Casual

Это обыденно? Это обыденно, если Оскар продолжает трахать его вот так, если он продолжает спрашивать Ландо про цвет, чтобы убедиться, что с ним всё в порядке, если он продолжает переключаться между той острой, жёсткой властью, которую Ландо так любит, и той мягкой заботой и вниманием, которую Ландо так жаждет? Это обыденно, если он продолжает говорить с Ландо так, так нежно, если он продолжает произносить его имя вот так, если он продолжает говорить «детка» и «солнышко» вот так, если он продолжает позволять Ландо липнуть к нему двадцать четыре на семь, если он продолжает вот так просовывать ладонь в ладонь Ландо, когда ему нужно за что-то держаться, если он продолжает класть руку на горло Ландо вот так, прямо на самое уязвимое место, это обыденно, если Ландо сам продолжает просить его об этом? Это обыденно, если Оскар даёт ему всё, чего он хочет и в чём нуждается, как и всегда, если он ни разу не относился к Ландо как-то иначе, чем прежде, но вдруг Ландо уже не может перестать желать, чтобы это было иначе, если он никак не может перестать замечать, насколько Оскар совершенен во всём, кроме того, что он не влюблён в Ландо? Это обыденно, если он идёт домой вместе с Ландо, это обыденно, если это ощущается по-другому, чем раньше, когда он шёл домой с Ландо, это обыденно, если Ландо думает о том, понравится ли он его сёстрам и одобрит ли его брат? Это обыденно, если Ландо влюблён в него? И всё, что Ландо остаётся — это оставить всё как есть, потому что он не уверен, что будет делать, когда всё это закончится, а оно ведь должно закончиться в какой‑то момент, разве нет? Оно ведь должно закончиться, но Ландо не может перестать копать себе эту могилу, не может перестать позволять этому случаться, этой катастрофе с сексом, потому что Оскар готов давать ему всё, что ему нужно, а Ландо никак не может перестать ставить себя в положение, в котором он снова нуждается в нём. Так что он просто продолжает. Он продолжает отключать свой мозг, чтобы Оскар мог о нём позаботиться и дать ему всё, чего он хочет и в чём нуждается. Всё, кроме той единственной маленькой вещи, которую он не собирается Ландо отдавать, той единственной маленькой вещи, которая на самом деле и есть всё. Потому что да, Ландо влюблён в Оскара, и да, в какой‑то момент всё это закончится и его сердце разобьётся, но почему‑то всё это каким‑то образом уживается с тем фактом, что Оскар всё ещё его лучший друг и в данный момент вынуждает Ландо управлять автомобилем, совершенно не проявляя ни капли здорового уважения к собственной жизни. — Не понимаю, почему именно я должен быть за рулём, — в пятый, как минимум, раз жалуется Ландо, срываясь на высокий, перепуганный тон. — Отчасти потому, что ты мне должен за то, что я с утра собрал за тебя почти все вещи в чемодан, — говорит Оскар, слишком уж спокойный для такой ситуации. — Но в основном потому, что тебе нужно практиковаться. — Но не на трассе же. — Ты хорошо водишь, Ландо, просто перестань так много думать об этом. — Как я могу перестать думать, Оскар? Я разобьюсь. — Ты не разобьешься. — И я убью нас. — Ты нас не убьешь. — Мы умрем. — Ты едешь со скоростью пятьдесят километров в час. Вообще-то, сорок. — Оскар, пожалуйста, я сейчас заплачу. — Господи, нет, ты манипулируешь мной. — Получается? Оскар вздыхает. — Конечно. Через два километра будет съезд на заправку, сверни туда. Наверное, так даже лучше, потому что если Ландо расплачется, то из‑за этого перестанет нормально видеть дорогу, и потом правда их угробит, а это было бы довольно печально. — Хорошо, — скрипит Ландо и заезжает на съезд. — Ты поведешь? — Нет, — просто отвечает Оскар, когда Ландо въезжает на станцию. — Тогда зачем я вообще это делаю? — стонет Ландо, паркуясь ужасно криво и глуша мотор. — Это же значит, что мне потом снова заводиться придётся, ты же знаешь, у меня с остановками и троганием с места всегда беда! Так что я не только угроблю нас и ещё с десяток человек на трассе, но ещё и заглохну раз семь и опозорю нас обоих, пока доедем. В таком случае я хочу умереть. — Ты действительно слишком много думаешь, — простонал Оскар, вылезая из машины. Ландо идёт следом. — Я думаю абсолютно нормально. — Ты в жизни своей нормально не думал, так что откуда тебе знать, — Оскар направляется к зданию, а Ландо после того, как запирает машину, вприпрыжку его догоняет. — Куда мы идём? — спросил Ландо, когда автоматические двери скрипнули, впуская их обоих в магазин. — В туалет, — ответил Оскар, лавируя между стеллажами к санузлу в глубине. — Зачем мы идём в туалет? — спросил Ландо, следуя за ним внутрь. — Потому что тебе нужно перестать думать, — наконец сказал Оскар, и прежде чем Ландо успел что-то сказать, он уже схватил его за футболку и втянул в кабинку, прижал к стене и стал целовать так, что все мысли тут же вылетели из головы, а другой рукой, той, что не давила Ландо на грудь, ловко щёлкнул замком. Ландо издал какой-то высокий, жалобный стон прямо в его рот, потому что, Господи Иисусе. Он уже должен бы привыкнуть к тому, как Оскар в последнее время всегда просто берёт и делает, но всё равно от этого голова мгновенно идёт кругом. — Тише, — пробормотал Оскар ему в губы, засовывая руку под худи Ландо и играя с его соском, что, конечно, ничуть не помогало Ландо заткнуться. — Чёрт, Оскар, пожалуйста, зелёный, — выдохнул он, прежде чем Оскар успел даже спросить. — Ландо, тихо. — Я не могу быть тихим, ты издеваешься? — Можешь, можешь, я тебе помогу. На колени. Ландо слабо всхлипывает, падая на колени, потому что, Господи Иисусе, и всё это, блядь, на заправке на трассе. — Всё ещё зелёный? — Мгм, — едва выдавливает Ландо, потому что, Господи, у него шея заболит от того, как быстро Оскар переключается с того, чтобы быть милым и подбадривать его за рулём, на то, чтобы приказывать встать на колени. — Очень зелёный. Ландо вспоминает время, когда он вроде бы ещё дорожил своим достоинством и не превращался при каждом сексе в заикающееся, давящееся и всхлипывающее нечто. Он, в общем-то, не скучает по тем временам, но ему просто нравится помнить, что когда-то он был на такое способен. Ландо тут же пытается расстегнуть пуговицу на джинсах, но Оскар отталкивает его руки. — Эй, нет, руки убери. Ландо стонет и опускает руки, позволяя Оскару самому расстегнуть его джинсы и достать член. Ландо уже до боли твёрдый в собственных джинсах, натянутый по шву. Он тянется вниз, чтобы хоть как‑то себя поправить, найти хоть какое‑то облегчение, но Оскар хватает его за подбородок, заставляя поднять взгляд на него, и говорит: — Я сказал, что ты можешь трогать? — Н‑нет, прости. — Хорошо. Никаких прикосновений. Ты кончишь тогда, когда я скажу. — Блядь, — всхлипывает Ландо и кладёт руки на бёдра, подальше от того, к чему прикасаться нельзя. — Так-то лучше, — рассеянно бормочет Оскар, проводя большим пальцем по его нижней губе всё той же рукой, что держит его за подбородок. — Оскар, пожалуйста, — умоляет Ландо, автоматически приоткрывая рот уже только от одного прикосновения пальца к губам. — Да, да, хорошо, вот, — только говорит Оскар и направляет свой член ему в рот. Ландо издаёт сдавленный всхлип, переходящий в жалобный стон, заглушённый теперь тем, чем занят его рот. — Шшш, — всё равно произносит Оскар. Ландо изо всех сил старается вести себя тихо, двигаясь вперёд‑назад, потому что Оскар велел, а Ландо сейчас больше всего на свете хочет быть хорошим и делать, что ему сказано. Получается у него не очень, но Оскар, видимо, видит, что он старается, и не упрекает за неудачи. Оскар запускает руку в его волосы, сжимает как раз настолько, чтобы потянуть, но пока ещё не направлять, просто потому, что знает, как