Casual

Он всё испортил. Конечно, испортил. Все отношения, которые когда-либо были у Ландо шли прахом, и он не должен был удивляться, что и эта… что бы это ни было с Оскаром тоже развалилась. Ландо всегда всё портит. Всегда. Он понял это ещё тогда, той ночью, почувствовал нутром, когда Оскар сказал «нет». Не из-за самих слов, а из-за того, как он их сказал. Из-за этого едва уловимого оттенка в голосе, такого тонкого, что никто бы не заметил. Но Ландо знает все оттенки голоса Оскара. Он уже тогда чувствовал, как всё начинает рушиться, когда тихо плакал в темноте, засыпая в объятиях Оскара, неподвижно, чтобы тот не заметил. Может, всё начало рушиться ещё раньше. Может, оба это понимали. Но Ландо обязательно нужно было всё добить, по-настоящему, не так ли? Он всё окончательно испортил, когда сказал вслух, насколько всё это странно, насколько оно не работает, и как Оскар никак не может перестать любить его таким образом. Он всё испортил, когда сказал Оскару не любить его. Он пожалел об этом сразу же, как только произнёс это. Захотел обратно проглотить эти слова, захотел бы просто промолчать и радоваться тому, что Оскар всё же даёт ему. Но он не может быть рад этому. Не может. Это просто слишком больно — получать столько любви от Оскара, но не в той форме, в какой Ландо так отчаянно нуждается. И Ландо ничего не мог с этим поделать, эти слова будто вырвались у него из горла сами. Потому что он не справляется, он не может так жить, он не может позволять Оскару делать для него всё это, заботиться о нём вот так, любить его вот так, если он не собирается быть влюблённым в Ландо. Было бы менее больно, если бы Оскар не любил его так сильно. Но Ландо знает, что это не работает так. Что Оскар не может перестать любить Ландо ровно так же, как и Ландо не может перестать любить Оскара. И просьбы прекратить, и желание, и попытки ничего не меняют. Но, Боже, как же Ландо хотел бы, чтобы меняли. Чтобы Оскар мог сделать это ради него. Чтобы Ландо не знал его так хорошо и не знал наверняка, что тот не сможет. Но они оба знают: так не бывает, чтобы Оскар и Ландо не любили друг друга. И его просьба не любить его — это была лишь беспомощная, последняя попытка хоть как-то уберечь их обоих от этой боли. Но проблема любви и боли в том, что ты не выбираешь, сколько любить и не выбираешь, насколько сильной будет боль. Ты просто любишь, любишь и любишь. А потом тебе больно, больно и ещё больнее.

***

Ландо просыпается в холоде и одиночестве в постели Оскара. Сейчас половина восьмого, а у Оскара, формально, пара в восемь. Ландо это знает, потому что уже выучил его расписание наизусть. Но Оскар не пошёл на занятия — это очевидно. Комната совершенно нетронута: аккуратно сложенные вещи в шкафу, дверца которого осталась приоткрытой; рюкзак Оскара, прислонённый к ножке стола, так и стоит, не сдвинутый с места, внутри, как всегда, книги и ноутбук. Всё выглядит болезненно обыденно, по-домашнему, но только на вид. Потому что поверх всего этого лежит холод. Колючий, пронизывающий. В квартире странно тихо. И Ландо сразу, нутром, чувствует, что он здесь один. Только сейчас он по-настоящему осознаёт, насколько настроен на Оскара: на каждый звук, каждое движение, каждое ощущение его присутствия. Он просто знает, когда Оскара рядом нет. Когда его нет там, где он должен быть. Это выбивает из равновесия, как удар под дых — это физическое, до костей проникающее отсутствие Оскара. Его нет рядом, чтобы Ландо мог уткнуться в его грудь. Его нет рядом, чтобы поспорить, что они будут на завтрак. Его нет рядом, чтобы вместе, в идеальном тандеме, скользить по квартире сквозь утренние ритуалы, которые теперь строятся не только на еде, чистке зубов и переодевании, а и на друг друге. Он даже не осознавал, насколько глубоко Оскар вплетён в его повседневность, в каждое мелкое действие, каждое движение, каждую мысль. До этого утра, когда отсутствие Оскара ощущается как нож под рёбра. Поэтому он не встаёт с кровати. Не может покинуть этот кокон, пропитанный воспоминаниями, запахами, видами, а если подключить воображение, то даже прикосновениями. Он слышал, как Оскар уходил вчера ночью, и забрался в его пустую постель минут через десять после того, как тот ушёл. Потому что он абсолютно жалок и напрочь лишён всяких принципов. Ландо потребовал, чтобы Оскар перестал его любить, а потом, как последний лицемер, залез в его постель просто потому, что уже невыносимо скучал. А Оскар просто ушёл. И не вернулся. Ландо знал, что не вернётся этой ночью. Им обоим нужно было хоть какое-то расстояние. Но на сколько бы это расстояние ни было необходимо — боль от него никуда не девается. И Ландо просто зарывается в одеяла, в запах Оскара, даже не пытается уснуть. Просто сдаётся и плачет. Плачет всю ночь напролёт, пока