сделал, он бы сделал всё, о чем сейчас попросит Оскар. — Что бы ты ни захотел, когда бы ты ни захотел, я всё сделаю, — мямлит он. — Да? Даже не хочешь, чтобы я спрашивал? — Нет, просто трахай меня, — лепечет Ландо. — Блядь, детка, ты даже не представляешь, насколько это возбуждает, — шепчет Оскар, в этот раз входя чуть резче, и Ландо срывается на глухой, надрывной стон. — Блядь, Оскар, да, вот так, сильнее, пожалуйста, — умоляет Ландо, извиваясь под ним, чтобы получить ещё. Оскар подчиняется, двигается жёстче, приглушённо постанывая. — Тебе нравится? Ландо отчаянно кивает. — Да, да, пожалуйста, ещё, не останавливайся. И Оскар не останавливается, он сохраняет стабильный ритм глубоких, сильных толчков, от которых у Ландо дыхание перехватывает, несмотря на то, какое оно тяжёлое, он только и может издавать пронзительные, срывающиеся стоны. — Оскар, ты можешь- Я хочу- Твою руку- — Руку? Что ты хочешь, детка? — Верни её? — просит Ландо, поднимая подбородок, показывая, чего он хочет. — Конечно, детка, — говорит Оскар и кладет руку обратно на горло Ландо, где он и хотел. — Тебе это нравится? — Да, — выдыхает Ландо. В этот момент Ландо не в состоянии контролировать свои движения, чтобы поцеловать Оскара как следует, но Оскара это, похоже, вполне устраивает, потому что вместо этого он наклоняет голову Ландо лёгким движением большого пальца и вцепляется в его шею, утром у Ландо останется множество засосов. — Оскар, — выдыхает Ландо. — Пожалуйста, я так близко. — Да? — Оскар дышит ему в шею. Ландо кивает, всё ещё цепляясь за руку Оскара, их пальцы всё так же переплетены. — Пожалуйста, мне нужно- мне нужно…» Оскар смотрит на него, и Ландо, задыхаясь, извиваясь на его члене, зажмуривается под весом этого взгляда. — Тебе нужно, чтобы я разрешил тебе кончить? — тихо спрашивает Оскар, понимая о чём его просят. Ландо отчаянно кивает, хныча. — Пожалуйста. — Да? Посмотри, какой ты хорошенький для меня, слишком хорошенький, чтобы что-то сделать без моего приказа, не так ли? — Оскар, прошу. Оскар даёт ему ещё секунду, входит до самого конца ещё один раз, прежде чем его пальцы на шее Ландо слегка сжимаются, и он шепчет: — Давай, малыш, кончи для меня. Ландо стонет и выгибается, когда, наконец, достигает оргазма, а Оскар удерживает его, не отпуская руки, вторая рука медленно дрочит ему, пока Ландо не проходит через пик. Кажется, это длится вечно, этот подъём, это состояние, и Ландо чувствует всё и сразу: давление Оскара внутри, его дыхание у шеи, его жар по всему телу, пот между ними, крепкая хватка за руку, натяжение в мышцах, горячая сперма, вытекающая на живот. А потом, внезапно, Оскар тоже кончает, заполняет его изнутри, и Ландо стонет и выгибается к нему, пытается быть ближе, ближе, ещё ближе. Оскар обхватывает его, прижимает к себе, и на миг Ландо кажется, что они сливаются в одно целое. Он его не отпускает ни на миллиметр, Оскар продолжает держать его вот так, настолько близко, что Ландо уже не чувствует, где заканчивается он сам и начинается Оскар. Он отпускает его только тогда, когда все мышцы в теле Ландо полностью расслабляются, и он превращается в жидкость в объятиях Оскара. Он отпускает руки Ландо, которые он все еще сжимал над своей головой, и Ландо издает жалобный звук, лишь немного приглушённым поцелуем Оскара в челюсть. Ландо не может сдержать жалкий вой, который он издает, когда Оскар пытается выйти из него. — Нет, нет, нет. — Прости, прости, — шепчет Оскар и замирает. Ландо обхватывает его за плечи, притягивает обратно к себе. — Останься внутри? Пожалуйста? — Конечно, малыш. Всё, что ты хочешь, — соглашается Оскар, целуя следы слёз