Ландо нравится, когда его дёргают за волосы. Ландо отрывается на секунду, чтобы хрипло спросить: — Можно… можно тебя трогать? — Потому что Оскар так и не уточнил, что именно он имел в виду под «не трогать», а для Ландо эти детали почему‑то слишком важны. — Да, конечно, малыш, — бормочет Оскар. Ландо снова заглатывает его, а руки тут же хватаются за бёдра Оскара, чтобы держаться, чтобы чувствовать, как под ладонями напрягаются мышцы, пока Оскар изо всех сил старается не двигаться слишком резко и не начать вдалбливаться в рот Ландо. Ландо бы и не стал его останавливать, если бы он начал, но рот у него занят, так что сказать об этом он не может. Его ловкости хватает ненадолго. Очень скоро он уже не может думать ни о какой технике, в голове только туман, по подбородку течёт слюна, и он даже забывает сглатывать. Ландо вздыхает с наслаждением, одной рукой цепляясь за рубашку Оскара в районе живота, просто чтобы за что‑то держаться. Оскар тянется к нему, чтобы протянуть свою руку, и это гораздо лучше, чем рубашка. Господи, он всегда так делает, он всегда так делал, ещё задолго до того, как у них всё это началось, ещё до секса, всегда протягивал руку, когда Ландо нужно было за что‑то ухватиться, каждый раз, когда ему брали кровь, когда он пугался на хорроре или просто не мог усидеть на месте. Сейчас это сводит Ландо с ума сильнее, чем он готов признать. Он сжимает эту руку чуть слишком сильно, и к этому моменту он уже полностью потерял всякое подобие концентрации. Теперь Оскар сам начинает двигаться за него, когда Ландо забывает как, одной рукой направляя его по волосам. Он молчит сверху. Дышит сбивчиво, неровно, но издаёт максимум тихий стон. Ландо понятия не имеет, как он вообще умудряется так сдерживаться. Ландо тоже старается быть тише, издавать поменьше звуков, их заглушает исключительно член у него во рту, иначе точно кто‑нибудь зашёл бы посмотреть, кого тут убивают. Ландо даже не успевает понять, что Оскар уже близко, как ритм, который он задает, становится немного неровным, и он тихо шепчет: — Детка, я сейчас кончу. Ландо в ответ только довольно гулко мурлычет и подается вперёд, чтобы взять Оскара чуть глубже в горло, безмолвно умоляя его не вытаскивать член из его рта. — Ты хочешь, чтобы я кончил тебе в рот? Ландо снова гулко отвечает, сжимая его руку в знак согласия. Ландо всегда этого хочет, что за глупый вопрос? Оскар это прекрасно знает, так что милостиво не требует от него никаких уточнений. Он издает глухой, как от удара под дых, звук и запрокидывает голову к кафельной стене, когда наконец кончает в Ландо. Ландо покорно всё глотает, проводя губами по его смягчающемуся члену и жалобно всхлипывая от того, что всё так быстро закончилось. — Ты не умеешь быть тихим, знаешь об этом? — бормочет Оскар, тяжело дыша, когда приходит в себя, его рука мягко и рассеянно перебирает волосы Ландо. — Оскар… — умоляюще зовет Ландо. — Да, детка, иди сюда, сможешь встать для меня? Ему нужна помощь Оскара, но он всё-таки поднимается и позволяет Оскару прижать его к стене, уже не так нетерпеливо, теперь, когда Оскар получил своё. И несмотря на собственное отчаяние, Ландо не в силах умолять его поторопиться: он слишком отвлечён коленом Оскара между его ног и его ртом, который заглушает тихие стоны Ландо, норовящий как-то вымолвить пожалуйста. — Я бы предложил тебе свой рот, но ты бы точно не смог заткнуться, — бормочет Оскар ему в губы. — Нет, — выдыхает Ландо в согласии. — Рукой? — Пожалуйста. — Ладно, детка, — мягко говорит Оскар. Он не отрывается от Ландо, пока тянется вниз, чтобы снять с него штаны и бельё достаточно, чтобы освободить его член. Плюёт в ладонь и обхватывает его, а другой рукой задирает Ландо рубашку к груди в завидной демонстрации ловкости. — Держи вот так. Ландо послушно держит рубашку, жалобно постанывая. Оскар отрывается от его губ, потому что их явно недостаточно, чтобы заставить Ландо замолчать в гулком пространстве этой ванной, и прикрывает ладонью его рот, прежде чем наконец начать дрочить ему по-настоящему. И это, честно говоря, к лучшему, потому что тот протяжный стон, который Ландо издаёт в его ладонь от этого, откровенно позорный. Он откинул голову на стену, тяжело дыша через нос, веки дрожат и закрываются. Оскар продолжает именно так, как Ландо любит — достаточно туго, достаточно быстро, большим пальцем проводя по головке на каждом третьем движении. Он прижимается к шее Ландо, там, где она открыта для его поцелуев и укусов, пока Ландо стоит с запрокинутой к стене головой. Сейчас он не оставляет засосов, потому что они потом едут домой к семье Ландо, но Ландо всё равно бы этого хотел, вот только не может попросить, так как ладонь Оскара всё ещё у него на губах. Ландо издаёт настойчивый звук в его ладонь. Оскар сразу убирает руку и спрашивает: — Что такое? Ты в порядке? — Да, — выдыхает Ландо. Он собирался умолять Оскара укусить его, но вместо этого вдруг просит, — М… можешь… рукой? Шею? Пожалуйста? Оскару не нужны никакие пояснения, потому что он просто кладёт руку Ландо на горло, большим пальцем едва касаясь его сонной артерии. — Конечно, солнце. И, боже, у Ландо от этого голова сразу становится ватной. Это не так эффективно, но Оскар не отпускает руку и заглушает звуки Ландо поцелуем. — Вот так, детка, — бормочет он в губы Ландо. — Хороший мальчик, давай, кончи для меня. Это не занимает много времени, может быть, пять секунд, и Оскар говорит: — Ландо, я сказал, кончи. Ландо громко всхлипывает ему в рот, когда кончает себе на живот. Настоящее чудо, что это никто не слышит снаружи. Оскар не перестаёт гладить его, оставаясь непоколебимо устойчивым, поддерживая его, когда Ландо обмякает у стены, снова и снова целуя его в губы. Он не убирает руку с его горла, пока Ландо окончательно не расслабляется в его ладони. Ландо всё ещё держится за его рубашку, его сбивчивое, громкое дыхание теперь звучит громче, потому что Оскар перестал заглушать его своими поцелуями. — Вот так, молодец, — пробормотал Оскар и слегка погладил по руке, слабо зажатой на рубашке Ландо, после чего сказал: — Продолжай держаться. — Он берет другую руку Ландо и закрывает ею ему рот. — А теперь тихо, слышишь меня? Ландо понятия не имеет, что происходит, он слишком ошарашен, чтобы пытаться хоть что-то понять, и просто делает, как ему сказали, пока Оскар опускается на колени. Очень хорошо, что Оскар сам приложил его руку к его рту, потому что именно эта рука и спасает их обоих от совершенно непристойного стона, который срывается с Ландо, когда Оскар слизывает сперму с его живота. Он ещё и ухмыляется, прижавшись к его коже, идиот, пока у Ландо глаза закатываются, и он откидывается головой к стене, потому что, честное слово, что, блядь, вообще происходит. Оскар вылизывает всё, пока Ландо снова не становится чистым, словно ничего и не случилось, словно все следы стерты. Наконец он заправляет Ландо обратно в боксеры и застёгивает ему штаны, после чего встает с колен, убирает руку Ландо от его рта и аккуратно разжимает пальцы, всё ещё сжимающие его рубашку, так что рука Ландо падает и снова прикрывает его живот. — Лучше? Ландо кивает. — Больше никаких мыслей? Ландо кивает. — Хорошо. А теперь ты продолжишь не думать, сядешь в машину и поедешь, потому что ты умеешь водить, и не сорок километров в час, потому что у нас сегодня есть дела. Понял? Просто с ума сойти, как он сразу понял, что это сработает, что именно это Ландо и нужно было. Ландо снова кивает и слабо выдыхает: — Мгмм. — Ты понял, да или нет? — Да, ехать, понял, угу. — Вот и хорошо. И, кстати, нам реально будет чертовски тяжело трахаться так часто в доме твоих родителей. Блядь. Ландо об этом не подумал.