не засыпает от изнеможения, не потому, что сон приходит сам, а потому, что из-за слёз больше не хватает сил бодрствовать. Из квартиры исчезло всего ничего: ключи от машины, связка ключей от квартиры и сам Оскар. Странно, насколько ничтожен объём пропавших вещей по сравнению с огромной, зияющей дырой, которую это оставляет в груди Ландо. На фоне холодного утреннего света всё становится болезненно реальным — всё кончено. Было ли когда-нибудь в комнате Оскара так холодно и тоскливо? Ландо не помнит, чтобы утренние солнечные лучи когда-либо выглядели здесь такими мрачными. Но, может, он просто раньше не замечал ничего в комнате Оскара кроме самого Оскара. Он ещё глубже укутывается в одеяло, вдыхает запах, оставшийся на ткани, и закрывает глаза, пытаясь хотя бы на миг обмануть себя, представить, что этот запах от самого Оскара, что он здесь, что он тёплый, и что всё хорошо. Но это не срабатывает. Потому что Оскара нет, и всё совсем не хорошо. Он снова готов расплакаться, но слёзы, кажется, иссякли. Поэтому он просто лежит, не в силах вылезти из-под одеял, которые всё ещё пахнут Оскаром. Он берёт телефон с тумбочки, но там никаких сообщений от Оскара. Ландо и сам не пишет, не спрашивает, где он. Он уверен, что они больше так не делают. Ландо не знает, что именно они теперь делают. Потому что вот в чём дело, да? Кто они такие теперь? Не любовники, не друзья, просто… соседи по квартире. Может, они вообще никто. Но это неправда, и, может быть, именно в этом и проблема. Они никогда не смогут быть ничем. Что бы ни случилось, Оскар и Ландо — это всегда Оскар и Ландо, и, возможно, это уже не значит того же, что пару месяцев назад, возможно, значение «Оскар и Ландо» может меняться тысячу раз, но оно никогда не перестанет что-то значить. Оскар слишком вплетён в жизнь Ландо, чтобы его можно было просто вычеркнуть. Он слишком глубоко укоренился в каждом уголке Ландо, заполнив все пустоты, держа его целым, и без него Ландо рассыпается. Не существует такого — Ландо без Оскара. Не существует «больше его не видеть», «больше его не любить», и не существует «больше не быть влюблённым в него», и Ландо не знает, что это тогда делает из них, кроме как пиздец. Может быть, это просто двое людей, которые любят друг друга всеми неправильными способами. Потому что он не может быть другом Оскара и не может быть его любовником, но дело в том, что Ландо никогда не сможет быть без Оскара.

***

Оскар не из тех, кто прогуливает занятия, и именно поэтому сразу, до боли в животе, становится понятно, насколько сильно Ландо его задел, если этот спокойный, уравновешенный, невозмутимый Оскар настолько выбит из колеи, что даже не думает о том, чтобы пойти на пары. Потому что его всё ещё нет ни в восемь, ни в девять, ни в десять, ни в одиннадцать, ни в двенадцать. Ландо не пишет ему, не спрашивает, вернётся ли он. Ему не нужно. Конечно, Оскар вернётся. Потому что он здесь живёт. Потому что расстояние между ними никогда не держится долго. Потому что он любит Ландо. Он должен вернуться. Звонок приходит в час дня. Ландо берёт трубку, не глядя, кто звонит, надеясь, что это Оскар. И одновременно надеясь, что нет. Конечно, это не он. — Что ты наделал? — сразу говорит Шарль. Ландо замирает. — Что? Я ничего не делал. О чём ты вообще? — Ты и Оскар. Я уверен, вы оба хороши, но что конкретно ты сделал? — Откуда ты вообще знаешь? Ты не должен был знать. — Все уже знают. — Как? — Оскар рассказал Логану, Логан — Робу, Роб — Артуру, а Артур — мне. — А ты рассказал всем остальным. — Это неважно. Никто не сказал, чтобы я этого не делал. Ландо стонет. — Что произошло? — говорит Макс, что означает, что Ландо на громкой связи, а они вдвоём передают телефон туда-сюда, как пожилая супружеская пара, спорящая, кто будет говорить. Ландо снова хочется заплакать, потому что ему так хочется, чтобы у него был Оскар, с которым можно было бы быть такой парой. — Ничего. — Ты плакал, — замечает Макс. Господи, если даже Макс это понял, значит, это действительно заметно. — Отстаньте. Оставьте меня в покое. — Ландо, наверное, стоило бы повесить трубку. — Ты будешь здесь через пятнадцать минут? — говорит Шарль, абсолютно невозмутимо. — Я что? — У нас есть шоколад, — добавляет Макс. — Обменяем на рассказ. — Не говори это так, chéri, — театральным шёпотом, но достаточно громко, чтобы услышать через всю комнату, говорит Шарль. — Мы просто хотим убедиться, что с тобой всё в порядке, Ландо. А ещё… пожалуйста, нам нужно услышать, что случилось, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста! — Ребята… — Просто приходи. Точнее, нет, мы сами за тобой заедем. Ты не можешь сесть за руль. Особенно в таком состоянии. — Я не… Они кладут трубку, не дав Ландо договорить. Он снова стонет. Шоколад звучит не так уж плохо.