на щеке Ландо. Ландо, своими недавно освобожденными руками, притягивает Оскара лечь с ним, и Оскар не отказывает ему, ложится прямо на него, куда Ландо тянет его, позволяя Ландо обнять себя и вдыхать запах волос Оскара. Оскар целует пару раз в то место, где челюсть Ландо переходит в шею, а потом просто прячет лицо в этом изгибе и вздыхает. Ландо всё ещё парит, в тумане эйфории. Он не знает, как долго остаётся в этом состоянии, но Оскар не шевелится, просто остаётся рядом, ровно там, где Ландо его и держит, позволяя ему парить вот так. Его ладонь медленно, почти невесомо скользит по остывающей коже вдоль бедра, талии, рёбер. Медленно, плавно, нежно. Он то и дело прикасается губами к шее Ландо с лёгкими поцелуями, снова и снова. Ландо наклоняет голову, чтобы дать ему больше пространства, позволяя ему мягко водить губами от плеча до челюсти. И боже, как это приятно, как он просто позволяет Ландо оставаться в этом пространстве, здесь, где ему тепло и безопасно. Долгое время у Ландо в голове нет ни одной связной мысли, может, проходят минуты, может, часы, но Оскар его не торопит, просто остаётся рядом столько, сколько Ландо нужно, даже когда за окном давно за полночь. Его мозг медленно возвращается, постепенно начиная функционировать. Но первая мысль, которая приходит в голову Ландо — «блядь». Первая мысль о том, что Ландо не знает, как это произошло, но он облажался. То, как Оскар только что его трахал, то, как он держал его за руки, то, как он находился ровно там, где он был нужен Ландо, то, как он заботился о нём, это всё сводит с ума голову, тело и душу Ландо, это уже не просто… Это уже не просто секс. И, может быть, это давно уже не просто секс, и Ландо не знает, в какой момент всё изменилось. И вдруг он не понимает, что, чёрт возьми, он делает. Но Оскар здесь. Он держит Ландо. А Ландо не может его отпустить. — Ты в порядке, детка? — тихо спрашивает Оскар. В его «детка» есть что-то такое, от чего у Ландо одновременно сжимается живот и раздаётся пронзительный визг в голове. Но он не в состоянии сейчас думать об этом логически. Он кивает. Оскар приподнимается, чтобы взглянуть на него, его волосы растрёпанны, он просто смотрит чтобы убедиться, что Ландо правда в порядке. Дыхание Ландо сбивается от той маленькой морщинки между бровей, от этой мягкой тревоги, от того, как Оскар всегда старается убедится, что с ним всё хорошо. Господи, он всегда так делал? Это всегда казалось таким интимным? Более интимным, чем сам секс? — Я в порядке, — выдыхает Ландо, весь ошеломленный и растерянный. Оскар выдохнул и снова прижался к шее Ландо, тихо пробормотав: — А мы в порядке? И это заставляет сердце Ландо сжиматься в легкой панике, потому что они обязаны быть в порядке. — Да. Пожалуйста. Я хочу, чтобы были в порядке. Мне нужно, чтобы мы были в порядке. — Мы в порядке. — Ладно. — Ладно, — повторяет Оскар. Ландо мычит. — Ты имел в виду то, что сказал? — М? — О том, чтобы не спрашивать? У Ландо перехватывает дыхание. — Да. Оскар вздыхает. — Ладно. — М? — Я не буду спрашивать, но у меня есть одно условие, если мы собираемся теперь делать это вот так. — Какое? — Я хочу стоп-слова. Особенно если ты снова уйдёшь в себя — мне нужно, чтобы были стоп-слова. Страшно, давать этому имя, говорить об этом вслух. Но Оскар рядом, и нет места в мире, где Ландо был бы в большей безопасности, чем в его объятиях. — Ладно. — Знаешь систему светофоров? — Да, с цветами? Зеленый — хорошо, желтый — притормозить или что-то поменять, а красный — остановиться? — Да, именно, — соглашается Оскар. — Окей. — Отлично, значит, всё у нас в порядке, всё хорошо, — говорит Оскар с