Casual

Когда Оскар просыпается, Ландо уже не спит и смотрит на него, пока тот моргает, приходя в себя. Ноги Ландо всё ещё переплетены с его, рука лежит на талии Оскара, рассеянно теребя край его футболки, но взгляд упрямо прикован к лицу Оскара, а между бровей небольшая складка, будто он его изучает. Ландо совсем не силён в изучении чего либо, поэтому Оскар немного обеспокоен: вдруг у него сейчас мозг сломается. — Уф, привет, — говорит Оскар, хмурясь в замешательстве. — Привет. — Ты в порядке, чувак? Ландо отвечает с секундной заминкой, и голос у него звучит на несколько тонов выше обычного: — Ага. Что бы это ни было, по крайней мере, оно отлично отвлекает от того, насколько глубоко Оскар вчера сам себя закопал, потому что об этом можно будет запаниковать чуть позже. — Ты странно себя ведёшь. — Я не веду себя странно. — Ты ведёшь себя очень странно. — Разве тебе не нужно зациклиться на своем проекте? Оскар тут же стонет и с трагическим вздохом падает обратно на Ландо, потому что почему бы и нет? — Да, — бормочет он ему в шею. — Через минутку. Ландо ничего не говорит, даже не двигается какое-то время, вероятно, потому, что не знает, как справиться с явным отвращением к самой жизни, которое сейчас исходит от Оскара, а затем он просто обнимает его и запускает руку ему в волосы, чтобы почесать голову. Оскар довольно вздыхает и серьёзно задумывается, не остаться ли ему вот так и не уснуть ли прямо сейчас, игнорируя все проблемы. Ландо в это утро необычно молчалив. Он не говорит ничего в течение, наверное, нескольких минут, пока Оскар дремлет и откладывает момент, когда надо будет встать и покинуть этот тёплый кокон из одеяла и Ландо, но потом всё же решается, звуча как-то уязвимо: — Эй, Оск? Оскар поднимает взгляд, нахмурившись, пытаясь прочесть выражение его лица. На секунду кажется, будто Ландо хочет сказать что-то важное. Оскара охватывает паника, ведь вдруг он облажался, и они на самом деле не решили проблему прошлой ночью, но затем Ландо прочищает горло и говорит: — Ты ведь всё ещё поедешь ко мне на каникулы? И с этими словами странная нотка в его голосе исчезает, и Оскару остаётся гадать, было ли это просто плодом его воображения. — Да. Если ты хочешь, чтобы я поехал. — Ага. Моя мама сказала, что ты обязан. -Оскар всё ещё лежит на Ландо всем весом, так что он буквально ощущает, как Ландо расслабляется под ним. Он даже не осознавал, насколько напряжённым тот был. Он не уверен, беспокоит ли Ландо что-то еще, был ли на самом деле этот краткий момент, когда Ландо хотел ему что-то сказать, но он отвлекается от размышлений, когда Ландо продолжает. — Сав и Оливер тоже приедут, так что ты познакомишься с моими племянницами. С Фло и Циской тоже. Оскар уже бывал дома у Ландо несколько раз, так что с его родителями знаком, но никогда ещё — когда там были и его братья с сёстрами. Может, Ландо просто немного нервничает из-за этого. — Мне придётся знакомиться со всей семьей? — Ну да. Ты же когда-то должен был это сделать. А может, Оскар действительно всё выдумал насчёт той уязвимости в голосе. Он не успевает поразмышлять об этом подольше, потому что внезапно его мозг словно тормозит с визгом, осознавая, о чём они вообще говорят. Потому что, о боже, через пару недель ему предстоит встретиться со всей семьёй Ландо сразу. И он будет смотреть в глаза его матери, зная, что он был внутри её сына. Чёрт.

***

Оказывается, Оскар и его группа вовсе не такие уж идиоты, которые не достойны инженерного диплома личности, какими их рисовал мозг, измученный стрессом, потому что защита проекта проходит вполне нормально. Всё заканчивается так быстро, что он даже не понимает, зачем все так нервничали, но так всегда бывает, когда стресс накапливается, а в самый важный момент Оскар совершенно ничего не чувствует. Он мог бы сэкономить себе кучу бессонных ночей, если бы просто не переживал. Так происходит каждый раз, но Оскар так ничему и не учится. Сбросив этот груз с плеч, он теперь может полностью отдаться панике по поводу всего, что произошло вчера. Потому что… блядь. Это странно. Странно, насколько он ужасен в том, чтобы притворяться, будто не без ума от Ландо. Странно, что Ландо, похоже, этого не замечает, а может это потому что Оскар всегда вёл себя вот так, всегда хотел заботиться о Ландо и давать ему всё, чего тот пожелает. Но всё равно странно, как Ландо просто позволяет ему это делать, а сейчас даже больше чем раньше. Странно, как Ландо позволяет Оскару таскать его на руках, мыть ему волосы, забирать его в постель — и всё это вроде бы не про секс, но и не совсем про дружбу. Странно, как Оскар не может уснуть без Ландо. И как Ландо не может уснуть без него. И они делают вид, будто это нормально. И странно, как всё это должно было быть просто сексом. Но их ссора была не только об этом. Она была о всех этих маленьких вещах, что переплетаются с сексом, и, чёрт, блядский секс. Секс — это, наверное, самое странное из всего, потому что, Господи Боже. Это реально странно, насколько Ландо отключается, когда Оскар делает всё правильно, и насколько всё это для него на самом деле было чувствительной темой, хотя он тщательно скрывал это. Какой это уязвимый кусочек, и как он просто отдал его Оскару, будто это не нечто хрупкое. Он просто отдал всё. Просто позволил себе отпустить все тормоза, когда Оскар пообещал позаботиться о нём. Просто доверился Оскару настолько, что сказал не спрашивать, а просто брать. И у Оскара от этого немного плавится мозг, от всего этого. Потому что, боже, он может сделать всё. Он может трахнуть Ландо в любой момент, прижать к стене, к кровати, к дивану, к кухонной столешнице, когда угодно. Может просто взять, как захочет, и Ландо это понравится. Всё выходит из-под контроля, и Оскар уже не может себя сдерживать. И именно поэтому Оскар так не хотел начинать просить о том, чего хочет, потому что теперь он не может остановиться. Он знает, что хочет больше, чем Ландо готов дать, и когда-нибудь он упрётся в тупик, и Ландо разобьёт ему сердце. Все выходит из-под контроля гораздо быстрее, чем Оскар может это остановить, все ускользает сквозь пальцы слишком быстро, чтобы успеть словить. И Оскар всегда знал, что, скорее всего, все закончится именно так, но это не значит, что глубина этой могилы и тиканье часов, отсчитывающих время до неизбежно разбитого сердца, не пугают его. Но знаете что? Пошло оно. Если «брать, что он хочет» значит «давать Ландо то, что он хочет» — то плевать. Потому что всё уже вышло из-под контроля, с того самого момента, как Оскар, как дурак, на всё согласился. Так что, может, он просто позволит всему этому быть странным, позволит всему выйти из-под контроля. Может быть, он просто позволит себе трахать Ландо, когда и где захочет. И, может быть, он также позволит себе спать в одной кровати с Ландо столько, сколько ему будет позволено, и смотреть на его спящее лицо так часто, как представится такая возможность, может быть, он просто позволит себе поцеловать Ландо в лоб, помыть ему голову и засунуть свои пальцы в его волосы, может быть, он позволит себе поехать домой к Ландо и познакомиться с его семьей. Может, он просто позволит себе быть безнадёжно и безвозвратно влюблённым в Ландо, а там будь что будет. Сердца созданы для того, чтобы их разбивали, и если уж его должно было разбиться, то Оскару стоило бы позаботиться о том, чтобы оно разбилось как следует. Поэтому, когда он возвращается в квартиру и видит, как Ландо что-то явно портит на кухонной плите, Оскар просто стоит там, наблюдает и думает о том, как чертовски сильно он его любит. — О, привет, — говорит Ландо, замечая его. Он отходит в сторону, явно пытаясь прикрыть бардак на плите. — Как прошла презентация? — Всё хорошо прошло. — О, отлично, — отвечает Ландо, голос у него немного напряжённый, скорее всего из-за того, что он пытается скрыть, чем занимался. Когда Оскар заходит на кухню, он почти спотыкается о