***

Через двадцать минут Ландо уже лежит лицом вниз на диване у Макса и Шарля, рыдая с полным ртом шоколада, пока те сочувственно похлопывают его по спине — он только что рассказал, что случилось. — Почему бы тебе просто не попросить его стать твоим парнем? — спрашивает Макс с искренним недоумением, потому что, по-видимому, понятия не имеет, что так вообще никто не делает. Он неловко хлопает Ландо по плечу, исключительно потому, что Шарль велел ему это сделать, ведь всем известно, что уровень эмоционального интеллекта у Макса примерно как у чайной ложки, и он, похоже, по-настоящему боится, когда кто-то плачет. — Потому что Оскар не любит в этом плане, — сквозь всхлипы выдавливает Ландо, поворачивая голову и глядя на них заплаканными глазами. — Конечно он-, — начинает Макс, но Шарль тут же прикрывает ему рот ладонью. Макс недоумённо хмурится. Ландо слишком несчастен, чтобы задаться вопросом, что происходит. Он просто продолжает плакать. — Эм… Я думаю, тебе стоит с ним поговорить! Сказать, что ты чувствуешь! — говорит Шарль, немного натянуто, а потом быстро добавляет: — Макс, chéri, мне нужно с тобой поговорить, на минутку. И вот их уже нет, Шарль уводит Макса в сторону, и они начинают шептаться, причем со стороны Макса это сопровождается полным замешательством и хмурыми бровями, а со стороны Шарля многозначными вздохами и активной жестикуляцией. Он не совсем понимает, почему они не ушли в другую комнату, возможно, потому что думают, что Ландо помрёт, если на секунду окажется вне поля их зрения. И они, в общем-то, правы. Ландо всерьёз это рассматривает. — Это не наше дело, Макс, — шепча шипит Шарль. — Шарль, ну ты чего, у них там столько намёков, ну просто все намёки, а они не смогли ни один из них связать между собой! Шарль морщится. — Дай им ещё немного времени. Пусть дойдут до этого сами. — Но, Шарль! Они ведут себя тупо! — Да, я знаю. Но, мне кажется, им просто нужно чуть больше времени! — Я вас слышу, — хрипло говорит Ландо. Не то чтобы он по-настоящему вникал в то, о чём они спорят, или собирался напрягаться, чтобы понять, просто его раздражает, что они шепчутся, и он хочет, чтобы они вернулись к сочувствию и жалели его дальше. — Ах. Точно, — говорит Шарль и поворачивается к Максу. — Ни слова от тебя. Слышишь? Макс закатывает глаза и тяжело вздыхает. — Ладно. — Отлично. Ландо, тебе поможет чай?! — Нет, — стонет Ландо. — Но всё равно заварите. На лице Шарля появляется выражение лёгкой тревоги, но он всё же уходит на кухню. Макс, явно чувствуя себя неловко, берёт с подлокотника дивана плед и накрывает Ландо, а потом снова похлопывает его по спине. Ландо с благодарностью всхлипывает. Через две минуты раздаётся стук в дверь. Ландо издаёт жалобный стон и глубже зарывается в плед, пока Макс идёт открывать. — Утречка, придурок, — говорит Макс Фьютрелл, и через мгновение уже присаживается на корточки рядом с диваном, на уровне лица Ландо, и щёлкает его по лбу. — Отвали, — хрипит Ландо сквозь всхлипы. — Как ты вообще об этом узнал? — Да все знают, — отвечает Макс и поглаживает Ландо по плечу, пытаясь снизить интенсивность рыданий хотя бы до уровня всхлипов. — Конечно знают, — стонет Ландо. Шарль возвращается с тремя чашками горячего чая. — А, привет. Ландо тянет к нему руку в жаждущем жесте. Шарль на секунду колеблется, оценивая, в каком Ландо состоянии, и прикидывая, не выльет ли он кипяток себе на колени, потому что так рыдает, что, возможно, не способен управлять руками. В оправдание Шарля — это вполне вероятно. — Я схожу за ещё чаем и печеньем. Ландо делает несколько жалких глотков, судорожно всхлипывая и пытаясь объяснить всё Максу Фьютреллу. Проходит ещё две минуты, и снова кто-то стучит в дверь. — Господи, Шарль, ты что, объявление по университету дал? — кричит Ландо в сторону кухни, где Шарль занят. — Привет, — осторожно говорит Алекс, заходя внутрь и притягивая за собой Джорджа. — Мы только что от Логана. Оскар там. — Что, избегает меня? Потому что я всё, блядь, испортил, да? — всхлипывает Ландо. — Нет, потому что… — начинает Джордж, но Алекс тут же прикрывает ему рот рукой, не давая договорить. — О, так ты тоже в команде «романтика»? — говорит Макс Ферстаппен. — Я предлагал запереть их в комнате и не выпускать, пока не поговорят, Джордж, но, видите ли, нам нельзя вмешиваться. — Ну, полагаю, это было бы ужасно не романтично, — соглашается