облегчением, напряжение спадает с его плеч, когда он успокаивается. Прошло уже какое-то время, пот и сперма начали остывать на коже, и становится очевидно, что скоро это начнёт доставлять дискомфорт. Ландо, должно быть, заёрзал от неудобства или что-то в этом духе, потому что Оскар сразу замечает это и спрашивает: — О, эй, мне выйти? И только тут до Ландо доходит, что весь этот разговор они вели, пока член Оскара всё ещё был внутри него. Он тихонько всхлипывает. — Мгмм. Оскар гладит его по волосам, успокаивающе, и, наконец, выходит и, чёрт, какая же пустота внутри сразу. — Прости, прости, — шепчет Оскар с сочувствием. Ландо снова издаёт какой-то звук. — Боже, мне бы в душ, — бормочет Оскар. Он приподнимается, по-видимому, собираясь встать. Но Ландо ещё не готов отпускать его. — Подожди. Можно я… — М? — Можно я с тобой в душ? — спрашивает Ландо, всё ещё держась за плечи Оскара, надеясь, что так будет понятно, что он не хочет, чтобы его отпускали. Оскар смотрит на него несколько секунд, словно немного удивлен, и на мгновение Ландо боится, что он скажет, что это странно, но затем Оскар просто мягко улыбается и говорит: — Да, конечно. Ландо отгоняет желание притвориться, что он не такой уж и нуждающийся, раз Оскар дал понять, что его это устраивает, и говорит: — Кайф. Тогда неси меня. — Иногда ты бываешь бесполезен, — говорит Оскар, но улыбается, поднимая Ландо. Ландо тихо смеётся и даже не пытается спорить, просто даёт Оскару нести себя в ванную, позволяет ему придерживать его за бедро, когда он ставит его на ослабшие ноги и тянется включить воду, не отходя, чтобы они оба не попали под первый ледяной поток. Разве Оскар всегда так делал? Ландо не жалуется, особенно не тогда, когда Оскар всё ещё держит почти весь его вес, позволяет ему облокотиться, придерживает его, когда они оба заходят под воду. Он ворчит что-то о миллионе средств для волос Ландо, но всё это звучит неубедительно, потому что говорит он с тем самым мягким, после-секс-тоном и сам же берёт все эти баночки, чтобы втирать их в кудри Ландо по его указаниям. Это чересчур приятно, чтобы парировать, и Ландо просто обвивает его руками за талию. Боже, это так просто, этот стеб. Это как мышечная память. Все в Оскаре — это мышечная память до такой степени, что Ландо даже не обращал внимания на то, что они делают. И когда, наконец, приходится выйти из душа и вытираться, Ландо сам не понимает, почему внутри такая тоска, почему даже сейчас, когда разум снова включился и не осталось этой острой послесексуальной нужды, так тяжело отпускать Оскара. Они оба заканчивают свои дела в ванной и расходятся. Ландо прикусывает язык, когда Оскар уходит к себе одеваться. Потому что это странно. Так что он молчит, идёт в свою комнату, наносит крем на кудри и промакивает полотенцем волосы, стараясь не думать слишком много, когда ложится в кровать и выключает свет. Наверное, теперь он точно уснёт. Почти полночь, его только что качественно оттрахали, должно быть, идеальное сочетание, чтобы вырубиться, а вместо этого он ворочается и не может найти удобное положение. И он точно знает, почему. Потому что он всю последнюю неделю спал с Оскаром в одной постели, выдумывал любые предлоги, чтобы это продолжалось, и избегал размышлений о том, зачем ему вообще это надо. Он не собирается снова пробовать музыку. Ландо стонет, переворачиваясь на спину и уставившись в потолок. Он ведёт себя как идиот. Оскару, наверное, нужно побыть одному, Ландо должен дать ему это пространство. Но он, черт возьми, не может уснуть, а Ландо действительно хочет спать, он так сильно хочет спать, но он хочет спать, ощущая успокаивающую