худи, брошенное прямо посреди пола там, где кто-нибудь обязательно споткнётся. Ландо виновато морщится. — Подними это, — вздыхает Оскар, по привычке, и в его голосе так много нежности. Ландо хочет что-то сказать, но сегодня Оскар не даёт ему даже открыть рот, чтобы в очередной раз соврать своё «Щас, через минуту», просто встает перед ним, притягивает к себе за талию и целует. Ландо издает пронзительный писк, который, честно говоря, до ужаса милый. И уже через секунду он буквально тает в Оскаре, и, о боже, это станет привычкой — ужасной и чудесной одновременно, Оскар знает наверняка. Ландо выдыхает в его губы и приоткрывает рот, впуская язык Оскара, обвивает его плечи руками, запускает пальцы в волосы, цепляется, наклоняет голову как надо, будто по инстинкту. Он уже возбуждён, Оскар чувствует это у себя на бедре. — Всё в порядке? — шепчет Оскар, чтобы убедиться. — Д-да, — заикается Ландо, и этого более чем достаточно, чтобы понять, насколько ему нравится, он сам тянется за поцелуем и шепчет в губы: — Зелёный. Оскар улыбается в губы Ландо, подмечая простоту использования системы стоп-слов. С Ландо всегда всё так просто, если они просто позволяют им быть таковыми. Оскар дарит ему последний нормальный поцелуй, а затем запускает руку в волосы Ландо и тянет его голову набок, чтобы добраться до его шеи. Ландо начинает дышать чаще, сжимает и разжимает кулак в волосах Оскара, подставляет шею, давая полный доступ. Через плечо Ландо Оскар замечает бардак, оставшийся на плите, возможно, это была попытка приготовить болоньезе. Фарш всё ещё почти заморожен, сверху навалены все остальные ингредиенты, без масла и даже без воды. Похоже, кулинарный метод Ландо — просто прочитать список ингредиентов, закинуть их в кастрюлю, включить плиту и надеяться, что еда приготовится сама. Сердце Оскара сжимается от восторга. — Это должно было быть болоньезе? — спрашивает Оскар, продолжая целовать Ландо в шею, оставляя засосы. — Ага, — выдыхает Ландо, издавая тихий звук, когда Оскар чуть вгрызается в кожу. — Прости. Оскар вгрызается чуть сильнее, чтобы точно остался след, в какой-то нелепой надежде, что весь мир его увидит и поймёт: Ландо уже не нужен никто другой, его и так очень хорошо трахают. — Я потом всё исправлю, — бормочет он нежно в шею, одновременно выключая плиту. — Но я хотел быть… — Ландо задыхается. — Хотел быть полезным и- и приготовить ужин. Боже, какой он милый, когда заикается, такой растерянный, смущённый. — Ты поможешь со спагетти. — Но я хотел приготовить настоящий ужин, чтобы тебе не пришлось, после этого твоего проекта. Он снова такой милый и внимательный. Боже. По крайней мере, Оскар уже целует его из-за этого. — Ты не умеешь готовить настоящий ужин. — Умею. Я много чего умею готовить. Ландо умеет готовить ровно три вещи: рис, лапшу и жареную курицу. И то, если не забудет, что поставил сковородку на плиту, и пожарная сигнализация не включится снова. И Оскар каждый раз обожает его за это до безумия. — Не болоньезе. — Да, ладно, не болоньезе, — огрызается Ландо, сбивчиво дыша. — Отстань уже. Оскар заставляет его замолчать поцелуем и, наклонившись, подхватывает его под бёдра. Ландо сдавленно вздыхает и быстро подпрыгивает, обвивая его талию ногами. Оскар несёт его в спальню Ландо, потому что сегодня очередь его простыням быть испорченными. Даже когда они были в ссоре, они как-то без слов начали чередовать, в чьей комнате спят, и сегодня очередь Оскара. Ландо отскакивает на кровати, когда Оскар его бросает, тяжело дыша. На секунду Оскару кажется, что Ландо смотрит на него как-то по-другому, с широко распахнутыми глазами, будто видит впервые. Но мысль тут же вылетает из головы, когда Ландо тянет его обратно вниз и вновь приникает к губам. Оскар устраивается сверху, оседлав его бёдра, и пытается превратить сумбурный поцелуй во что-то более плавное — больше языка, меньше зубов. Ландо сегодня в отчаянии, ведет себя так, будто Оскар не трахал его прошлой ночью, его руки повсюду, то дергает Оскара за рубашку, то дергает его за волосы, то обхватывает его ногой, прежде чем передумать, пытается ускорить все происходящее, но на самом деле, как обычно, просто замедляет ход событий. Оскар устало вздыхает. — Прекрати. — Мм? — Ты стараешься сосредоточиться и всё контролировать, а мне не нужно, чтобы ты сосредотачивался. Мне нужно, чтобы ты просто лежал и был красивым. Ландо скулит, замирая на мгновение, но его рука все еще рассеянно тянет подол рубашки Оскара. — Но… — Неужели нам каждый раз придётся об этом спорить? — перебивает его Оскар. — Перестань двигать руками. — Оскар, — Ландо снова тянет за рубашку. — Ландо. — Оскар, — теперь уже за пояс брюк. — Ландо. — Оскар, ну же, — теперь он тянет его за волосы. — Надо бы тебя связать. С этими вездесущими руками ты просто наказание. Ландо замирает. Оскар останавливается, сбитый с толку, потому что сколько он его знает, Ландо никогда не прекращал делать что-то раздражающее с первого раза. Он хмурится. — Что? Ландо немного краснеет. Его дыхание сбивается, он закусывает щеку изнутри, вертит между пальцами кусочек ткани на спине Оскара. — Блядь, короче… — Что такое? — Не спрашивай сейчас ни о чём, но в коробке под кроватью есть верёвка. Оскар моргает. — Ты хочешь, чтобы я тебя связал? — Оскар, да, теперь ты заткнёшься? Оскар действительно затыкается и на минуту оставляет Ландо, пыхтящего и извивающегося на кровати, чтобы достать из-под неё ту самую коробку и найти верёвку. В коробке оказывается не только верёвка. — У меня очень много вопросов. — Без вопросов, — огрызается Ландо. Оскар с трудом сдерживает смеющийся, ошеломлённый выдох. — Ага. — Оскар, давай же, пожалуйста. — Да-да, я здесь, — говорит он, вытаскивая верёвку и возвращая коробку на место, потому что сейчас явно не время для обсуждения её содержимого. Теперь движения Ландо полностью изменились. Просто невероятно, насколько резко всё поменялось. Вместо того чтобы пытаться сменить позицию, делать что-то, он теперь просто извивается, потому что в штанах у него стояк, и он пытается найти хоть какое-то трение, прижаться к Оскару, добиться его прикосновений. Оскар целует его, просто чтобы дать ему хотя бы что-то, а может быть, просто потому, что ему сейчас очень нужно поцеловать Ландо. Одной рукой он засовывает ладонь под футболку Ландо, поглаживая его талию, другой вслепую распутывает верёвку. — Ладно, детка, дай мне свои руки, — шепчет Оскар, отстраняясь и глядя на него, и, Господи, он прекрасен. На его щеках румянец, глаза уже начинают затуманиваться, когда Ландо скулит и протягивает запястья, чтобы Оскар связал их, делая это так послушно, что у Оскара дергается член в штанах. Он наклоняется и целует Ландо в чувствительное место на внутренней стороне запястья, потому что ему уже наплевать на все причины, по которым он не должен это делать. Ландо перехватывает дыхание от его губ, а потом срывается на тихий стон, пока Оскар начинает завязывать узел. Он быстро завязывает запястья в надёжный узел, пока Ландо извивается под ним, не добиваясь никаких результатов, учитывая, как Оскар сидит у него на бедрах. — Где, чёрт возьми, ты научился такому? — выдыхает Ландо, ошеломлённо глядя на крепко связанные руки, пробуя натяжение. Его нет. Вместо того чтобы признаться, что он просто загуглил, потому что ему это показалось забавным, как и большинство вещей, Оскар просто пожимает плечами и спрашивает: — Могу ли я привязать тебя к изголовью кровати? Ландо отчаянно кивает. Оскар почти собирается попросить подтвердить словами, когда Ландо выпаливает: — Да, да, пожалуйста, Оск, зелёный. Оскар целует его, чтобы немного отвлечься, пока он скользит рукой вверх к узлу, который он сделал, чтобы прижать запястья Ландо к кровати у изголовья, и тот стонет ему в рот и выгибается навстречу, его член нетронутый и напрягается в пределах его штанов, но все, что он получает — это язык во рту и Оскар, прижимающий его к себе. Боже, он