Джордж, как только Алекс позволяет ему снова говорить. — То есть единственная причина, по которой нам нельзя выбить из них здравый смысл — это романтика? — Макс уже выглядит откровенно страдающим. Ландо не имеет ни малейшего представления, о чём они спорят и почему разрушенные дружбы и разбитые сердца вдруг стали предметом романтических фантазий, но ему слишком паршиво, чтобы вникать. Он может думать только о том, как всё пошло наперекосяк и что единственный человек, способный сейчас хоть немного облегчить его боль — это Оскар, а этот вариант недоступен. — Ну конечно, — говорит Шарль, возвращаясь с дополнительным чаем. — А, привет. Алекс и Джордж усаживаются на край дивана, на котором лежит Ландо, чтобы выразить ему свои соболезнования. Ландо снова плачет. Шарль морщится и говорит: — Пойду ещё чаю сделаю. Проходит ещё три минуты — снова стук в дверь. Ландо издаёт унизительный стон, уткнувшись лицом в подушку, а потом кто-то кладёт руку ему на плечо, и оказывается, что это Карлос, тихо бормочущий: — Эй, маленький идиот. — Привет, — простонал Ландо. — Пожалуйста, не заставляй меня рассказывать всё снова. — А, ладно. Я принёс тебе суп. Через пять минут у всех в руках чай, и они продолжают наблюдать за Ландо, в полном изумлении от того, как ему удаётся непрерывно плакать и при этом умудряться всё равно засовывать в рот ложки супа. Они теперь полукругом сидят вокруг него. У всех на лицах разные выражения: от лёгкого раздражения у Макса Ферстаппена до почти слёзной жалости у Алекса, который явно ещё немного и расплачется вместе с Ландо. — Так, народ, я вам не зверушка в зоопарке, можно перестать на меня так пялиться? Никто не перестаёт. Макс Фьютрелл тяжело вздыхает: — Слушай, дружище, это не нам разруливать за тебя, и, наверное, не нам решать, что сейчас чувствует Оскар, но, я почти уверен, что слова как «дерьмо» примерно всё описывают. — Да знаю я, — рыдает Ландо. — И это всё, чёрт возьми, из-за меня. — Ну, я не буду тебе врать, друг. Отчасти — да. Ландо только начинает плакать сильнее. — Ландо, ну камон. Ты же прекрасно знаешь, что вы с Оскаром не перестанете быть друзьями. Ты прекрасно знаешь, что не съедешь из своей любимой маленькой квартирки. И ты прекрасно знаешь, что не перестанешь быть влюблённым в него. — Да знаю я! — восклицает Ландо, всхлипывая. — И именно в этом вся чёртова проблема. Я не могу иметь всё это сразу — так просто не может получиться. — А ты спрашивал, может ли получиться? — Нет, Макс, ну ты и идиот, что ты хочешь, чтобы я ему сказал? Что я абсолютно, безнадёжно, по-идиотски в него влюблён? — Да. — И как, по-твоему, блядь, это должно всё исправить? — «Всё» — это то, что ты уже и так окончательно проебал? — Да, Макс, спасибо, что уточнил. Я как раз об этом — о том, что я проебал. — Ландо, послушай. Вы оба пытались это исправить, и вы оба облажались. Оскар попытался исправить всё, прекратив секс, а ты — прекратив любовь. И давай по-честному: ни то, ни другое не особо вдохновляет, правда? Ландо шмыгает носом. — Правда. — Вот именно. Я, конечно, готов оценить всю ту ментальную акробатику, которую вы оба устроили, чтобы убедить себя, будто это сработает, и я даже понимаю, откуда ноги растут, но в итоге вы оба попробовали, и ни хера не сработало, так ведь? — Да, Макс. Ты собираешься продолжать этот подробный пересказ того, насколько мы всё просрали, или ты наконец-то дойдёшь до своей грёбаной мысли? — Мысль в том, что вы оба попробовали один способ всё починить — и просрали. Всё уже и так фигово, поздравляю, хуже уже не будет. — Это хреновая мысль, Макс. — Мысль в том, что ты даже не пытался исправить это, сказав ему, в чём на самом деле проблема. Ты не пытался исправить это, попросив то, чего ты на самом деле хочешь, идиот. Ландо молчит несколько секунд, обдумывая это. — То есть ты серьёзно говоришь, что я должен пойти и сказать ему, что я абсолютно, безумно и по-идиотски в него влюблён? — Да, чувак. Это уже вряд ли как-то усугубит ситуацию. Ландо моргает. И моргает снова. — Да ни за что, ты издеваешься, что ли? Все вокруг дружно стонут. Макс в отчаянии вскидывает руки, глядя на Шарля, тот корчит мученическую гримасу, но только слегка качает головой. Алекс и Джордж переглядываются с одинаково приподнятыми бровями. Карлос просто находит ближайшую стену и стукается о неё лбом. — До какого уровня идиотизма всё должно дойти, чтобы мне наконец