тяжесть руки Оскара, прижимающей его к своей теплой груди, вдыхая запах свежевымытой, черт возьми, кожи Оскара, как одержимый. Ну, Оскар только что сказал, что его не смущает, что Ландо такой нуждающийся. Так что к чёрту всё. Он сбрасывает одеяло, тихо выходит из своей комнаты, решив, что, может, Оскар уже спит, и он просто повторит вчерашнюю схему — залезет к нему, потом вылезет до того, как тот проснётся, и никто ничего не узнает. Но этот план летит к чертям, когда он в темноте буквально врезается в стену по имени Оскар. Ландо подпрыгивает и вскрикивает: — Господи Иисусе, Оскар, что ты тут делаешь? — А ты? Ландо едва может разглядеть его лицо в тусклом свете луны, слегка пробивающемся сквозь занавески окон в их комнатах, достигая коридора через открытые двери. — Ничего. — Ну, я тоже ничего не делаю. — Отлично. — Ладно, — соглашается Оскар. Но Оскар не двигается, и Ландо тоже, потому что не может придумать внятную отговорку, зачем он вообще стоит в коридоре. Ландо вздыхает и поддается искушению поиграть с краем рубашки Оскара. — Ландо. — Оскар. — Ландо. Ландо наклоняет голову, чтобы попытаться разглядеть черты лица Оскара, но всё же трудно понять, о чем думает Оскар, поскольку темнота скрывает его выражение. — Это было бы странно… — начинает Ландо. — Если бы я сказал, что мне трудно спать без тебя? Раздаётся почти неслышный короткий вдох Оскара и пара секунд тишины. Он откашливается. — Может ли это быть страннее, чем мой член в тебе? Да. — Нет. — Тогда это не странно. Это очень странно. — Хорошо, это не странно. — Выдыхает Ландо. — Хорошо. — Отлично. — Рад, что мы это прояснили, — обыденно говорит Оскар. — Мгмм, — отвечает Ландо. Они всё ещё стоят посреди коридора, и всё это до ужаса нелепо. Ландо цепляется за этот маленький кусочек Оскара, за ткань его футболки, и боится попросить большего, потому что Оскар и так уже дал ему сегодня слишком много. Ландо не может сдвинуться с места. Но потом Оскар, потому что он всегда знает, что Ландо нужно, просто вздыхает и тихо говорит: — Иди сюда. А потом он подхватывает Ландо на руки, прижимает к себе, и Ландо остаётся только обвить его плечи и облегчённо вздохнуть, пока тот несёт его обратно в комнату. Ландо даже не смеётся, когда Оскар роняет его на кровать, и Оскар тоже не смеётся, потому что это почему-то совсем не смешно. Это должно было быть смешно. Но это не смешно, не легко и не по-дружески, когда Оскар заползает следом, притягивает Ландо к себе, прижимает к груди, позволяя ему устроиться головой у него на сердце, а потом они сплетаются ногами, Ландо натягивает на них одеяло, и Оскар выключает лампу у кровати. Оскар ничего не говорит. Ландо ничего не говорит. Сердце Оскара бьётся чуть быстрее обычного, Ландо отчётливо это слышит, прижавшись ухом к его груди. Может, из-за того, что тот нёс его. А может, дело в чём-то другом, в этом странном напряжении между ними, но биение сердца ускоренное. Ландо даже не заметил, в какой момент он начал понимать, каким должно быть сердцебиение Оскара. Это наваливается внезапно, как удар кирпичом по голове, как картина, которая вдруг становится ясной, если смотреть на неё под правильным углом. Вот так, лежа у Оскара на груди в темноте, слушая это до боли знакомое биение сердца. Он не может перестать тянуться к Оскару, не может начать новые отношения, потому что не хочет, ему не хочется трахаться с кем-то ещё, не хочется спать в чужой постели, не хочется узнавать, как звучит чужое сердце. О, да, Ландо облажался окончательно и бесповоротно. Он полный идиот, как ему все и говорили. Потому что он влюбился в Оскара. И, блядь, Ландо пропал окончательно.