знал, что это просто, но Оскар едва коснулся его. Он привязывает Ландо к изголовью кровати простыми узлами, его рассеянное ёрзание ничем не помогает, но Оскар справляется, затягивая последний узел, прежде чем спрашивает: — Так нормально? Ландо пробует потянуться немного и издаёт беспомощный звук, прежде чем заикаясь сказать: — Д-да. Оскар довольно улыбается, а потом тянет его вниз на кровати, чтобы на руках стало больше натяжения и Ландо вообще не мог ими двигать. Ландо вскрикивает и смотрит на него, тяжело дыша с бессознательным взглядом. Оскар ухмыляется и целует его в губы. Просто чтобы удостовериться, он говорит: — Ты же скажешь стоп-слово, если нужно, да? — Мгмм. — Скажи словами. — Да, да, скажу стоп-слово, если нужно, обещаю, — лепечет Ландо, глаза закрываются, его дыхание всё быстрее и прерывистее. — Ну вот, а теперь перестань думать, ладно? Ландо тихонько выдыхает и кивает, глаза уже затуманены и о да, Ландо уже отключился. — Хороший мальчик. Ландо мягко стонет, и Оскар ловит этот стон губами. Ландо больше не говорит, чтобы он поторопился, так что Оскар не спеша целует его, закидывает одну из его ног себе на бедро и прикусывает нижнюю губу, вдыхая все маленькие звуки, которые Ландо издаёт. Он проводит рукой по его талии, чтобы немного его придержать, не то чтобы ёрзание мешало, просто Ландо нравится, когда его прижимают. Он забыл снять рубашку с Ландо, прежде чем связал его, так что просовывает руку под неё и задирает её вверх до груди. Он на мгновение отрывается от губ Ландо, чтобы дать ему возможность подышать, потому что кажется, что он забывает об этом, пытаясь удержать язык Оскара у себя во рту. Он оставляет дорожку поцелуев по его челюсти, к мочке уха и вниз по шее, задерживаясь на трепещущей пульсации сонной артерии. Ландо выгибается навстречу его ладони, когда та скользит с бедра вверх, по животу, к груди, задевая сосок. — Блядь, Оскар, пожалуйста, — выдыхает он, когда большой палец Оскара проводит по соску, заставляя его вздрогнуть. — Мм. Тебе нравится? — Да. Да. Пожалуйста? Оскар снова целует его в горло, а потом накрывает губами сосок. Ландо задыхается и извивается под ним, бесполезно натягивая верёвку на запястьях. — Чёрт. Оскар улыбается и чуть скребёт зубами чувствительную кожу, Ландо всхлипывает и подпрыгивает под ним. Оскар снова прижимает его к кровати за бедро, чтобы успокоить, и ещё сильнее посасывает сосок, пока тот не становится тёплым и красным, пока он не становится уверен, что Ландо потом будет чувствовать, как он трётся о рубашку. — Оскар, дотронься до меня, пожалуйста, — умоляет Ландо, ёрзая под его рукой на животе, мышцы ходят под ладонью, пока он пытается вырваться. — Я уже, — дразнит Оскар и переключается на другой сосок, проводя по нему языком и наслаждаясь писклявым стоном, который издаёт Ландо. — Я имел в виду мой член, Оскар, ну, очевидно, придурок, — стонет Ландо, умоляя. Оскар хохочет прямо на его кожу и Ландо вздрагивает от холодного дыхания на мокром, раздражённом соске. Оскар всё-таки сжалился, опустил руку в его спортивные штаны и обхватил мокрый, пульсирующий член. — Господи, — благоговейно выдыхает Оскар, пока Ландо всхлипывает и толкается в его ладонь. — Прошу, прошу, прошу. — Чего ты хочешь, детка? — Я хочу, чтоб ты трахнул меня, Оскар, прошу, ты же знаешь чего я хочу, — лепечет Ландо, больше воздухом, чем словами. Оскар выдыхает ему в кожу и, наконец, стягивает с него штаны. — Да, хорошо, детка, сейчас. — Быстрее, — выдыхает Ландо, покорно приподнимая бёдра, чтобы Оскар снял с него штаны и трусы. — Тсс, — только говорит Оскар, пока ищет смазку и устраивается между его ног, закидывая одну на плечо. — Потерпи. Ландо больше не спорит, запрокидывает голову на подушки. — Оскар, пожалуйста. Оскар одобрительно мычит, целуя его бедро. Ландо издаёт отчаянный звук и уже почти хнычет, когда Оскар вводит в него палец. — Больше, пожалуйста, Оск, хочу больше, — умоляет он, а ведь Оскар едва минуту как начал. — Подожди немного, — шепчет Оскар в его бедро, двигая пальцем. Ландо стонет и пыхтит, изголовье поскрипывает от того, как он дёргается в верёвках. На самом деле, так его очень удобно держать. Ничто не принуждает Оскара спешить. Вот так просто он удерживает Ландо там, где он нужен, нравится ему это или нет. Хотя, кажется, ему это вполне нравится. — Оскар, пожалуйста, — умоляет он снова. Оскар прикусывает его бедро и оставляет синяк, вводя второй палец. Ландо хнычет и упирается в изголовье кровати. Пока Ландо привыкает к двум пальцам, Оскар делает целую линию синяков по внутренней стороне его бедра. В основном он избегает простаты Ландо, но время от времени проводит пальцами по ней, и Ландо каждый раз задыхается и хнычет. Ландо, кажется, забыл, что был занят умолянием, и Оскар не торопится узнать, когда тот будет готов к третьему. Он тянет с этим дольше, чем нужно, но Ландо, похоже, слишком отвлечен зубами Оскара, чтобы обращать на это внимание. Он только давится воздухом и снова начинает умолять, когда Оскар вводит в него три пальца, с которых уже капает смазка. — Пожалуйста, пожалуйста. — Что пожалуйста? — Я не знаю, просто… Еще, пожалуйста, прикоснись ко мне? — Я могу предложить тебе свой рот, но ты не кончишь, пока я тебя не трахну. Бедра Ландо подрагивают, он издает беспомощное хныканье, бормоча: — Да, хорошо, да, пожалуйста, я не буду. — Я не беспокоюсь, что ты кончишь, потому что я тебе не позволю, я беспокоюсь, что ты устроишь из-за этого скандал, — уточняет Оскар. — Не буду, не буду, обещаю. Наверное, он врёт, но Оскар всё равно ведётся. Ландо издает сдавленный стон, когда Оскар берет его в рот, медленно, чтобы Ландо не слишком перевозбуждался. — Оскар, — выдыхает Ландо не потому, что хочет ему что-то сказать, а просто чтобы произнести его имя. Оскар мычит, обхватывая его член, и проводит языком по его нижней части. Ландо задыхается и извивается между его ртом и пальцами, словно не зная, чего хочет больше. Оскар прижимается пальцами к его простате, чтобы убедиться, что он так и останется не в себе. И вот остаются только звуки пальцев Оскара, движущихся внутри Ландо, влажные звуки того, как Оскар снова и снова берет его член в рот, вздохи и хныканье Ландо, шелест простыней под ним, когда он извивается, и скрип дерева, когда Ландо натягивает веревку, удерживающую его там, где хочет Оскар. Боже, он мог бы слушать это вечно. Но вскоре Ландо оказывается более чем готовым, и если он не остановится в ближайшее время, Ландо кончит раньше, чем Оскар введет в него свой член, а потом, когда его член восстановится, Ландо захочет, чтобы Оскар трахнул его снова как следует, а Оскар так и не успеет принести ужин, а им ведь нужно поесть. Так что Оскар вздыхает, чуть неохотно, но всё-таки убирает рот с члена Ландо. — Нет, нет, нет, вернись, Оскар, пожалуйста, — стонет Ландо, извиваясь под Оскаром, задыхаясь и умоляя. Оскар хмыкает. — Либо мой рот, либо мой член, ты не можешь получить и то, и другое, детка, прости. — Это нечестно, — стонет Ландо, пытаясь насадить пальцы Оскара на свою простату, но Оскар не дает ему этого сделать. — Ты обещал, что не будешь устраивать скандалы, — напоминает ему Оскар. — Ну, я солгал. Оскар заливисто смеется. — Что ты хочешь, детка? — Твой член, очевидно, — требовательно говорит Ландо, всё ещё безуспешно ёрзая, пытаясь устроиться так, чтобы пальцы Оскара оказались там, где ему нужно, будто Оскар не знает, как этого избежать. Оскар хмыкает. — Такой тон не очень-то мотивирует меня тебе его дать. — Пожалуйста? — Ландо мгновенно начинает умолять, тут же меняя тон, потому что быть трахнутым для него куда важнее, чем стоять на своём. — Пожалуйста, трахни меня, прости. Оскар одобрительно мычит. — Вот видишь, не так уж и трудно. — Да… Нет… Оскар, — рассеянно дышит Ландо. Он вскрикивает, когда Оскар вытаскивает пальцы, и издает жалобный стон, пока Оскар находит смазку, подготавливая свой член, и, Боже, он в отчаянии. В его