позволили физически выбить из него мозги? — яростно шепчет Макс Ферстаппен. — Он же не пойдёт к кому-то другому, правда?.. — тихо спрашивает Джордж. Ландо натягивает одеяло на голову и перестаёт слушать. — Ну, я не знаю, он тупой, — пожимает плечами Карлос. — Но Оскар же не отпустит его. Не без попытки хоть что-то сделать… — неуверенно говорит Алекс, замолкая на полуслове. — Не знаю, он тоже тупой, — вздыхает Шарль. — Ага… Дадим им время до завтра? — предлагает Алекс. — Во имя романтики? Макс Ферстаппен громко стонет. — Ладно, — говорит Макс Фьютрелл, обращаясь к бесформенной куче под одеялом, которой теперь является Ландо. — Просто держи это в голове, хорошо? Но если ты нас не слушаешь, то можно нам хотя бы раз, всем вместе, сказать: — «А мы же говорили?» — Да пожалуйста, говорите, — простонал Ландо с мукой в голосе. — А мы же говорили, — в поразительной синхронности произносят все хором. — Да-да, вы говорили, отъебитесь, — жалобно бурчит Ландо. — Кто-нибудь, принесите мне ещё шоколада. — Я принесу шоколад, — отзывается Шарль.

***

Ландо в итоге остаётся там добрых четыре часа, до тех пор, пока больше не может выносить всех этих бродящих вокруг людей и не просит отвезти его домой. Он, конечно, не думает, что станет там хоть немного менее несчастным. Не в том пространстве, которое по-прежнему остаётся их общим. Не в месте, которое ничуть не изменилось, разве что Оскара в нём больше нет. Не тогда, когда Ландо даже не представляет, как всё это можно исправить. Но ему нужно домой. Это же его дом. Все напоследок выражают сочувствие, прежде чем Макс и Шарль усаживают Ландо в машину и везут его обратно. Макс всё время бросает взгляды на Шарля, пока они поднимаются с Ландо на лифте, но тот их игнорирует — слишком занят оценкой, выживет ли Ландо, если его оставить одного. А Ландо игнорирует всех, потому что у него разрывается сердце, он несчастен и, честно говоря, просто мечтает, чтобы земля разверзлась и поглотила его. Оскара нет, когда они возвращаются. Ландо не знает, было бы лучше или хуже, если бы он всё-таки был. Макс и Шарль снова что-то шепчутся на повышенных тонах, пока помогают устроить Ландо в кокон из одеял на его кровати, но в конце концов прощаются и уходят. Он остаётся в постели до самого вечера, слишком боясь залезть в кровать Оскара, вдруг тот в любую минуту вернётся. Но его всё ещё нет, когда Ландо глубже кутается в одеяло и мечтает, чтобы получилось заснуть без него. Его всё ещё нет, когда Ландо начинает задумываться, как вообще теперь сможет засыпать. Его всё ещё нет, когда Ландо начинает бояться, что он не вернётся вовсе. Он возвращается как раз в самый неудобный момент из всех возможных — именно тогда, когда Ландо уже не может его избежать. Он возвращается в тот момент, когда Ландо наконец вытащил себя из постели, чтобы разом справиться со всеми базовыми потребностями: еда, вода, туалет, душ, смывание с кожи засохших слёз, копившихся часами. Он возвращается ровно тогда, когда Ландо выходит из душа, когда закончил свою жалкую попытку снова выглядеть как человек, взглянул в зеркало и сразу понял, что у него не вышло. Разумеется, именно этот момент Оскар выбирает, чтобы вернуться домой. Ландо сразу чувствует, что он в квартире: слышит негромкий лязг ключей в замке, мягкий звук закрывающейся двери, и что-то внутри него понемногу расслабляется, каждый мускул отпускает хоть чуть-чуть, теперь, когда Оскар снова в его орбите, снова там, где и должен быть. Ландо даже не удивляется, когда сталкивается с ним в коридоре. Потому что так всегда и бывает, Ландо неизбежно тянет к Оскару, как силой гравитации, так что, конечно, он сталкивается с ним в коридоре сразу после душа. Ну, почти. Это скорее как если бы Оскар намеренно не дал им столкнуться, потому что останавливается прямо перед тем, как Ландо врезается ему в грудь, замирает в шаге от прикосновения, и Ландо внезапно осознаёт, что в последний раз прикасался к нему тогда, когда проснулся в его объятиях. Что это самое долгое время без прикосновений к Оскару, которое Ландо вообще может вспомнить. Оскар откашливается. — Прости. Голос у него полностью сорван так, как Ландо никогда прежде его не слышал. Глаза красные, одежда мятая, сам он какой-то выжатый, измученный, чужой, и Ландо даже не нужно толком смотреть, чтобы понять, как сильно он страдает. Господи, Ландо ненавидит, что именно это Оскар