***

Ландо доезжает до дома родителей без единого происшествия. Он едва успевает выйти из машины, как его мать буквально душит его в объятиях. — Ландо, мой малыш! — Привет, мам, — выдавливает Ландо, пока она сжимает его так сильно, что он едва дышит, слегка смущаясь, хотя Оскар бывал здесь уже не раз и она делала так каждый раз. — Я так по тебе скучала! — Да, я тоже скучал, мам. — И ты сам сюда доехал? Я так горжусь тобой! Ландо немного краснеет. — Угу, да. — И Оскар! — Она замечает Оскара, который выбирается из пассажирского сиденья и неловко машет рукой, и тут же кидается к нему, явно пытаясь сломать ему рёбра своими объятиями. — Здравствуйте, миссис Вауман, — сдавленно говорит Оскар, пока она тоже лишает его дыхания, неловко похлопывая её по спине. — Я же говорила тебе, зови меня Циска. — Я бы всё же предпочёл «Миссис Вауман». — Ох ты, — ласково говорит она, наконец отпуская Оскара и похлопывая его по щеке. — Всегда такой вежливый. — Что тут у нас? — спрашивает отец Ландо, выходя из дома на шум и притягивая Ландо к себе в объятия. — Привет, пап. — Привет, дорогой, — говорит он и обнимает Ландо, чмокнув его в щёку, потому что ему нравится вот так его смущать. — А это кто у нас? Ландо закатывает глаза. — Боже мой, пап, ты видел Оскара миллион раз. — Кого? — Оскара. Моего… — Лучшего друга, приятеля с которым мы трахаемся, источника всех моих бед. Любовь всей моей жизни. — Соседа по комнате. Ты его знаешь. — Правда? — Да, пап. — Ну, если ты так говоришь, — только и произносит папа Ландо и тут же затягивает Оскара в ещё одно объятие, хотя явно ничего о нём не помнит. Такая сцена разыгрывается каждый раз, когда Оскар приходит в гости. — Здравствуйте, мистер Норрис, — говорит Оскар. — Адам, — отвечает он, хлопая Оскара по плечу, прежде чем отпустить. — Да… — Да он слишком вежлив для всего этого, Адам, я ему сто раз уже говорила, а он всё равно прицепился к этим «мистер» и «миссис», — замечает мама Ландо, направляя всех в дом и ласково похлопывая Оскара по спине, потому что он, видимо, здесь любимый ребёнок. — О, я тебя вспомнил, ты ж тот вежливый, — размышляет папа Ландо. Оскар неловко смеётся. — Эм, да, это я. — Единственный парень с манерами, которого этот когда-либо приводил домой. А ещё у тебя всегда какие-то странные девчонки- — Девчонки тоже были грубоваты, просто он не хочет это признавать, потому что знает, что женщин надо уважать, — уточняет мама для Оскара. — Всё, всё, хватит, — Ландо обрывает их, пока они не успели его окончательно опозорить. — Все уже здесь? — Пока нет. Они все будут к ужину, милый, давай пока отнесём ваши вещи в комнаты. Ландо сбивается с шага. — Э… Комнаты? — Во множественном числе? Их ведь явно не хватит на всех, кто собирается приехать, Ландо уверен. — Ну да, ведь Сав и Оливер теперь женаты, им можно спать вместе, помнишь? — быстро поясняет его мама. — А их девочки всё ещё спят с ними, так что Оскару досталась гостевая. — Понятно… — Это будет крайне неудобно, но Ландо займётся этим после ужина.

***

Оскар никогда прежде не виделся с его братьями и сестрами, но они все сразу его полюбили. Он едва успевает подносить вилку ко рту за ужином — столько вопросов и разговоров сыплется на него со всех сторон, и Ландо считает это слегка несправедливым. — Эй, вы же меня сами не видели уже месяцев пять, — замечает он, обращаясь ко всем в комнате. — Да, и мне всё равно, — пренебрежительно откликается Фло. Стерва. — Оскар, ты поедешь с нами на Мальдивы в декабре? — Э… наверное, нет, думаю, поеду домой, — отвечает Оскар всё ещё немного неловко, хотя уже более открыто чем раньше, и Ландо изо всех сил старается сосредоточиться на раздражении и не думать о том, как его радует, что всем так нравится Оскар, что он так быстро находит общий язык с ними, и о том, что всё это ничего не значит, потому что он ведь не парень Ландо. — Уф. Ну тогда забирай Ландо с собой, — продолжает Фло. — Нам он без тебя не нужен, только комплектом. — Эй! — Фло, общайся с братом нормально, — встревает их мама. — Нет. — Думаю, нам всем стоит поехать в Австралию с Оскаром и оставить Ландо здесь, — задумчиво произносит Циска. — Я всегда хотела подраться с кенгуру. — Интересный пункт в списке желаний, — только и говорит Оскар. — Почему бы и нет? — Эй! — восклицает Ландо. — Почему это я не могу поехать в Австралию? — Потому что ты отстой, — просто отвечает Оскар и отправляет в рот вилку с горошком. Он уже объединился с братьями и сёстрами, чтобы унижать Ландо, господи, всё это слишком просто, чтобы казаться реальным. — Почему все насмехаются надо мной? Чем я это заслужил? — жалуется Ландо. Саванна, которая только что спихнула на Оливера Афину, отказывающуюся есть в детском стульчике, и теперь сама подключилась к травле, усаживаясь слева от Ландо, хлопает его по плечу и говорит: — Бедный Ландо, оставьте его в покое, он не виноват, что он такой бесячий. — Я не бесячий! — взвизгивает Ландо. — Ещё какой, — бросает Оливер, не отвлекаясь от войны со своей годовалой дочкой из-за тарелки с горохом. Афина явно побеждает, потому что швыряет тарелку на пол, и горох разлетается повсюду. Оливер только тяжело вздыхает. — Вы буквально никогда его раньше не видели, а уже решили, что он вам нравится больше, чем я. А ведь он может быть серийным убийцей, — возмущается Ландо. Циска пожимает плечами. — Ну и что. — Ты бы всё равно выбрала его, даже если бы он был серийным убийцей? — Ну, посмотри на него, — говорит Циска, жестом обводя Оскара, что, впрочем, справедливо, но всё равно. — Посмотри на его личико, я бы выбирала его вместо тебя хоть каждый день, даже если бы он был серийным убийцей, учитывая твою рожу. — А что с моей рожей? — оскорблённо взвизгивает Ландо. — Твоя рожа отстой, — просто поясняет она. — Она не отстой, — спорит Ландо. — Абсолютный отстой, — вставляет Оскар, чтобы тоже поучаствовать в травле. — Мааам, — ноет Ландо. — Они меня обижают. — Дети, будьте добры к брату, — рассеянно говорит их мать. — Нет, — хором отвечают Оливер, Фло и Циска. Ландо почти уверен, что и Саванну это тоже касается, потому что, похоже, статус золовки даёт ей такие права. — О, знаете что, я просто пойду поем в своей комнате, а вы все наслаждайтесь своим новым любимым братом и своим любимым ребёнком, мама и папа, не думайте, что я не замечаю! — добавляет Ландо, резко хватая свою тарелку и приборы. На самом деле он не собирается уходить, но Оскар, судя по всему, всё ещё напуган всей этой социализацией и не может рискнуть остаться один. — Подожди, подожди, нет, не уходи, — он хватает Ландо за запястье и тянет обратно к столу, быстро тараторя: — Прости, я соврал, я обожаю твоё лицо, только не оставляй меня. Ландо фыркает и с самодовольным видом снова усаживается на стул рядом с Оскаром. — Не думай, что я не понимаю, что ты просто нуждаешься во мне как в социальной поддержке. — О, да он ещё и милый! — улыбается Фло, глядя на Оскара и полностью игнорируя то, что сказал Ландо, хотя это чистая правда. — Ты никогда не приводил к нам домой кого-то настолько милого. Оскар слегка краснеет. Так ему и надо. — Я должен был оставить тебя на съедение волкам, — бурчит Ландо. — Один-единственный раз ты приводишь кого-то нормального, и оказывается, что он твой сосед по комнате, — сокрушается Фло. — Оскар — это тот, про кого ты говорил, что он когда-нибудь будет твоим шафером, да? Я просто не понимаю! Посмотри на него, ты правда хочешь, чтобы он был на твоей свадьбе не в качестве мужа? Господи, Фло даже не осознаёт, как сильно её слова вдруг сжимают и выкручивают Ландо сердце. Потому что он не хотел об этом думать, он как бы намеренно избегал этой мысли — мысли, которая начинается с того, что когда-нибудь эта их договорённость закончится, и закончится тем, что однажды ему, вероятно, придётся жениться на ком-то другом. Он сглатывает, проглатывая ком в горле, и говорит: — Ну, он же мой лучший друг. Он должен быть шафером, правильно? — Но он же просто создан для брака! — возражает Циска. — И у тебя, Ландо, столько лучших друзей, у тебя предостаточно кандидатов в шаферы. Ландо прокашливается, осторожно ни на кого не глядя, пытаясь прогнать с лица выражение, которое, наверное, выдало его мысли о том «созданном для брака», который всё ещё не отпустил его запястье. — Может быть, у меня и правда слишком много лучших друзей, — наконец произносит он. — Но на данный момент Оскар мой любимый. И добавляет: — Только потому, что он за меня моет посуду. — Ха-ха, — саркастически говорит Оскар и убирает руку с его запястья. Ландо тут же чувствует, что ему этого не хватает. — Это правда, — он лжёт. — О, Ландо, милый, я хотела спросить, — говорит его мама. — Ты ведь так никого и не нашёл после… Как её звали? Луисия? — Луиса, — Ландо втыкает вилку в еду и, не поднимая глаз, отвечает: — И нет, мам. — Ну, я тут на днях болтала с Аделин, она говорит, её сын недавно расстался. Он живёт к западу от твоего кампуса, милый, учится на юриста… как думаешь, может вам стоит встретиться? — Мааам! — Ландо даже не имеет понятия, кто такая эта Аделин. — Я тут всего три часа, а ты уже пытаешься меня с кем-то свести! Оскар рядом с ним подозрительно молчит. — Ладно, ладно, я просто спросила! — отмахивается мама. — Ну извини, я хочу ещё внуков, — мечтательно говорит она, глядя то на Оливера, который собирает горох с пола, то на Саванну, которая вытягивает шею, проверяя, жива ли их старшая, Мила, и всё ли у неё в порядке в гостиной. — Мы заведём кота, — бурчит Ландо. — Вот тебе и внук. Оскар улыбается.