голосе звучит отчаяние, и он умоляет: — Оскар, пожалуйста, быстрее. — Я здесь, детка, — шепчет Оскар, наклоняясь к нему, чтобы найти его губы в поцелуе. Ландо стонет ему в рот и без лишних слов обхватывает Оскара ногами, пытаясь притянуть его ближе. Он втягивает воздух в рот Оскара и с придыханием бормочет в его губы: — Пожалуйста, Оскар, мне нужен… нужен ты, пожалуйста, ты мне так нужен. Боже, что он порой говорит. Как Оскар должен это выдержать? — Эй, я здесь, я твой, — шепчет он, опуская руку, чтобы направить себя туда, где Ландо его ждёт. — Оскар, пожалуйста, — умоляет Ландо снова. — Пожалуйста, мне нужно… внутри, пожалуйста. Оскар не тратит больше ни секунды и входит. — Я здесь, я здесь. Ландо стонет, и Оскар видит, как проступают все мышцы на его руках, пока он тянет верёвку, а Оскар медленно исчезает в нём, и Ландо тяжело дышит ему в рот, издавая одни только прерывистые звуки, пока Оскар не останавливается, войдя до конца. — Вот так, детка. — Трахни меня, Оскар, пожалуйста, — выдыхает Ландо отчаянно. Оскар не в силах отказать ему, он бы и весь мир отдал ему прямо сейчас, если бы тот попросил. — Конечно, малыш, — шепчет он ему в губы, двигаясь, впитывая каждый всхлип Ландо. — Всё, что захочешь. — Только тебя… только тебя хочу, — лепечет Ландо, сам не понимая, что говорит. Боже, Оскар сходит с ума. — Только тебя, пожалуйста. — Я здесь, я твой. Ландо, кажется, хочет что-то сказать, но передумывает и проглатывает слова. Оскар откидывает с его лба локон, уже влажный от пота, просто чтобы увидеть его лицо, потому что, Боже, он прекрасен. Ландо смотрит на него затуманенным взглядом, с чуть приоткрытыми губами, и Оскар не может сделать ничего, кроме как поцеловать его, едва удерживая заданный ритм. В таком темпе никто из них долго не протянет, но они оба знали это ещё тогда, когда Ландо упомянул про верёвку. Оскар даже не пытается тянуть время, он просто сосредотачивается на том, чтобы Ландо было хорошо, задаёт тот знакомый им обоим ритм — не слишком медленный, не слишком быстрый, задевая простату Ландо именно так, как ему нравится, отмечая его звуки, как он выгибается навстречу и тянет верёвку, как его ноги сжимают Оскара, пытаясь притянуть ещё ближе. Он едва может целовать Ландо в таком темпе, так что это больше похоже на тяжёлое дыхание друг другу в рот, Ландо издаёт такие сдавленные, будто выбитые из него звуки, которые Оскар вдыхает снова и снова, когда задевает его простату, а руки Ландо открываются и сжимаются в пустоте над головой, тщетно ища, за что бы схватиться. Оскар переплетает свои пальцы с его. Дыхание Ландо на секунду сбивается, когда он благодарно сжимает его руку, как будто кто-то вот-вот её отнимет, и тянется к Оскару за ещё одним поцелуем. Оскар дает ему это, дает все, что он хочет. — Оскар… — выдыхает Ландо. — Да, детка? — Я сейчас кончу, — бормочет он. — Я даже не трогал твой член, малыш, Господи, — выдыхает Оскар в изумлении, его ритм сбивается. — Пожалуйста? — Пожалуйста что? — Не знаю… Просто… Пожалуйста? Помоги мне кончить, пожалуйста, я хочу кончить — лепечет он. Боже, он такой милый, когда так вежливо просит, будто не понимает, что Оскар и так во власти каждой его прихоти, будто не понимает, что Оскар без колебаний выпрыгнул бы из окна, если бы он сейчас только попросил. — Конечно, детка, — шепчет Оскар ему в губы, опуская руку и обхватывая его мокрый член. Ландо издаёт сдавленный, как удар в живот, стон ему в губы. — Давай, детка, кончай. Ландо требуется всего две секунды, чтобы кончить на руку Оскара и себе на живот. — Вот так, хороший мальчик, — выдыхает Оскар ему в губы, его бёдра сбиваются с ритма. — Оскар, кончи, я хочу, чтобы ты кончил, — лепечет Ландо, всё ещё весь напряжённый, его оргазм всё ещё стекает по животу. — Внутрь, пожалуйста. Оскар стонет ему в рот, снова находя его губы, его бёдра уже безнадёжно сбиваются. — Оскар, кончи. Оскар никогда не сможет отказать ему в том, чего он хочет, поэтому, конечно, он кончает, содрогаясь во рту Ландо. На мгновение все вокруг замирает от звука их дыхания, всё напряжено, каждый мускул напряжен. А потом Ландо тает в простынях, и Оскар не может ничего, кроме как простонать и рухнуть на него сверху. Ландо издаёт довольный звук от его веса, ему это всегда нравилось. Ландо рассеянно дёргает верёвку, которая всё ещё держит его у изголовья, глаза по-прежнему затуманены, он такой растерянный, будто не совсем понимает, почему не может обнять Оскара за плечи, как обычно. Оскар нежно целует его, целует это красивое оцепенение, за которым Оскар так долго гонялся, пока тянулся вверх, чтобы это исправить. Наверное, не стоило. Они ведь не целуются после секса, но он всё равно целует, потому что он дурак, и разве он не решил уже, чтоб всё пошло к чёрту? Он не прерывает этот поцелуй, пока развязывает узлы на изголовье, лишь на секунду отстраняется, чтобы посмотреть, что делает, мягко распутывая верёвки на запястьях и бросая их в сторону. Он проверяет запястья Ландо и мягко растирает покраснения, которые тот сам себе натёр, несмотря на качество верёвки, призванной это минимизировать, и целует вену под его ладонью. Ландо с блаженным вздохом обвивает руками его плечи и мягко толкает Оскара, закапывая его голову себе в шею, куда он всегда её потом прячет. Оскар поддаётся, устраивается поудобнее в его объятиях, сверху, пока пот и сперма между ними медленно остывают. Ландо зарывается рукой в его волосы и перебирает их, пока они лежат так, его дыхание ровное и спокойное. Оскар не жалуется, он только полудремлет на Ландо, дыхание постепенно подстраивается под его. Ландо, похоже, нравится оставаться в этом затуманенном состоянии куда дольше, чем когда-либо прежде, и это горькая досада из-за того, что они не делали так всё это время, если он каждый раз должен был быть таким. Минут двадцать Ландо остаётся в этом медленном, тягучем, текучем состоянии, пока перебирает волосы Оскара. Оскар шевелится на нём, устраиваясь так, чтобы щекой лечь на его грудь. Он замечает верёвку, всё ещё валяющуюся клубком рядом с Ландо на кровати. Протягивает руку и лениво перебирает её пальцами. — Тебе это правда нравится, да? — Мм, — Ландо кивает рассеянно над ним, Оскар не столько видит, сколько чувствует это движение. — И всё остальное тоже? — Оскар проводит ленивым пальцем по краю коробки, до которого может дотянуться, свесив руку с кровати. — Да. — Мы могли бы использовать всё это раньше. Почему не сказал? — Не знаю, — Ландо пожимает плечами, движение всё ещё остаётся таким же рассеянным. — Не хотел тебя спугнуть, наверное, — Голос у него всё ещё немного слабый, но уже не такой дрожащий, как раньше. Оскар мурлычет, оставляет верёвку и коробку в покое и лениво проводит пальцами по остывающей коже Ландо там, где рёбра переходят в талию. Ландо довольно вздыхает и зарывается рукой ещё глубже в волосы Оскара — А почему ты сказал мне именно сейчас? — Просто… Доверяю тебе. Дыхание Оскара сбивается. Он поднимает голову, чтобы посмотреть на Ландо. На его лице странное выражение. Оскар не может его разобрать, и это странно, потому что он думал, что знает все выражения лица Ландо. — Да? — Да, — выдыхает Ландо, его лицо расслабляется, странное выражение исчезает. — Конечно, я тебе доверяю. Это что-то хрупкое, это доверие. Что-то очень нежное, что Ландо вот так невзначай кладёт в его руки, веря, что он его не разобьёт. Оскару вдруг хочется обернуть его в десять слоёв пузырчатой плёнки, лишь бы уберечь, потому что он не… он не сможет разрушить доверие Ландо. Ландо, кажется, даже близко не догадывается о том урагане чувств, что сейчас бушует внутри Оскара, потому что просто толкает его вниз, меняясь с ним местами и устраиваясь теперь сверху, как ему удобно. — Эй, Оск? — говорит Ландо через минуту, поднимая на него глаза и словно желая что-то ему сказать. — Да? Ландо смотрит на него слишком долго. Но потом просто говорит: — Я голоден. Ты же исправишь болоньезе?