говорит первым, даже если это просто извинение за то, что чуть не столкнулся с ним в коридоре. Ненавидит, что он сказал это первым, раньше, чем сам Ландо успел, будто хоть что-то в этой ситуации вообще вина Оскара. И Ландо хочется закричать, разрыдаться, сказать, как он сожалеет, и умолять Оскара перестать его любить хотя бы ради того маленького утешения, что он больше не причиняет ему боль. Но всё, что он может выдавить, это слабое эхо, голос не лучше чему у Оскара: — Прости. Что-то промелькивает на лице Оскара, Ландо не знает, из-за того ли, как он звучит, как выглядит, или из-за того, что сказал. Рука Оскара дёргается, один единственный раз, будто он вот-вот поднимет её, чтобы смахнуть жгучую слезу из уголка глаза Ландо, где снова начинает подступать, но потом она просто опускается. Потому что Оскару больше не разрешено делать такие вещи. Лицо Ландо напрягается, когда он сдерживает желание расплакаться. Потому что он не имеет права плакать, не из-за ситуации, которую сам же и создал. Сейчас должен наступить момент, когда они разойдутся по разным сторонам, но Оскар не двигается. И Ландо тоже. И так долго, что уже невозможно делать вид, будто между ними нет чего-то осязаемого и невысказанного, будто вот эти непреодолимые десять сантиметров не ощущаются как целая пропасть — гораздо больше, чем обычно, и гораздо меньше, чем когда-либо должно было быть между просто друзьями. — Т-ты уходишь, да? — Голос Оскара ужасно неуверенный, тихий, словно он больше не знает, как разговаривать с Ландо. Чёрт бы побрал, Ландо сам это сделал. И Ландо сам не знает, как говорить с ним, поэтому звучит ничуть не лучше, когда переспрашивает: — Что? — Ну, на… на свидание? Ландо совершенно забыл про свидание, честно говоря. — А, — может, стоит всё-таки пойти, просто чтобы отвлечься. — Наверное. Всё равно ничего не получится, Ландо и не хочет, чтобы получилось. Ландо не хочет, чтобы получилось хоть что-то, если это не то самое, но теперь уже слишком поздно. Оскар стоит ещё какое-то время, будто хочет что-то сказать, но слова никак не сойдут с языка. — Что? — спрашивает Ландо, может, просто чтобы снова услышать его голос. Оскар сглатывает, выдыхает и просто говорит: — Ничего. И с этими словами он отходит в сторону, освобождая Ландо проход, и уходит, оставляя его одного, всё ещё тёплого после душа, но вдруг так невыносимо замёрзшего. Ландо делает прерывистый вдох и заставляет себя собраться, чтобы пойти одеться. Одевается он на автомате, даже не смотрит, что именно на себя надевает, не знает, как выглядит его лицо, его волосы, и ему всё равно. Главное — выбраться из этой квартиры. Весь день он ждал, что Оскар вернётся, но стоило ему действительно появиться — Ландо понял, что не может здесь находиться, он должен уйти сейчас же. И поскольку вселенная, конечно же, никогда не даёт ему передышки, а Оскар, по-видимому, не понимает, что сейчас им вообще-то следовало бы избегать друг друга, Ландо, разумеется, застаёт его на диване как раз в тот момент, когда собирается уходить. Он останавливается, не дойдя до двери, остаётся стоять там, где Оскар его пока не видит, и смотрит, как тот бездумно листает телешоу, задерживается на «Law and Order», потом всё-таки пролистывает, останавливается на «Love is Blind» и тут же выключает телевизор. И Ландо вдруг больше всего на свете хочет не уходить. Хочет просто свернуться калачиком в объятиях Оскара и заставить его смотреть «Love is Blind» с ним всю ночь. Он сразу понимает, в какой момент Оскар замечает его присутствие: по лёгкой вздрагивающей реакции на испуг, который он у него невольно спровоцировал, по напряжению, которое так и остаётся в его плечах. Но Оскар ничего не говорит, просто встаёт и кашляет в кулак. — Уходишь, да? Ландо сглатывает. — Ага. — Ладно. — Ладно. Оскар вздыхает и делает шаг ближе, немного нервно ёрзая, что странно, потому что Оскар вообще-то никогда не ёрзает. — Он симпатичный хоть? — Он… — Ландо и сам не понимает, при чём тут вообще это, но он точно не может признаться, что едва помнит, как тот парень выглядит на фото в Инстаграме, потому что всё, что он знает — он не похож на Оскара. У него нет этих дурацких растрёпанных волос, которые будто никогда не видели расчёски, нет этих тёплых глаз, нет этой улыбки, которая освещает всё внутри Ландо. — Нормальный. — Он добрый? Ландо без понятия, добрый он или нет, и, если честно, ему