***

После ужина Оскар первым занимает ванную, потому что у него, видимо, «австралийская привилегия» или что-то в этом духе, а потом начинается хаос. Сав и Оливер успевают забаррикадироваться в ванной родителей, оставив Ландо с Фло и Циской выяснять, кто из них пойдёт в душ первым. В итоге он остаётся последним, потому что они выкатывают «гендерную карту», а он не может же прямо при Оскаре сказать им, что они бесполезные стервы, которые не заслуживают этих устаревших гендерных привилегий, он не уверен, что Оскар в курсе, что они с сёстрами вообще-то так разговаривают друг с другом всегда. В водовороте ссор и криков, при том что родители снизу тоже орут им, чтобы они перестали орать, Ландо напрочь забывает об Оскаре, пока уже не выходит из душа, не одевается и не забирается в кровать, сразу же ощущая что что-то не так. Точно. Спать-то где? Ландо даже не пытается закрыть глаза, тут же вылезает из постели, высовывает голову за дверь и оглядывается по сторонам, чтобы убедиться, что коридор пуст, а он, конечно, уже пуст, потому что все давно помылись и легли. Он мрачно косится на закрытые двери братьев и сестёр, прежде чем бесшумно выходит из своей комнаты и спускается вниз, в гостевую, куда Оскара, наверное, проводили, пока он сам сражался с сёстрами. Он даже не стучит — просто поворачивает ручку и проскальзывает внутрь. — Господи, Ландо, ты меня напугал, — говорит Оскар, вздрагивая, когда Ландо закрывает за собой дверь. Настольная лампа ещё горит, телефон с Instagram выскальзывает у него из рук, он даже не пытался заснуть. — Ты чем занимаешься? — спрашивает Ландо, потому что сам толком не понимает, как вообще получилась такая ситуация. Может, Оскар просто дурак. — Эм… — Оскар морщит лоб в какой-то очаровательной растерянности. — Существую? Наверное? Иногда Ландо трудно поверить, что это тот же парень, который сегодня утром сказал ему «заткнись и встань на колени». — Я имел в виду — что ты здесь делаешь? — фыркает Ландо и хватает его за запястье, потянув на себя. — Пошли спать в мою комнату. Какая-то напряжённость мгновенно сходит с плеч Оскара, он улыбается и говорит: — Да, ладно, иду. Оскар хватает свой телефон и выключает прикроватную лампу, прежде чем позволяет Ландо потянуть себя за ним, закрывая за ними дверь пустой гостевой комнаты, чтобы замести следы, потому что семья Ландо никогда бы ему этого не простила, если бы узнала, что они с Оскаром спят в одной кровати. Оскар позволяет тащить себя вверх по лестнице, как будто он сам совершенно не способен идти за Ландо без того, чтобы его держали за запястье, через весь коридор, в комнату Ландо и прямо в его кровать. Они вваливаются в постель, перепутав ноги и одеяла, и устраиваются рядышком с отработанной лёгкостью: Оскар, как всегда, выключает прикроватную лампу, а Ландо, как всегда, натягивает одеяло на них обоих. Они лежат в темноте примерно две минуты, прежде чем Ландо говорит: — Оскар? — Ммм? — Я возбуждён. — О боже, мы серьёзно собираемся этим заняться в доме твоих родителей? — Да ладно тебе, я здесь и похуже вещи делал. — Даже не хочу знать, что это значит. — Оскар. — Ландо. — Это моё имя, а не отказ. — Ландо. — Уф. Ладно, сегодня оставлю тебя в покое, только потому что я сонный и ты пока не настолько отчаялся, чтобы забить на всё. Но завтра я тебя ещё спрошу. — Серьёзно? — вздыхает Оскар. — Что, нам теперь не трахаться две недели? — Ты уже как-то выдерживал такое. — Оскар. Оскар не отвечает. — Оскар. — Замолчи, я сплю.

***

Ландо просыпается от того, что кто-то тыкает его в ногу. Он открывает глаза и тут же пугается до чёртиков, потому что это «что-то», тыкавшее его, оказывается ребёнком. — Ох, ты ж су… супер вкусные крекеры, Мила, — стонет Ландо и снова заваливается головой на подушку ровно в тот момент, когда Оскар тоже поднимает голову с мило растрёпанными волосами и сонными глазами, таким он бывает только рано утром. — Что ты тут делаешь? — Говорю доброе утро, — отвечает Мила так, будто это само собой разумеется. Даже при том, что половина слов у неё ещё сливается, пока она учится говорить, у неё уже получается звучать так же дерзко, как у её мамы. — Доброе утро, — мягко говорит Оскар и улыбается племяннице Ландо. У Ландо от этого сердце чуть не кувыркается, потому что, господи, Оскар любит детей. Ландо только-только понял, что влюблён в него, а тут уже начинает представлять их с детьми. — Утречко, Мила, — со вздохом бурчит он. — Всё, пока! — весело говорит она и ускакивает, её маленькие ножки весело цокают по полу. До безобразия милая девчонка. Оскар моргает. Ландо только сейчас замечает, что, когда испугался, он схватил Оскара за руку и до сих пор её не отпустил. Оскар ничего об этом не говорит. — Эм… так, а сколько Миле лет? — спрашивает он. — Миле три, и она сейчас побежит всё рассказывать родителям. — Ага. Эм. Черт? — Ага. Ландо отпускает его руку. Уголок губ Оскара чуть дёргается вниз, но он ничего не говорит.