***

И, о да, это становится тем самым. Когда Ландо сказал, что ему не нужно спрашивать, он, похоже, имел это в виду. Потому что Ландо отключается слишком быстро, когда уютно устраивается в объятиях Оскара смотреть «Law and Order» в пятничный вечер, и Оскар не спрашивает, прежде чем просовывает руку под худи, которое Ландо опять украл у него, несмотря на то, что его нормальное всё ещё валяется на полу, и кладёт ладонь на его живот, притягивая к себе, и чувствует, как у Ландо сразу учащается дыхание, когда тот тает в его руках и подставляет шею под его зубы. Он сдаётся так легко, когда рука Оскара поднимается выше, чтобы найти сосок, а другой рукой он находит пульт и отключает звук, остаются только «пожалуйста», когда Оскар прижимает его лицом к подушкам, открывая его слишком быстро и трахая его слишком медленно, пока на голую, покрытую потом кожу Ландо ложатся мигающие огни и тени от беззвучных сцен на телевизоре, и он извивается под Оскаром и умоляет «Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста». Так что Оскар не спрашивает, прежде чем целует этот сонный взгляд Ландо, когда он просыпается утром в его объятиях, и оказывается, что это мечтательное выражение остаётся на его лице всё то время, пока Оскар проводит линию влажных поцелуев вниз, к его пупку, медленно вводя два пальца туда, где он всё ещё растянут после прошлой ночи, параллельно беря его член в рот. Это сонное выражение остаётся и после того, как он кончает, остаётся, когда Ландо толкает Оскара на кровать, чтобы взять его член в рот, и даже не пытается контролировать движения сам, сразу позволяя Оскару овладеть им и направлять туда, куда тот хочет. Оскар не спрашивает, прежде чем отрывает Ландо от совершенно обычного ужина, который тот всё равно постоянно умудряется испортить, пытаясь помочь, тянет его за волосы, сгибает его через кухонный стол и трахает так сильно, что бёдра Ландо потом в синяках от края столешницы, но тот только умоляет ещё, пока ногти тщетно скребут по столу в поисках опоры. Оставляет его вымотанным и задыхающимся, почти растаявшим на кухонной столешнице, со спермой, стекающей по внутренней стороне бедра, пока Оскар спасает ужин, рассеянно проводя ладонью по его спине, чтобы не оставлять его совсем без внимания, пока он снуёт по кухне, поправляя то, что Ландо успел испортить, удобно расположив его в своём пространстве, где нужно, но при этом вне дороги, потому что в таком состоянии он всё равно бесполезен минут двадцать. Когда Ландо наконец возвращается к жизни, он бурчит о «манипуляции» ровно две минуты, пока Оскар не даёт ему попробовать соус, который он сам испортил, насыпав не тех специй, и тот тут же его выплёвывает и умолкает, довольствуясь соусом из нового сотейника, который сделал Оскар. Оскар не спрашивает, прежде чем находит Ландо в душе и даже не даёт ему пискнуть, прежде чем подхватывает его на руки и прижимает к холодной кафельной стене. Он жалуется на холодную плитку у себя за спиной ровно две секунды, прежде чем напрочь об этом забыть, занявшись погоней за языком Оскара и умоляя, чтобы тот взял его за член. Оскар не спрашивает, когда застаёт Ландо, тянущегося за чем-то на верхней полке кухонного шкафа, в пижамных штанах, сползающих с бёдер, пока футболка задирается, и просто кладёт руки ему на бёдра, прямо туда, где между подолом футболки и поясом пижамы обнажается мучительно узкая полоска кожи, и Ландо задыхается, когда Оскар тянет его назад, на свой твёрдый член, до которого он его и довёл. В процессе он случайно сбивает с полки пакет муки, она рассыпается по всей столешнице и оставляет такие красивые отпечатки там, где Оскар прижимал Ландо к столу, с линиями, прочерченными в белой пыли там, где пальцы Ландо тщетно пытались найти опору на столешнице. Почти жаль потом это всё убирать, так же жаль, как смахивать тонкий слой муки с его щеки, где она прилипла, пока он прижимался к столу, стирать красивые белые частички с его ресниц, прежде чем они попадут в глаз, и слизывать последние крошки с уголка его губ. Оскар не спрашивает, когда включает стрим Ландо с играми на фоне, пока сам учится, хотя Ландо и так прекрасно слышно через стену, и Оскар не выдерживает и сорока минут, глядя, какой он красивый, прежде чем врывается в его комнату без стука, остаётся в кадре лишь краем, пока оттаскивает Ландо от его установки вместе с крутящимся креслом, и ему хватает одного только «зелёный», чтобы подхватить его на руки и унести к себе. Он трахает его прямо на исписанных черновиках, пока рядом всё ещё открыт ноутбук с Ландо на стриме, так что они оба видят чат, который разрывается от вопросов, кто это был и куда Ландо делся. После Ландо возвращается на стрим весь расслабленный и довольный, уже в худи Оскара вместо своего собственного, из-за свободного кроя украденного худи и вялого движения рук, когда он проигрывает в какую-то игру, а так же абсолютного хаоса в его волосах, чат буквально сходит с ума, а Оскар не может не улыбаться, время от времени поглядывая на него, перелистывая страницы учебника. Оскар не спрашивает, прежде чем снова затаскивает Ландо в душевые зала и спешно дрочит ему, потому что он выглядел так чертовски красиво, весь вспотевший и уставший после того, как Оскар заставил его делать с ним упражнения на ноги, а Ландо отомстил, затащив его на степперы, не подумав, насколько тяжелее подниматься по ступеням после тренировки ног. И, боже, то как капли пота стекали с его приоткрытых губ, пока он корчился, когда ноги у него начали подкашиваться — устоять было просто невозможно. После этого ноги Ландо становятся совсем бесполезными, так что он заставляет Оскара нести его до машины, и Оскар даже не делает вид, что против. Оскар не спрашивает, прежде чем вечером засовывает руку под пижамные штаны Ландо и сразу вводит смазанный палец, давая ему извиваться в своих объятиях и цепляться за него, пока один превращается в два, и тот умоляет: — Пожалуйста, пожалуйста, — пока два не становятся тремя, пока Оскар наконец не просовывает бедро между его ног, чтобы он мог тереться о него, и Ландо кончает, задыхаясь в его рот, а Оскар видит это затуманенное выражение даже при свете луны, пробивающемся сквозь шторы. Он не перестаёт умолять, даже когда уже кончил, продолжает умолять, пока Оскар не даёт ему свой член и медленно заполняет его, и тогда он только коротко и прерывисто дышит сдавленными всхлипами, каждый раз будто в первый раз, продолжает издавать эти красивые звуки, пока тщетно пытается найти опору в простынях, пока Оскар медленно трахает его, пока он не начинает пускать слюну на матрас, настолько расслабленный, что даже имя Оскара выходит невнятным. А когда он уже получил разрешение, ему даже не нужно спрашивать, прежде чем пользоваться всем, что ему захочется из той коробки под кроватью Ландо, потому что, Боже, эти штуки иногда делают всё таким лёгким, иногда ему почти не приходится его трогать, достаточно просто удерживать его, пока Ландо сам извивается на вибраторе, доходя до оргазма. Так что он не спрашивает, когда застаёт Ландо днём, после экзамена, лежащим на его кровати и листающим телефон, он забирается прямо на него, не давая ему и слова сказать, прежде чем притянуть Ландо под себя и поцеловать, отвлекая