плевать. — Наверное. — Ты мог бы быть с ним счастлив? Нет. — Может быть. Что-то промелькнуло на лице Оскара после этих слов, и его взгляд скользнул вниз, избегая лица Ландо, остановился где-то чуть ниже. Рука дёрнулась, будто хотел поправить капюшон на худи, сбившийся набок. И только сейчас Ландо понимает, что надел не свою вещь, только сейчас, когда Оскар дёрнулся, словно хотел прикоснуться, расправить свою собственную одежду, которая теперь на Ландо, и снова передумал. Ландо так хочется, чтобы между ними не было этой пропасти, которую он сам и выстроил. Пропасти, которую уже невозможно преодолеть, даже когда они стоят вот так близко. — Где оно? — Что? — Свидание? — Клуб в паре кварталов от северного кампуса, — рассеянно отвечает Ландо, просто чтобы хоть что-то сказать, потому что смутно помнит, что вроде бы речь шла об этом месте. — Северный кампус? Ты сам за рулём поедешь? Оскар прекрасно знает, что Ландо ненавидит водить, особенно в темноте. И что он никогда не ездил так далеко один, без кого-то рядом. И вот это тот момент, когда Ландо должен бы спросить: «Ты предлагаешь подвезти?» Вместо этого он говорит: — Да. А что? Оскар снова начинает нервно ёрзать, открывает рот, закрывает, потом снова открывает. — Что? — Не езжай, — срывается с его губ. И, чёрт, Ландо так хочется, чтобы была какая-то другая причина, по которой Оскар просит его остаться. — Да пошёл ты, Оскар! — кричит Ландо, и, чёрт, он всегда так делает: сначала говорит, а уже потом думает, и тогда уже невозможно остановить лавину слов, вырывающихся наружу. — Я не разобью, блядь, машину, мне не нужно, чтобы ты вечно возил меня туда-сюда, мне не нужно, чтобы ты всё время за меня волновался, и мне не нужно, чтобы ты… Чтобы ты продолжал меня любить — он хотел сказать, но он может лгать Оскару только до определённого предела. -: Я не это… — Да просто отвали, Оскар! Я иду! Мне не… — Ландо, если ты действительно хочешь пойти — иди, просто позвони мне, если… — Только не смей говорить: «Позвони, если я тебе понадоблюсь». — Ландо, пожалуйста… — Оскар, я не могу в тебе нуждаться, — говорит Ландо, и эта фраза будто прорезает его изнутри, разрывает горло изнутри вверх, жалит в уголках глаз, выкручивает грудную клетку, становится тяжёлым комом в горле. Ему просто нужно уйти. — Я не могу в тебе нуждаться, ясно? — Ландо, подожди… Но Ландо уже уходит, он просто должен уйти, он Закрывает дверь между собой и Оскаром и уходит. Он замечает своё мутное отражение в металлических дверях лифта, которые вот-вот закроются, чтобы увезти его вниз. Даже в этой размытости видно, как ужасно он выглядит. Ландо отводит взгляд. На этот раз он не бросает Джеральдине ни одной из своих обычных грубостей — ловит её недоуменный взгляд, отмечающий его состояние, и опускает глаза в пол, спеша уйти отсюда так быстро, что чуть не спотыкается о собственные ноги. Ему просто нужно добраться до машины. Просто сесть в неё. Просто поехать. Просто уехать. Но вдруг кто-то хватает его за запястье, и Ландо замирает, не может сдвинуться с места. Ему даже не нужно оборачиваться. Он слишком хорошо знает, как ощущается ладонь Оскара на его коже. — Не смей, — выдавливает Ландо сквозь ком в горле. В глубине сознания у него вдруг всплывает мысль: Оскар мог добраться сюда так быстро только если он бежал по лестнице. Потому что иначе он бы не успел, лифт ведь ещё не вернулся бы на их этаж. И теперь Ландо вслушивается, ловит характерную, едва заметную хрипотцу в дыхании из-за напряжения. Он ненавидит то, как хорошо знает тело Оскара. — Позвони мне, — говорит Оскар, едва ли достаточно громко, чтобы это можно было расслышать. — Если я тебе понадоблюсь. Пожалуйста. И что, чёрт возьми, Ландо должен на это сказать? Он чуть оседает в его хватке, переносит на Оскара часть своего веса — не чтобы вырваться, нет, он больше не может этого сделать, просто он слишком устал. Он прижимается к нему, потому что ему нужно, чтобы кто-то хоть немного снял с него этот груз. Потому что он знает: Оскар выдержит. Оскар не даст ему упасть. И Оскар не отпускает. Ландо выдыхает. — Если бы я звонил тебе каждый раз, когда ты мне нужен… — тихо говорит Ландо, и в ночной тишине, в круге света под одиноким фонарём на парковке у их дома, эта тишина делает его слова слишком отчётливыми, настолько, что никакая мягкость голоса не может помешать Оскару услышать каждое слово. — Ты бы