***

На самом деле никто так и не увидел, как Оскар выходил из комнаты Ландо, но к тому моменту, как завтрак готов, абсолютно все уже об этом знали, потому что за столом воцаряется гробовая тишина, когда они спускаются по лестнице. — Доброе утро, — ворчливо говорит Ландо. Оскар машет рукой. Ландо едва сдерживается, чтобы не треснуть его по башке, потому что, Господи, кто вообще так делает? Мама выразительно откашливается, и тут же все снова начинают болтать, момент испаряется. Предстоят очень длинные две недели. Следующие дни Ландо проводит, уворачиваясь от вопросов и разговоров на каждом шагу, пока все наконец не понимают, что он не собирается ничего рассказывать и объяснять, и в основном сдаются, ограничиваясь тем, что перешёптываются между собой. Эта ситуация ровным счётом никак не мешает Ландо тащить Оскара в свою постель каждую ночь после этого, теперь просто закрывая дверь на замок. И правильно, потому что на вторую ночь, после целого дня, проведённого с семьёй, без малейшей возможности переспать, Оскар оказывается настолько отчаявшимся, что напрочь забывает о своей неприязни к сексу в доме родителей Ландо: он уже твёрдый, прежде чем Ландо успевает сказать третье «пожалуйста», и соглашается помочь ему кончить, если тот пообещает вести себя очень тихо. Хотя, конечно, ему всё равно приходится держать ладонь на его рту всё время, он даже не спрашивает, прежде чем накрыть его рот ладонью, чтобы заглушить стоны, пока другой рукой забирается в штаны. Потом Ландо спускается под одеяло и отсасывает ему, а Оскар шепчет ему тихие нежности между сбивчивыми, горячими вздохами, прижимает его голову, пока Ландо проглатывает всё, что он ему даёт. После, когда они приходят в себя, Оскару даже не нужно спрашивать, можно ли, он просто подминает Ландо под себя и ложится на него, уткнувшись лицом в его плечо. Оскар так хорош в этом, думает Ландо, вплетая пальцы в его волосы и ласково почесывая его кожу под ними. Оскар тихо вздыхает, его губы задевают шею Ландо, и на миг Ландо даже позволяет себе подумать, что это был поцелуй. Он всегда знает, что делать. Всегда знает, что нужно Ландо. Ландо уже давно задаётся вопросом, где Оскар научился так это делать, с тех самых пор, как всё это между ними началось. Ему и в голову не приходило спрашивать, заботился ли он когда-то так о ком-то ещё, как сейчас заботится о Ландо. И вдруг Ландо накрывает тошнотворная, болезненная волна ревности. Он не хочет думать о том, что кто-то ещё прикасался к Оскару так, как он, что кто-то ещё оставлял на его плечах эти царапины, запутывал пальцы в его волосах, забирался к нему в объятия, чтобы уснуть. — Ты делал это с кем-то ещё? — выпаливает Ландо в мягком свете прикроватной лампы, заливающем его детскую комнату. — До меня? Оскар, конечно, подумает, что он про секс. Но на самом деле это совсем не так. Вопрос не в том, трахался ли он с кем-то другим, а в том, позволял ли он кому-то держать себя вот так раньше? Позволял кому-то гладить свои волосы вот так раньше? Позволял кому-то любить себя вот так раньше? Любить так, как он даже не знал, что его любят. Но Оскар этого не знает, поэтому даже не поднимает голову с плеча Ландо и просто тихо бормочет: — Не-а, с Лили было довольно… примитивно. Пальцы Ландо замирают в его волосах, ревность когтями рвёт его изнутри при одном только упоминании прошлых отношений Оскара — тех, что были настоящими. Оскар поднимает голову и смотрит на него: — А что? — Да так. Оскар устало мычит, снова кладёт голову на его плечо и, нащупав рукой выключатель лампы, гасит свет, и, к счастью, в темноте Ландо уже не видно выражения его лица. Оскар молчит, наверное, пытается заснуть. — Ты думаешь, ты будешь делать это с кем-то ещё? — шепчет Ландо. — Ммм? — В будущем? После меня? Оскар слишком долго молчит. — Не знаю.

***

Это становится рутиной. Каждую ночь Оскар забирается к нему в постель, выключает свет, и не проходит и двух минут, как Ландо начинает ёрзать, прижимаясь к нему в поисках трения, или Оскар сам притягивает его ближе, целует в шею и скользит рукой вниз. Это сводит Ландо с ума, потому что они уже несколько дней не трахаются по‑настоящему, потому что оба знают — Ландо будет слишком тяжело сдерживаться, чтобы быть тихим, если это случится. Так что остаются только руки и рты. Только Оскар, который заставляет его молчать одним лишь поцелуем, пока засовывает колено между его бёдер, давая Ландо тереться о него, пока тот не кончит. Только Оскар, который изо всех сил держит ладонь на его рту, пока сам устраивается между его бёдер, чтобы отсосать, пока в конце концов не сдаётся и не затыкает ему рот одеялом. Только Оскар, который вставляет ему палец в рот, когда Ландо не может сдержать стоны, пока он дрочит ему и прижимается своим напряжённым членом к его заднице; два пальца — когда Ландо становится ещё громче, ближе к оргазму, и к тому моменту, как он наконец кончает, он уже всхлипывает, захлёбываясь слюной, вокруг трёх его пальцев. Оскар всегда заставляет Ландо кончить первым, а потом, пока Ландо ещё не может мыслить, просто даёт ему прижать его к простыням и взять в рот, то быстро и глубоко, пытаясь заглотить его всё сильнее и сильнее, то медленно, влажно, лениво, лишь бы продлить ощущение его в себе. После они всегда вместе крадутся в душ, чтобы быстро смыть с себя всё, иногда успевая ещё раз кончить там, просто потому что могут. Но Ландо отчаянно не хватает настоящего, не хватает, чтобы его по‑настоящему трахнули. Его даже немного пугает, насколько ему уже надоели только руки и рты, как сильно он снова хочет почувствовать Оскара внутри себя, как ему это нужно. Дверь, по большому счёту, давно нет смысла запирать, когда они возвращаются в постель после душа — всё равно уже все знают, что они спят вместе, и никто даже не пытается дёргать ручку, потому что прекрасно понимают, что Ландо устроит грандиозный скандал. Но Ландо всё равно чувствует себя чуть‑чуть спокойнее, когда дверь заперта. Оскар по этому поводу почти ничего не говорит. Днём Ландо всё больше устаёт от того, что вынужден постоянно держать нормальную дистанцию от Оскара, от того, что ему приходится сдерживать порыв притянуть его к себе и поцеловать каждый раз, когда они остаются вдвоём хоть на секунду, от того, что ему приходится сидеть рядом с Фло, когда Оскар оказывается зажат между ней и Циской, когда вся семья собирается в гостиной смотреть фильм, а Ландо и следить за фильмом не может, настолько его отвлекает это неправильное ощущение что он не прижат к Оскару. Все продолжают бросать на Ландо взгляды из‑за этого. Они уже перестали пытаться заговорить об этом, потому что Ландо сразу же пресекает разговор, как только кто‑то открывает рот, но избежать этого всё равно невозможно. Слишком уж очевидно, до боли очевидно, как сильно Оскар и Ландо любят друг друга. И проблема в том, что всё заметнее становится то, как Ландо любит Оскара не так, как должен. Им и раньше, ещё до всей этой катастрофы, говорили, что они ведут себя как пара, Ландо всегда был каким‑то слишком нуждающимся, тактильным, постоянно тянулся к Оскару, втискивался в его пространство, а Оскар всегда просто позволял ему. Ландо всегда отшучивался и не придавал этому значения, ну ведь это просто они, Оскар и Ландо, разве нет? Но теперь Ландо не может перестать это видеть, как они пара во всём, кроме самого главного, всё, что они делают, могло бы сделать их настоящей парой, если бы это было намеренно. И, может быть, все остальные это тоже уже видят. Несмотря на слона в комнате, эту тему удаётся обходить, если не считать многозначительных взглядов, которые Ландо ловит на себе раз по двенадцать в день. Семейный фаворитизм, разумеется, никуда не делся: Оскара то и дело утаскивают то сюда, то туда, посмотреть кино с Фло и Циской, съездить за продуктами с Сав, Оливером и детьми, посмотреть на рисунок Милы, помочь чистить морковь к ужину вместе с родителями Ландо, пока они вполголоса сплетничают о нём самом. И Ландо это даже не раздражает. Должно бы раздражать, но вместо этого он всё время думает о том, как идеально Оскар вписывается в его семью, как всё было бы просто, если бы не одно «но»: Оскар не его парень, он ему кто угодно, но не парень. И это начинает медленно выдалбливать дыру в сердце Ландо, но он старается не думать об этом слишком много, потому что каждый раз, когда ему становится совсем грустно, кто‑нибудь снова хватает Оскара, чтобы показать ему что‑то или позвать сделать что‑то вместе, и Оскар соглашается с этой своей мягкой улыбкой, от которой у Ландо сердце снова переворачивается в груди, и на мгновение он снова забывает как это больно. Хотя оно всё равно болит.