его губами, пока тянется туда, где из угла коробки всё ещё выглядывает верёвка, он вытаскивает её и шепчет: -Дай мне руки. А Ландо обожает эту верёвку, обожает, когда его руки привязаны к изголовью или за спиной, обожает, когда верёвка обмотана до самых локтей так, что он не может пошевелить запястьями ни на дюйм, обожает, как Оскар использует его связанные руки, чтобы двигать его и держать там, где он хочет. Он всегда так красиво протягивает руки, чтобы Оскар завязал их, и Ландо уже отключается, даже прежде чем Оскар успевает договорить, чтобы он дал ему руки. Оскар не спрашивает, когда Ландо не может заткнуться и дать ему сосредоточиться, пока Оскар не нагибает его через стол и не вставляет в него пробку, и внезапно он становится очень тихим, свернувшись у него на коленях добрых три часа, пока Оскар учится, терпеливо ждёт, пока он положит ручку, прежде чем забраться к нему на колени и очень вежливо попросить, чтобы Оскар вынул её и заменил своим членом. Оскар не спрашивает, когда Ландо начинает мешаться и заводиться посреди чёрт знает какого дня, когда Оскар должен учиться, не спрашивает, прежде чем просто нагибает его через стол, вставляет в него вибратор, потом снова натягивает на него штаны и говорит ему молчать и не трогать себя, пока он ёрзает на кровати Оскара за его спиной. Это, конечно, совсем не способствует учёбе, потому что Ландо даже не понимает, насколько он не умеет быть тихим, но он так старается, что Оскар ничего не говорит и делает всё возможное, чтобы за те тридцать минут, пока Ландо хоть как-то занят, успеть пролистать пару страниц, прежде чем тот сдаётся и начинает умолять, и Оскару приходится сжалиться, пока Ландо не начал плакать, потому что если он начнёт плакать, Оскар уже точно не вернётся к книгам. Ведь Ландо даже не догадывается, насколько безумно возбуждающими выглядят его красивые слёзы, когда он уже настолько на взводе, что плачет, Оскар ведётся на это всегда, потому что Ландо умеет и по-настоящему, и по команде, если захочет, и ничуть бы не постеснялся использовать этот талант против Оскара. Оскар не спрашивает, когда ему так надоедают его книги, что он всерьёз подумывает сжечь их к чёрту, но вместо этого просто с чуть слишком сильным хлопком закрывает учебник, находит Ландо, смотрящего шоу в гостиной, и не спрашивает, прежде чем хватает его, поднимает на руки и уносит в спальню. Оскар забывает обо всех своих экзаменах на добрых два часа, когда Ландо оказывается связанным и с завязанными глазами, таким чувствительным, к каждому прикосновению его губ, к каждому едва ощутимому кончику пальца, Оскару почти не приходится даже трогать его член, прежде чем Ландо наконец кончает, а этот затуманенный, доверчивый взгляд, когда Оскар снимает с него верёвки и повязку, заставляет сердце Оскара сжаться в груди. Оскар не спрашивает с утра, когда Ландо совсем не может усидеть за учебой к экзамену, он просто стаскивает с него одежду и быстро, жёстко, почти на автомате, трахается с ним, прижимая лицом к кровати, а потом вставляет анальную пробку, чтобы ничего не вытекло и не стекало по бедру. Хотя, честно говоря, даже жаль, потому что это всегда выглядит чертовски красиво. И Ландо потом такой хороший, тихий и прилежный на кровати за спиной у Оскара, разбирает свои конспекты рекордные три часа подряд, потому что больше не отвлекается каждые две минуты, замотивированный обещанием Оскара «трахнуть его как следует», если он закончит эту часть работы. И Ландо, конечно же, заканчивает, потому что он всегда, всегда такой хороший для Оскара. И когда заканчивает, забирается к нему на колени и так сладко просит, что Оскару ничего не остаётся, как вынуть пробку и позволить ему сесть на него в кресле у стола, пока у него не начинают трястись бёдра и он больше не может двигаться сам, и всё, что ему остаётся — позволить Оскару самому двигать его бёдрами, пока тот не решит, что этого достаточно, чтобы дать Ландо кончить. Он не сползает с члена Оскара ещё целый час, пока наконец не хочет есть и не заставляет Оскара отнести его в душ, чтобы помыться, прежде чем они приготовят ужин и посмотрят серию «Law and Order», а потом снова вернутся к учебе. Но это не значит, что Ландо не бывает инициатором другую половину времени. Оскар уже и не помнит, когда в последний раз они трахались меньше двух раз в день, потому что если это не Оскар находит Ландо, чтобы заняться сексом, то это Ландо находит его на кухне, запрыгивает на столешницу, такой красивый, и просит, чтобы Оскар его трахнул. Он умудряется донимать его в библиотеке, шепча, чтобы Оскар хотя бы подрочил ему между стеллажей, быстро, потому что «все так делают», и Оскар почти поддаётся, но всё-таки успевает взять себя в руки и затащить его в пустую аудиторию, где сосёт ему прямо у двери на случай, если у кого-то ещё появится та же идея во вторник вечером в восемь, и спасибо Богу за все многочисленные сексуальные похождения Ландо в прошлом, потому что он прекрасно знает, в каких аудиториях стоят камеры, а в каких нет. Он говорит Ландо, что он шлюха в любом случае, просто ради старого доброго дела, а Ландо только смеется и говорит, что ему лучше быть благодарным за то, что он есть. Оскар действительно благодарен. Он возвращается домой после съёмок с Quadrant, или после фотосессии, или с йоги, или после экзамена, весь в энергии, буквально вибрирует, и всё, что он делает — находит Оскара, тянет его за пояс и говорит: — Пожалуйста? И, конечно, Оскар даёт ему, позволяет ему отсосать на диване, на кровати или в кресле за столом и с изумлением наблюдает, как Ландо расслабляется, и вся эта вибрирующая энергия медленно уходит из него. Он уже перестал переживать о том, что Оскар занят учёбой, потому что если Оскар не может сделать нормальный перерыв, Ландо просто отсасывает ему под столом, пока тот учится, медленно, весь в слюне, без особой цели довести его до оргазма, скорее просто чтобы держать его у себя во рту. Так он может оставаться там часами, и единственное, что позволяет Оскару хоть как-то сосредотачиваться на работе — это частота, с которой это происходит, вынудившая его научиться делать это. Или он просто забирается к нему на колени, чтобы Оскар вставил в него свой член, ему даже не нужно, чтобы Оскар двигался, лишь бы он был в нём, пока Ландо сидит у него на коленях, а Оскар учится или, скорее, тщетно пытается учиться. Ландо наполовину закутывается в одеяло от холода на голой коже, но это не скрывает того, как сильно он возбуждён, не тогда, когда Оскар чувствует, как он весь мокрый у него на животе. И он всё просит, чтобы Оскар положил руку ему на шею, прямо на горло, будто это не самая уязвимая часть его тела, всё поднимает к нему подбородок и так чёртовски сладко просит руку туда, и кажется, глаза его уже не могут быть более затуманенными, но каждый раз, как Оскар кладёт туда ладонь, они всё-таки становятся ещё более мутными. И всё происходит ровно так, как Оскар и предсказывал — они трахаются всё чёртово время. В какой-то момент он думает, что этого должно быть достаточно, но он просто никогда не устает от Ландо, а Ландо тоже никогда не бывает много, и они снова и снова и снова трахаются. Это точно не может быть здорово, наверное, Оскар сошёл с