никогда не переставал получать от меня звонки, Оск. Оскар молчит чуть дольше, чем должен бы, прежде чем так же тихо спросить: — Что это значит? — Это значит, что я не иду ни на какое грёбаное свидание, Оскар! — взрывается Ландо, оборачиваясь к нему, и лицо у него искажается, и он вот-вот расплачется. — Ты в своем уме? На улице темно, и только они вдвоём освещены ореолом фонаря, всё остальное — сплошная тьма. Ландо вырывает запястье из руки Оскара и обхватывает себя руками, тщетно пытаясь унять дрожь в губах и расплывчатость в глазах. Он должен уйти, но не может заставить себя сдвинуться с места, он застрял в этом круге света с Оскаром. От его движения Оскар теряет равновесие и делает шаг ближе, и теперь он так близко, что вынужден смотреть на Ландо сверху вниз, его дыхание касается Ландо, дрожащего от сдерживаемых слёз. — Ты не хочешь? — Нет, Оскар! — выкрикивает Ландо и хватается за его футболку, а Оскар выглядит совершенно спокойным, потому что прекрасно знает: Ландо ни разу не был в чёртовом спортзале и едва ли сможет сдвинуть его с места. Да и не стал бы, Оскар это знает. Потому что Оскар знает его лучше, чем кто-либо вообще когда-либо знал Ландо. Что ж. Хуже уже не будет. — Я не хочу ходить на свидания с кем-то другим, не хочу трахаться с кем-то другим, держаться за руки с кем-то другим, целоваться с кем-то другим, ходить за покупками или смотреть «Law and Order» и «Love is Blind» с кем-то другим, я хочу делать всё это только с тобой, идиот чертов, и я не хочу, чтобы ты был моим чёртовым шафером на свадьбе. Я хочу, чтобы ты был моим мужем, — голос у него срывается, и он начинает рыдать. Оскар моргает. Потом снова. А теперь он просто уставился на Ландо. — Это та часть, где ты должен что-то сказать, потому что договор аренды технически оформлен на твоих родителей, и если мне нужно искать другие варианты, мне бы желательно знать, — говорит Ландо неуверенно, голос у него дрожит, он срывается, он плачет, а Оскар просто стоит и смотрит на него, ничего не говоря, поднимает руки и берёт Ландо за лицо, смотрит на него так, будто видит его впервые в жизни. — Ты сейчас… сделал мне предложение? — наконец говорит Оскар, выдохом, глупо, вместо того чтобы сказать хоть что-то внятное. — Нет, Оскар, но я только что сказал, что влюблён в тебя, если ты это упустил, — резко отвечает Ландо. — И, может, я не просто хотел дурацких секс-договорённостей, может, я на самом деле хотел чего-то, что включает настоящее предложение в будущем. — Ты что? — Прости, ладно? Я знаю, всё это полный бред, потому что мы друзья, мы соседи по квартире, и я поступаю как идиот, но я не могу перестать думать о тебе вот так, и я всё испортил, и мне жаль, правда, но я… я скучаю по тебе, и мы теперь постоянно, блядь, ссоримся с тех пор, как начали эту глупую историю с сексом, и это всё моя вина, потому что я вообще не должен был её предлагать… — Ландо… — Я ненавижу ссориться с тобой, я не понимаю, почему мы всё время ругаемся, я просто хочу вернуть своего друга, я хочу тебя вернуть, но я всё проебал, потому что больше не могу видеть в тебе просто друга, потому что… — Ландо… — Потому что это должно было быть… просто сексом, — Ландо задыхается. — Просто, обыкновенным, лёгким, но это ни хрена не было обыкновенно. Не для меня. Не тогда, когда ты прикасался ко мне так, смотрел на меня так, заботился обо мне так, потому что ты просто… ты просто идеальный. Ты просто… ты просто Оскар, и я тебя люблю. Я так глупо, отчаянно влюблён в тебя… — Ландо, я тоже тебя люблю, ты идио… — И я не могу с этим справиться! Не могу, мне было бы гораздо легче, если бы ты вообще меня не любил, если бы у меня не было этой твоей грёбаной любви совсем, а не так, что почти вся она у меня… — Ландо… — Я просто не справляюсь с тем, как сильно ты меня любишь, но при этом не влюблён в меня… — Ландо, — произносит опять Оскар. Он не кричит, потому что Оскар никогда не кричит, но сказал это так, что Ландо тут же замолкает, застыв в движении, в словах. — Что? И внезапно он не может ни пошевелиться, ни вдохнуть, ни подумать, потому что Оскар держит его лицо в ладонях, смотрит на него своими мягкими, тихими глазами, и… — Ландо, милый, да какая, к чёрту, разница? У Ландо мозг просто отключается. Полностью. Потому что… потому что… — Что? «Я влюблён в тебя ровно столько же, сколько я тебя люблю, придурок. Это одно и то же, чёрт возьми».