***

Ландо, пожалуй, никогда раньше не скучал по их маленькой квартире так сильно, и этот мыльный пузырь, где переплелись семья и Оскар, оказался одновременно самыми длинными и самыми короткими двумя неделями в его жизни. Всё всегда случается за обеденным столом. Честно говоря, стол всё больше напоминает комнату для допросов, чем место для еды. Ландо, наверное, сам себя сглазил, когда подумал, что уже почти на свободе и осталось продержаться всего один ужин и один завтрак, прежде чем они поедут домой. — Ну, Оскар, а у тебя кто‑нибудь дома есть? — спрашивает отец Ландо между, не спеша поедая ростбиф. О нет. Началось. — В смысле семья? — говорит Оскар. Он уже давно перестал быть неловким рядом с семьёй Ландо из‑за социальной тревожности, теперь он просто неловкий, потому что он Оскар. У Ландо на этот счёт целая куча чувств по поводу этой его трогательной неловкости. — Ну, семья у меня, конечно, есть… Большинство за столом смеются. Кроме Ландо. Он просто падает лбом на стол и изо всех сил пытается послать Оскару мысленный искренний извиняющийся сигнал за всё, что сейчас будет. — Он имел в виду девушку или парня, дорогой, — уточняет мама, потому что они, конечно же, заодно. Конечно. — А, — говорит Оскар. На секунду за столом повисает тишина. Ландо буквально чувствует, как Оскар смотрит на него, и ему хочется провалиться под землю и умереть. — Нет, на данный момент — нет. — Так, всё, хватит, — говорит Ландо, резко выпрямляясь. — Прекратите допрашивать его, ему всего двадцать три, ему ещё рано слушать эти разговоры про свадьбу и отношения. — Ну так что, вы вдвоём навсегда останетесь в своей маленькой двухкомнатной квартирке? — довольно многозначительно спрашивает Оливер. - Может, и так, — коротко отвечает Ландо. — Ну, тебе уже двадцать пять, моложе ты не становишься. Я бы на твоём месте просто женился на нём, — говорит Оливер и бросает на Ландо многозначительный взгляд. Ландо чувствует, как выражение его лица даёт трещину. Он почти уверен, что большинство этого не замечают, но мама, конечно же, мама замечает. Вместо того чтобы сказать какую‑нибудь глупость, Ландо говорит: — Можно перестать пытаться меня выдать замуж, пожалуйста? Тон у него выходит немного не такой. Повисает неловкая пауза, чуть дольше, чем хотелось бы, прежде чем кто‑то, наконец, меняет тему. Позже, в ту же ночь, пока Оскар сидит внизу с остальными и смотрит какой‑то диснеевский мультфильм, Ландо, отказавшись, забился в свою комнату, но мама всё же тихо заглядывает к нему в дверь. — Ландо, милый? Ландо, который лежит, свернувшись калачиком, и игнорирует свои проблемы в пользу бессмысленной прокрутки ленты в Инстаграме, роняет телефон и тяжело вздыхает. Он знал, что этот разговор всё равно его настигнет. Она тихо закрывает за собой дверь и садится на край его кровати. Ландо натягивает одеяло на голову. - Дорогой. — Я не хочу об этом говорить. Мама вздыхает и гладит его по плечу поверх одеяла. Несколько секунд молчит, а потом тихо спрашивает: — Ты его любишь? — Конечно, я его люблю, мам, — Ландо жалобно бормочет из‑под одеяла. — Он же мой лучший друг, разве нет? Она молчит какое‑то время, она всегда так делает, прежде чем сказать что‑то важное. — Но ты ведь любишь его не так, как остальных своих лучших друзей. Вот оно. И это ведь действительно важно, не так ли? Потому что Ландо всегда любил Оскара, но теперь самое важное — как он его любит. Потому что на других своих друзей Ландо не смотрит так, как на Оскара. Он не кружит вокруг них на кухне во время готовки, заранее зная каждый их следующий шаг, как с Оскаром. Он не забирается к ним в кровать по ночам, потому что не может заснуть без них, и не тащит их домой, молясь, чтобы его семья их приняла, потому что не знает, что бы он делал, если бы не приняла. Глаза Ландо начинают предательски щипать. — Ландо, — вздыхает его мама. — Он не любит меня так, — срывается Ландо, и голос у него ломается посередине, и он так близок к тому, чтобы заплакать, что уже чувствует вкус соли во рту. — Иди сюда, милый, — вздыхает она, и Ландо сейчас больше всего на свете хочет в мамины объятия, поэтому позволяет вытащить себя из‑под одеяла и прижаться лицом к её плечу, чтобы остановить слёзы, силой прогоняя жгучую боль из уголков глаз. — Ты уверен, что нет, дорогой? — Почти уверен, мам, — бормочет Ландо с комком в горле. Он больше ничего не объясняет, потому что, во‑первых, он не может рассказать бедной маме про эту их странную ситуацию с сексом, а во‑вторых, он уже и так всё тысячу раз обдумал. Он уже проанализировал все действия и манеры Оскара и пришёл к разрушительному выводу: так, как Оскар ведёт себя с ним, с самого начала этой глупой истории и до сих пор, не изменилось ровным счётом ничего. Чувства Оскара не изменились. — Ладно, милый, я только хочу сказать… — начинает она, будто не может просто так отпустить тему. — Мам… — Я просто хочу сказать: ты сам видел, как он на тебя смотрит? — Он на меня вообще никак не смотрит, он просто смотрит на меня, как и всегда. — Оскар смотрит на него постоянно, чёрт возьми, и всегда смотрел на него именно так, сколько Ландо помнит. — Дорогой, он смотрит на тебя так, будто влюблён в тебя. — Хватит, мам, — умоляет Ландо. Он не может сейчас начать надеяться, не может начать себя обманывать, потому что если есть на свете что‑то, что может ранить сильнее, чем то, что Оскар однажды скажет ему, что не любит его, так это даже на миг поверить, что всё же любит. Потому что однажды Оскар всё равно должен будет это сказать. Потому что всё становится всё страннее и страннее, и Ландо своими чувствами всё портит, и они не говорят об этом, но Ландо знает, оба это чувствуют: как все их притворства постепенно стираются, и в конце концов останется только жестокая правда о том, что Ландо влюблён в Оскара и что из этого ничего не выйдет. — Я его знаю. Я бы понял, если бы он что-то ко мне чувствовал, мам. Просто… я бы понял. Он бы понял, если бы где‑то между тем, как два года назад они стали жить вместе, и тем, как прошлой ночью Оскар слизал последние капли спермы с уголка его губ, Оскар вдруг влюбился в него. Он бы заметил перемену, так же, как Оскар теперь наверняка замечает перемену в самом Ландо. Но Оскар ни разу не повёл себя с Ландо иначе с того самого дня, как они стали соседями. Ландо его знает. Мама вздыхает. — Ну ладно, милый, ты его знаешь лучше. Просто я думаю… — Мам, пожалуйста, — умоляет Ландо тогда. — Я не хочу об этом говорить. Я не хочу плакать. И тогда она оставляет это. Просто даёт Ландо ещё немного подержаться за неё, пока он не перестаёт чувствовать себя таким хрупким, как будто даже лёгкий ветерок может сорвать с него слёзы, и пока он не отстраняется от её плеча и не говорит, что всё будет в порядке. Она смотрит на него с тревогой, но оставляет его в покое, тихо закрывая за собой дверь, прежде чем уйти обратно вниз.