ума. Но, по крайней мере, Ландо сходит с ума вместе с ним. На этом этапе смазка лежит в каждом углу дома, чтобы всегда была под рукой: наполовину пустые бутылки в душе, между подушками на диване, в ящике с приборами, под журнальным столиком, в ящике Оскара, под его подушкой, кое-как застрявшие в одеялах Ландо и тычущие Оскара в бок, когда они пытаются уснуть. На днях он даже нашёл одну в холодильнике. И всё это — зелёный, зелёный, зелёный. Оскару почти и спрашивать не приходится — Ландо разбрасывается кодовым словом, как конфетти, и «зелёный» стал для Оскара новым любимым цветом. Он обожает этот цвет, у него уже началась почти павловская реакция всякий раз, как он его видит. Ландо почти никогда не говорит «жёлтый», в основном чтобы остановить что-то, чтобы Оскар потрогал его, обнял или перевернул. И как бы Оскар ни пугался те один-два раза, когда Ландо говорил «красный», его всё равно бесконечно успокаивает сам факт, что Ландо действительно использует его, когда нужно, что он достаточно доверяет Оскару, чтобы сделать это. И, боже, Оскар пропал. Он так, так пропал, потому что в голове у него только экзамены, а всё остальное время — только Ландо. Ландо, Ландо, Ландо. Оскар больше не думает о том, чтобы есть, спать, принимать душ — всё это он делает на автомате, потому что всё его мозговое пространство теперь занято только Ландо. Он сводит Оскара с ума, потому что уже не просто перестал стесняться своей нужды во время секса, он вообще перестал пытаться не быть нуждающимся и теперь всё время в его пространстве. Всю последнюю неделю проектных презентаций он таскался с ним в его аудиторию, якобы просто посмотреть, не взорвётся ли что-нибудь, но на самом деле, чтобы устроиться у него под боком и рисовать маленькие каракули на полях учебника, из которого Оскар под партой готовился, и преподавателю было абсолютно всё равно, так что Ландо ни разу даже не сделали выговор за то, что он там. Он теперь всегда лежит у него в кровати за спиной, пока Оскар учится, или ходит с ним в библиотеку, или заставляет пойти с ним в магазин, и почти не возражает, когда его тянут в спортзал, потому что не любит, когда Оскар говорит, что пойдёт один, он не хочет оставаться один дома, вне его пространства. А Оскар и сам не хочет, чтобы он был вне его пространства. Хочет, чтобы он был приклеен к его боку навсегда, в той степени, которая, наверное, уже не здорова. И Ландо делает это снова — будучи нуждающимся не в плане секса, но и не так, как это было до секса. Это странно, ужасно и мучительно, и Оскар любит это так сильно, что сходит с ума. — Это не может быть честно, их не может быть так много, — стонет Ландо. Иногда Оскару кажется, что экзамены — это больше неудобство для Ландо, чем для него самого, потому что тот всё время ворчит или корчит недовольную мину из‑за того, что Оскару приходится учиться, вместо того чтобы проводить это время, трахая Ландо, а не желать для себя хоть какого-то будущего. — Один буквально остался, — говорит он. — Ты уже написал, наверное, штук пятьдесят, — жалуется Ландо, падая на кровать Оскара и моментально превращая в беспорядок всё, что Оскар с утра аккуратно заправил, пока ёрзает, устраиваясь поудобнее, и скидывает в угол наполовину собранную спортивную сумку, которая лежала на кровати, скорее всего перепутав там всё так, что Оскару придётся потом её перепаковать. — Там было всего двенадцать бумажек, — поправляет Оскар. — Если тебе скучно, можешь пойти собрать свои вещи. Они уезжают к Ландо домой только послезавтра, но тот всегда откладывает такие дела на последний момент, так что попытка это изменить точно не повредит. Ландо стонет и переворачивается на живот. — Мне не скучно. Я соберу утром, пока ты будешь писать. — Угу, — рассеянно откликается Оскар, записывая какое‑то тренировочное уравнение, потому что Ландо врёт, но у Оскара нет сейчас ни сил, ни желания его за это поддеть. — Оскар, — зовёт Ландо с кровати, постукивая ногой по спинке его стула, а это значит, что он хочет внимания. — Если тебе нужно отсосать, можешь, — просто говорит ему Оскар. Ландо фыркает. — Я не хочу отсасывать. — Окей. Ты хочешь, чтобы я сделал перерыв? — Нет, Оскар, это ж инженерная математика, я даю тебе учиться. Оскар откладывает карандаш и разворачивается на стуле, чтобы посмотреть на Ландо, который с кровати смотрит на него и надувает губы. — Я могу на пару минут отвлечься, если тебе нужно внимание. Ландо переворачивается на спину и снова недовольно фыркает. — Мне не нужно внимание, мне нужно… — говорит он и потом просто смотрит на Оскара пару секунд, прежде чем подцепить его стул ногой, подтянуть к себе и соскочить с кровати прямо к Оскару на колени. Оскар должен бы справиться с этим. Он уже десятки раз сидел с Ландо на коленях, пока пытался учиться, и по куда более «сексуальным» причинам, но почему‑то с этим он совсем не справляется. Он вроде как должен был привыкнуть к таким вещам, но каждый раз, когда думает, что, наверное, уже привык к чему‑то одному, Ландо идёт и делает что‑то ещё хуже. — Тебе не обязательно обращать на меня внимание, я просто хочу быть здесь, — говорит Ландо, глядя теперь вниз на Оскара, сидя у него на коленях, поставив колени по обе стороны его бёдер. Оскару одновременно хочется рассмеяться, заорать и расплакаться. Он ограничивается тем, что просто говорит: — Да, конечно. Ландо будто весь расслабляется после этих слов, устраивается поудобнее, пока Оскар откатывает стул обратно к своим записям, обнимает его за талию и прячет лицо у него в шее. Ландо довольно вздыхает. Оскар подавляет мучительный стон, вместо этого лишь подтягивает Ландо к себе чуть ближе, обнимая его за спину, и вдыхает запах его волос. Ландо остаётся так сидеть, и это одновременно кажется вечностью и всего лишь мгновением. Его дыхание становится мягким и ровным, он не двигается, только раз в десять–двадцать минут немного ёрзает, чтобы устроиться поудобнее. Оскар почти всё внимание отдаёт учёбе, но всё равно не может полностью игнорировать ощущение, как Ландо тает у него в руках, запах его волос, звук его тихих вдохов у него на шее, и то, как это отличается от того, как они спят вместе. Потому что Ландо бодрствует, и Оскар бодрствует, и никто ничего не говорит, и это не совсем похоже на обычные объятия, это странно. Это ещё и отличается от того, как они обнимаются по вечерам, когда смотрят фильмы, потому что нет никакого шоу, на котором Ландо сосредоточен, нет ничего, кроме этого. Дело в том, что Ландо здесь только ради того, чтобы быть здесь. Оскар ещё около часа решает примеры, пока не чувствует, что пора сделать перерыв, но он не сдвигает Ландо, не хочет сдвигать Ландо. Вместо этого он просто откладывает карандаш и обнимает Ландо обеими руками, и то ли минуту, то ли целый час они просто сидят так. Оскар ничего не говорит, и Ландо тоже. Он совершенно перестал ощущать, как идёт время, так что понятия не имеет, сколько прошло, прежде чем Ландо наконец отрывает лицо от его шеи и смотрит на Оскара. — Эй, Оск? — Да? У Ландо появляется это выражение, как будто он собирается сказать что‑то важное. Оскар уже почти спрашивает, всё ли с ним в порядке, но Ландо просто говорит: — Один эпизод «Law and Order?» И Оскар только вздыхает: — Ладно.