***

Чуть позже Оскар тихо пробирается в тёмную комнату, чтобы лечь спать, и запирает за собой дверь. Ландо уже не очень понимает, зачем они всё ещё это делают, ведь все его вещи давно перебрались из гостевой комнаты к Ландо, и как минимум один человек в день видит, как Оскар заходит в его комнату вечером или выходит из неё утром, а Фло, кажется, ещё и проверяет каждое утро, пуста ли гостевая, прежде чем все проснутся, и потом докладывает об этом буквально всем. Свет уже выключен, но Оскар прекрасно знает, сколько шагов от двери до кровати в детской комнате Ландо, потому что даже ни разу не спотыкается. Конечно же, не спотыкается. — Ты спишь? — шепчет Оскар очень тихо, забираясь под одеяло к Ландо. — Нет, — так же шёпотом отвечает Ландо. Оскар устраивается поудобнее, прижимая Ландо к себе, как они всегда и спят. Он проводит рукой по его талии всего на секунду, прежде чем спросить: — Ты хочешь… — Ты можешь меня трахнуть — вырывается у Ландо, прежде чем он успевает подумать. — Ну… по‑настоящему, пожалуйста? Оскар замирает. — Всё нормально, если не хочешь. — Конечно, хочу, — тут же говорит Оскар. Он не говорит «нет», потому что Оскар почти никогда ему не отказывает, уж в сексе ещё ни разу не отказывал. — Но ты будешь громким, я тебя знаю. — Мне… мне всё равно, Оск. Я просто… я постараюсь быть тихим, но… я просто… — Просто что, солнышко? Он ждал этого уже две недели, но внезапно это уже не то жгучее, неистовое отчаяние, это просто ноющая, тягучая потребность. — Мне это нужно, Оскар, пожалуйста? — Хорошо, малыш, всё что пожелаешь, — тихо отвечает Оскар. Этого достаточно, чтобы он подмял Ландо под себя и поцеловал его так, как это всегда было, так ужасно легко, с самой первой их ночи, и Ландо только сейчас думает о том, что с кем‑то другим у него никогда не будет так просто. Но с Оскаром всё действительно легко, он его знает, и Ландо знает Оскара. Они больше не путаются в руках и ногах, раздеваясь, Оскар точно знает, как целовать и касаться, а Ландо точно знает, как обвить его и как откинуть голову, обнажая шею. Оскар уже знает, что смазка лежит в тумбочке, потому что знает, что Ландо положил её туда. Это самое простое, что может быть на свете. Так почему же всё это так сложно? Почему так трудно быть довольным тем, как Оскар целует его живот, пока там, внизу, готовит его, так умело, так безупречно, как он оставляет засосы на коже бёдер и талии, так искусно, как он всегда угадывает, когда нужно сбавить темп и чуть‑чуть ослабить хватку, прежде чем Ландо станет слишком громким. Потому что Оскар уже совершенен, он уже даёт Ландо так много — тем, как выучил его наизусть, умом, телом и душой, как позволяет ему цепляться за себя, тянуть его за волосы, пока Ландо пытается сдерживать стоны с тремя его пальцами внутри, как точно знает, как двигать пальцами, чтобы скользить по его простате ровно настолько, чтобы Ландо не застонал громче, чем может приглушить тот кусок одеяла, в который он вцепился зубами. Потому что Оскар совершенен, когда прижимает ладонь к его рту, чтобы заглушить тот стон, который он точно знает, Ландо не сможет сдержать, когда Оскар войдёт сразу и до конца. Он так совершенен, чувствуя, когда уже можно убрать ладонь и заменить её своими губами, пока Ландо обвивает его руками и ногами так крепко, как только может. Он так совершенен, когда заглушает все его звуки поцелуями, когда начинает двигаться, и даже не морщится от того, что Ландо расцарапывает ему спину и плечи так сильно, что утром следы всё ещё будут красными. Он так совершенен, когда шепчет Ландо, какой он хороший, как прекрасно звучит, как хорошо у него всё получается, когда его речь переполнена обращениями «детка» и «солнце», будто у него этих слов бесконечный запас, будто Ландо не знает, что однажды он услышит это «солнышко» в последний раз. Он так совершенен, когда бережно его успокаивает, чувствует, что Ландо близок, и что он старается, но уже не сможет молчать, когда просто целует его, когда становится очевидно, что Ландо больше не может быть тихим, когда Ландо даже не нужно просить, достаточно едва приподнять подбородок, чтобы Оскар понял: он хочет его ладонь на своём горле. Он так совершенен, когда понимает, что сегодня Ландо не понадобится его рука, чтобы кончить, и как вместо этого сплетает пальцы с его пальцами, потому что знает — Ландо сейчас нужно именно это, и не жалуется на то, что Ландо сжимает его руку, как последнюю надежду. Он так совершенен, ведь всё это происходит в темноте, но ему даже не нужно видеть Ландо, чтобы понять, что он на грани, он чувствует это по нему, по тому, как вибрация его голоса отзывается в его ладони на горле Ландо, по тому, как он просто знает, когда сказать: Ну давай, солнце, кончи для меня. Он так совершенен в том, как потом наваливается на Ландо своим весом, в том, как просто остаётся лежать там, уткнувшись лицом в изгиб его шеи, всё ещё держась за его руку так, как Оскар, наверное, даже не замечает, но о чём Ландо не может перестать думать. И в том, как он, кажется, сразу угадывает по малейшему движению Ландо под ним, что тот уже вернулся к жизни, и поднимая голову, спрашивает: — Душ? Может, попросту трудно быть счастливым от всего этого, потому что на фоне этой ослепительной, невозможной идеальности Оскара становится так отчётливо видно одно-единственное, что таким не является. Один-единственный факт, который всё портит. Тот самый факт — Оскар не любит Ландо так, как Ландо любит Оскара. И что именно это рано или поздно разрушит всё. Потому что, как только они заканчивают и украдкой пробираются в душ, больше нет никаких поцелуев, больше нет никаких «детка» или «солнышко», и Ландо хочется заплакать. Потому что то, как Оскар поддерживает его, чтобы тот не упал, как моет ему волосы и уступает ему большую часть струи тёплой воды — это просто то, что Оскар делал всегда. Потому что Оскар всегда был добрым, всегда заботился о Ландо, всегда отдавал ему всё, чего бы тот ни захотел, с тех самых пор, как решил, что Ландо ему, видимо, по душе, когда они только съехались. Оскар просто делает такие вещи — как убедиться, что Ландо не упадёт, если он его отпустит, чтобы завернуться в полотенце; как закрыть за ним дверь, когда они тихонько возвращаются в комнату; как предложить ему последний чистый худи, потому что у Ландо больше не осталось; как укутать его в свои объятия, прежде чем выключить прикроватную лампу. Потому что это просто то, что Оскар обычно делает. И вдруг Ландо начинает плакать. Из уголка глаза у него вытекает едва ли одна-единственная слеза, едва ли один сбившийся вздох, но Оскар уже замечает это и тут же вскакивает, снова включает свет и говорит: — Эй, эй, эй, Ландо, что случилось? — Ничего, — врет Ландо ужасно, потому что на самом деле — всё. — Ландо, эй, это из-за секса? Я что-то не так сделал? Что случилось? — Нет, — успокаивает он. — Нет, это не из-за тебя. Оскар никогда не был проблемой. — Ландо, — в голосе Оскара звучит тревога, и, господи, всё было бы намного проще, если бы Оскар любил его хоть чуть-чуть меньше. — Я не хочу об этом говорить, — всхлипывает Ландо, и боже, он должен перестать плакать, перестать об этом думать, просто забыться и заснуть. — Ландо, — говорит Оскар, и голос его такой мучительно мягкий, что от этого только больнее, пока он прижимает Ландо к себе, целует его кудри, а Ландо обвивает его руками так крепко, что Оскару, наверное, уже тяжело дышать, он вцепляется пальцами в ткань его футболки на спине. — Скажи мне, что случилось, Ландо, ну же, ты же знаешь, что можешь рассказать мне всё. И от этого почему-то только больнее. Потому что Ландо помнит, как когда‑то рассказывал Оскару всё, и вдруг ему хочется сильнее всего на свете рассказать ему и о своих чувствах тоже. Ему хочется просто взять и сказать, а Оскар обнял бы его, похлопал по плечу и сказал бы, что всё будет хорошо, как он сделал бы ещё пару месяцев назад, если бы кто‑то другой разбил Ландо сердце. Когда он ещё был просто его лучшим другом. До того, как Ландо всё испортил. А теперь он даже не может поплакать на плече своего лучшего друга из‑за своего разбитого сердца, потому что его лучший друг и есть это разбитое сердце. Он так хочет вернуть того Оскара, он так хочет, чтобы у него не было этих глупых чувств к нему, чтобы не было этой запутанной, неловкой, хрупкой штуки между ними, которая грозит не только сама развалиться, но и разрушить всё, что было до неё. Он так хочет, чтобы они снова были просто Оскар и Ландо. — Ты всё равно когда‑нибудь будешь моим шафером, да? — хрипло спрашивает Ландо, потому что теперь он не может перестать об этом думать, после этой поездки домой, выслушав все эти «когда же ты женишься», «когда же у нас будут внуки», «мы не хотим, чтобы ты был один, Ландо, любовь наша»; и он не может перестать думать о том, что однажды он действительно будет стоять на алтаре, целовать своего жениха или невесту, а всё, о чём он будет думать в этот момент, что на их месте должен был быть Оскар. Но он всё равно хочет, чтобы Оскар там был. — Когда бы я ни женился… ты всё равно будешь моим шафером, да? Оскар молчит чуть дольше, чем нужно. — Конечно, если ты захочешь. Но при чём тут это? Скажи мне, что случилось, Ландо. Но Ландо всё испортил, и это единственное, чего он не может ему сказать. Его голос тонкий, хрупкий, надломленный: — Я… не могу. — Ландо… — Оскар шепчет с мучительной нежностью и прижимается губами к его волосам, мягко почесывая его кожу на затылке. — Пожалуйста, почему, Ландо? Почему ты не можешь? Оскар хотя бы не видит, как Ландо морщится от боли, уткнувшись в него, его слёзы пропитывают футболку Оскара. — Я просто не могу об этом говорить. Не могу. Господи, всё это такой бред. И самое обидное — все же его предупреждали, что это плохая идея, а он не послушал. Он должен был догадаться, что это не сработает. Должен был понять, что не сможет держать в голове отдельно «Оскар — лучший друг» и «Оскар — тот, с кем он спит». Потому что дело в том, что это не разные вещи. Это не отдельные понятия, это всё — одна ужасная, запутанная каша. Потому что Ландо всегда любил Оскара, и он всегда вроде как хотел его, и, может быть, он на самом деле всегда тайно желал остаться в их крошечной двухкомнатной квартирке навсегда, ругаться по мелочам из‑за ужина и так прожить всю жизнь. Может быть, Ландо всё это время был влюблён в Оскара, просто был слишком туп, чтобы это понять. И теперь он не может ничего с этим сделать, кроме как ещё глубже зарыться в объятия Оскара и плакать. — Ландо. — Да оставь уже, — хрипло выдавливает Ландо. — Но ты же плачешь. — Я в курсе. — Просто скажи мне, что случилось, чтобы я мог помочь, — умоляет Оскар. — Я не хочу тебе говорить. — Так что ты хочешь, чтобы я сделал, Ландо? Я просто хочу помочь, ну пожалуйста, скажи мне, в чём дело, пожалуйста. — Я никогда не получу такие отношения, какие хочу, Оскар, вот в чём дело! — наконец срывается Ландо. — Это всё из‑за этих разговоров про свадьбу? Ландо, ты ещё молодой, тебе не обязательно пока жениться, ты же это понимаешь, да? — Да, но, Оскар, через пять лет я хочу жениться! — Я… Ладно, но… -: И я никогда не найду человека, который будет идеальным. — Потому что лучше Оскара уже не будет, потому что единственное, что могло бы быть лучше — это если бы Оскар тоже его любил. — Потому что у меня никогда ничего не выходит, всё в итоге катится к чёрту, всегда, каждый раз, и я просто никогда не буду счастлив. — Конечно будешь, Ландо, — говорит Оскар, зарываясь носом в его волосы, и в его голосе столько уверенности, будто это неизбежно. — В море полно рыбы, любой был бы счастлив заполучить тебя. Но дело не в этом. — Да мне, блядь, рыба эта не нужна! — выкрикивает Ландо, и перед глазами всё расплывается, и голос ломается так сильно, что теперь он уже не просто плачет, а по‑настоящему рыдает. — Я ненавижу рыбу, к чёрту всю эту грёбаную рыбу! Потому что он не хочет больше слышать про рыбу в море, потому что он не хочет больше ходить на свидания, искать кого‑то на одну ночь, приводить домой кого‑то нового, чтобы познакомить с семьёй. Потому что, пошло оно всё, если он не может быть с Оскаром. — Эй, эй, Ландо, — тут же успокаивает его Оскар, берёт его лицо в ладони и заставляет посмотреть на себя. — Это всего лишь метафора. — Я знаю, — всхлипывает Ландо и зажмуривается, потому что не выдерживает, когда Оскар так на него смотрит, с этой разящей до слёз тревогой и заботой, потому что он любит Ландо так сильно, но только не так. — Но почему ты так переживаешь, детка? Он ненавидит, когда Оскар называет его «детка». — П‑потому что… потому что… просто потому что, Оскар. — Детка. Когда Оскар говорит это слово, оно всегда звучит так мягко, что у Ландо от этого в груди всё болезненно скручивается. — Ландо, детка, ты мог бы быть с кем угодно. Ландо обожает, когда Оскар называет его детка. — Я не хочу с кем угодно. — Ты обязательно найдёшь того, кто тебе идеально подойдёт, конечно найдёшь. Но дело в том, что Оскар уже идеален для Ландо, и он уже здесь, совсем рядом, он прикасается к нему везде, а Ландо всё равно его не достать. Ландо просто не может его получить. — Я… я просто хочу, чтобы кто‑то был со мной, — всхлипывает Ландо. — Да кто бы не захотел быть с тобой? — Я хочу, чтобы кто‑то хотел меня. — Да кто бы не захотел тебя? — Я хочу, чтобы кто‑то был влюблён в меня. — Да кто бы тебя не любил? — Я сказал влюблён, Оскар, — наконец‑то выдавливает Ландо, закапываясь в его объятия ещё глубже, хотя, казалось, глубже уже некуда. И вот в этом вся чёртова проблема. — А в чём разница? Колоссальная разница. — Ну кто на свете посмотрит на тебя и не влюбится? И Ландо так близок к тому, чтобы сказать это, он почти говорит, почти шепчет: «Ты бы не влюбился». Но проще просто плакать.

***

— Ты уверен, что не можешь просто жениться на Оскаре? — умоляет Циска в последний раз. Ландо уверен. Конечно, всё снова за этим чёртовым столом, утром, за завтраком. — Можно я попрошу сегодня утром не обсуждать мою личную жизнь? — Голос у Ландо чуть срывается, всё ещё слабый после вчерашнего. Они все в последний раз пытаются уговорить Ландо и Оскара просто пожениться, потому что им всем Оскар слишком нравится, чтобы спокойно пережить, что после завтрака они уедут, и Оскар больше не будет возвращаться к ним на каждый праздник. Никто из них кроме, может быть, его матери даже не догадывается, как сильно Ландо самому этого хочется. За столом воцаряется секунд на пять тишина от странного звука его голоса. — Ландо, дорогой, — говорит наконец мать, сидящая во главе стола, слева от него. — Если ты не хочешь жениться, это вполне… — Конечно, я хочу когда-нибудь жениться, мам! — Ландо срывается на крик, так сильно ударяя ладонью по столу, что посуда дребезжит, а нож падает на пол, грохоча в тишине. — Я не хочу умереть один, мне нравится быть в отношениях! Я просто, чёрт возьми, не могу сейчас найти кого-то подходящего! Все застывают, глядя на него. Взгляд Оскара, сидящего прямо напротив, чуть больше чем на расстоянии вытянутой руки, но всё равно недосягаемого невозможно игнорировать. Ландо внезапно опять хочется заплакать. Он сглатывает ком в горле и безнадежно ковыряется в еде, бормоча: — Прости, мам, я не хотел кричать. Мама вздыхает. — Ландо, милый… Ты точно не хочешь, чтобы я дала тебе номер сына Аделин? Ландо угрюмо смотрит на тарелку. Он знает, что на него и так уже все смотрят, но взгляд Оскара он чувствует, будто он жжёт. Оскар молчит. Мама кладёт руку ему на бицепс. — Я его встречала. Он очень милый. И Оскар всё равно ничего не скажет. А Ландо так больше не может. — Ладно, — говорит Ландо с каким‑то ужасным смирением. — Хорошо, мам.