***

Когда Оскар наконец сдаёт последний экзамен, Ландо, кажется, радуется этому больше всех и вместо того, чтобы, как полагается, собирать сумки к завтрашнему отъезду, тут же объявляет вечер кино в честь конца семестра, причём с таким количеством народа, будто он позвал вообще всех, кого они когда‑либо знали. Оскару не остаётся ничего, кроме как найти и спрятать все тюбики лубриканта, которые валяются по дому, их в итоге набирается тревожно много, целых четырнадцать. Остальное делает Ландо, потому что решает, что Оскару нельзя быть полезным и он должен только отдыхать после всех своих экзаменов. Это возмутительно мило с его стороны. Оскар до конца не понимает, как Ландо умудрился в такие короткие сроки собрать в их квартире Макса Фьютрелла, Макса Ферстаппена, Шарля, Даниэля, Карлоса, Логана, Роба, Артура, Алекса и Джорджа, чтобы смотреть из всех фильмов на свете «Одноклассники». Ландо едва ли вообще знает Роба, Артура и Логана, но каким‑то образом затащил их всех сюда ради Оскара, безо всякой помощи Оскара, устроив такую демонстрацию заботы, что у Оскара аж сжимается грудь, потому что, Боже, как же он иногда его любит. Но поныть об этом как следует он не успевает, потому что Ландо в этот момент стоит посреди гостиной и спорит с Карлосом о том, смотреть ли первую часть «Одноклассников» или третью. Макс Фьютрелл первым вздыхает и уходит на кухню за перекусом, потому что слишком хорошо знает Ландо и понимает, что это надолго. За ним, в том же порядке, следуют Дэниель, Джордж, Алекс, Логан, Роб и Артур, пока в гостиной остаётся только Оскар, зажатый между Максом и Шарлем, наблюдающими за спором. Почему именно он зажат между Максом и Шарлем, Оскар до конца не понимает, но суть, как он догадывается, в том, что Шарль проигнорировал слишком много «завались, Шарль», пока цеплялся за Макса, целовал его в щёку и называл mon sucre, и теперь сослан на другой конец дивана, с Оскаром между ними, в наказание за свои преступления. Ландо вовсю размахивает руками, пытаясь проиллюстрировать мысль, которую у него никак не получается донести, и Оскар, если честно, уже только ждёт, когда пульт, которым тот до сих пор размахивает и указывает на какое‑то воображаемое «что‑то», в любую секунду вылетит из руки и что‑нибудь разобьёт. Оскар просто смотрит на него, измученный любовью, думая о том, как завтра он поедет с ним домой и познакомится со всей его семьёй, думая о том, что Ландо везёт его к себе домой и что это вроде бы не так, но это так, так близко к тому, чтобы быть вот именно так, и как он мечтает проводить Пасху и Рождество, по очереди ездя то к его семье, то к своей, и как он хотел бы смотреть, как Ландо ещё тысячу раз спорит о том, какой фильм выбрать в их гостиной в Австралии, в гостиной Ландо у него дома, в доме, который они купят, когда оба получат дипломы и стабильную работу. Он вздыхает, глядя на Ландо, измученный, влюблённый. Шарль медленно, довольно комично, наклоняется к нему и, прочистив горло, шепчет: — Я просто уточняю… но ты вообще в курсе, что каждый раз, когда ты на него смотришь, у тебя глаза превращаются в сердечки? Он складывает пальцами сердечко, чтобы проиллюстрировать свою мысль, будто Оскару нужна была эта демонстрация. Макс с другой стороны тоже наклоняется: — Да, он не шутит, правда так и есть, у тебя глаза буквально превращаются в сердечки. Это уже немного стрёмно, приятель. Ты вообще в курсе? — В курсе. — Оскар лишь жалобно стонет и оседает между ними. — А, ну отлично, — отзывается Шарль, откидываясь назад. — Тогда сделай что‑нибудь с этим. — Поцелуй его, например, — «помогает» Макс. Оскар вздыхает, потому что, как ни странно, он это уже пробовал.

***

На то, чтобы они наконец выбрали первую часть «Одноклассников», уходит добрых тридцать минут, хотя, судя по всему, Ландо и Карлос оба изначально хотели именно её, так что Оскар вообще не понимает, как им удалось потратить на спор полчаса. Ландо в какой‑то момент, слишком размахивая руками, случайно швырнул пульт, из него вылетела батарейка, когда он ударился о пол, и теперь он возится с кнопками на боку телевизора, чтобы запустить фильм, пока все остальные устраиваются поудобнее на диване или на полу, где они свили гнездо из одеял и подушек, а вокруг валяются закуски и напитки. Ландо наконец заканчивает возиться и торжествующе выдыхает «аха!», когда фильм начинается. Он поворачивается. На одеяле на полу рядом с Максом Фьютреллом есть свободное место, прямо рядом с тем, где Оскар сидит, скрестив ноги, слева от Макса, который откинулся на спинку дивана, но это как-то… не то. Он видит, что Ландо тоже это чувствует, потому что на мгновение замирает и смотрит на колени Оскара. Но это ещё страннее. Дело в том, что это не должно быть странно. Потому что они постоянно обнимаются, всегда так было. Все в этой комнате прекрасно знают, какие они с Ландо. Никто и глазом бы не моргнул. Но это странно. И есть в этом что-то такое… такое странное, что они не говорят о том, что это странно, что Оскар знает, что Ландо это знает, и Ландо знает, что Оскар это знает тоже, но они всё равно не говорят. Потому что это было бы странно. Может, Оскар всё это себе придумывает, но ему кажется, что это как-то связано с тем, как они продолжают засыпать вместе так, как будто это нормально, хотя на самом деле не совсем. Но оба делают вид, что это нормально. Что-то есть в том, как за последние недели их словно притянуло друг к другу, как будто они стали вращаться вокруг друг друга ближе, чем когда‑либо раньше, и это не совсем нормально, но оба делают вид, что всё нормально. Что‑то есть в том, как Ландо продолжает так странно смотреть на Оскара, что тоже не совсем нормально, но оба делают вид, что всё нормально. Так что теперь Ландо отводит взгляд и просто садится рядом с Максом, плечом слегка прижимаясь к колену Оскара, так странно ненавязчиво, будто так не должно быть. Он ловит на себе подозрительные взгляды Логана, Карлоса и Макса Фьютрелла и решительно их игнорирует. Ландо остаётся так весь фильм, не шевелясь. Он даже не пытается зацепить Макса Фьютрелла рядом разговором, а просто прижимается к Оскару в темноте, кладёт голову ему на бедро. Оскар тоже почти не двигается, только совсем незаметно запускает пальцы в кудри Ландо, дыхание перехватывает, когда Ландо чуть‑чуть разворачивает голову навстречу его руке. Макс Ферстаппен, который в итоге сдался на уговоры Шарля и поменялся с Оскаром местами, наблюдает за этой сценой с приподнятой бровью, положив голову на плечо Шарля. Оскар попал по полной, если даже Макс Ферстаппен улавливает, что за странность витает между ними.

***

Позже, когда все расходятся, Ландо без колебаний идёт за Оскаром в его комнату и устраивается у него в объятиях, не спрашивая и не дожидаясь, чтобы его позвали. И Оскару до отчаяния хочется спросить: «Что это было? Почему ты не мог сесть ко мне на колени при всех, как всегда? Почему это вдруг стало странно? Ты же обещал, что не будет странно. Почему теперь всё чертовски странно?» Но вместо этого он просто говорит: — Ты так и не собрал чемоданы, да? Это уже старая, знакомая игра в разговор, куда проще, чем сказать то, что он действительно хочет сказать. Ландо врёт: — Завтра встану пораньше и соберу. Оскар тоже врёт: — Ну смотри, я тебя не разбужу и помогать не буду. — Так говоришь, будто ты меня совсем не любишь. — Конечно не люблю. В последнее время Оскар врёт Ландо больше, чем когда‑либо раньше, и при этом у него получается хуже, чем когда‑либо. — Эй, Оск? — говорит Ландо. Оскар даже не видит его лица в темноте, но странно то, что Ландо за последние недели так много раз говорил — Эй, Оск? — именно таким тоном, что Оскар уже инстинктивно знает, какое у него сейчас выражение лица — то самое, которое не даёт Оскару покоя. — Что? То самое выражение, будто он хочет сказать Оскару что‑то действительно важное. — Я люблю тебя. У Оскара перехватывает дыхание. Есть что‑то в том, как Ландо это произносит, как даёт повод для надежд, разжигает воображение Оскара, ведь на секунду кажется, будто он имеет в виду другую любовь. И, Боже, как же это больно. Оскар уже должен был к этому привыкнуть, после всех этих лет, когда слышал эти слова и говорил их в ответ. Ему не должно быть так больно, ведь он сам знал, что идёт к разбитому сердцу, и подписался на это ещё тогда, когда решил быть дураком и переспать с Ландо в какой‑то случайный вторник вечером. Но это больно. Больно до чёртиков, потому что Ландо каждый раз, сам того не понимая, вырывает из сердца Оскара по кусочку, обрывает тонкие нити, которые ещё как‑то его удерживают, каждый раз, когда говорит что‑то настолько жестокое, что это вонзается и выворачивается в груди, как нож. Что‑то жестокое вроде «Из тебя получился бы отличный муж», или «Ты просто Оскар». Или «Я люблю тебя». — Я тебя тоже люблю.