Casual

— Ты… Подожди, что? Нет, ты же не… — Боже мой, ты такой, блядь, идиот, я так тебя люблю, — говорит Оскар и просто целует его. Оскар так и не узнаёт, что Ландо хотел ответить на это, потому что тот лишь выдыхает: — Ммм? — Я тебя люблю, — шепчет Оскар прямо на его губах, прежде чем снова его поцеловать, продолжая шептать сквозь поцелуи: — Я тебя люблю. Люблю. Я даже не понимаю, как это… В какой-то момент ведь должно было стать невозможным — любить тебя ещё сильнее. Похоже, мозг Ландо ещё не успел обработать, что ему сейчас говорят, но Оскар уже привык к этому, так что даёт ему ещё минуту, прежде чем начнёт волноваться из-за того, что Ландо просто стоит и смотрит на него. — Но каждый раз, когда мне кажется, что сильнее любить уже невозможно, ты делаешь ещё что-нибудь, и я влюбляюсь в тебя ещё сильнее, и я не могу остановиться. -; Ты в меня влюблён? — ошарашенно спрашивает Ландо между поцелуями, будто это не было чертовски очевидно. — Безумно, — подтверждает Оскар. Ландо молчит ещё несколько секунд, просто позволяя себя целовать, пока пытается собрать в кучу хоть какие-то разумные мысли. — Кайф. — Господи, — простонав, Оскар выдыхает ему в рот. Он всё ещё держит лицо Ландо, и, возможно, стоило бы уже отпустить и переместить руки в какое-то более интересное место, но Ландо особо и не показывает, что хочет, чтобы его отпустили. — Не будь таким британцем, когда я только что признался тебе в любви, Ландо, умоляю. И тут Оскар буквально слышит, как в голове Ландо щёлкает переключатель. — Господи, ты влюблён в меня. И Ландо начинает целовать его в ответ, и внезапно всё становится на свои места. Становится тепло. Такое настоящее, проникающее до самых костей тепло, которого Оскар не чувствовал с той самой ночи, когда в нём осел холод от отсутствия Ландо, это как вынырнуть из ледяной ванны, как встать под весеннее солнце после долгой зимы, как если бы всё, что было не так, просто растаяло, оставив только их двоих — Оскара и Ландо, идеально подходящих друг другу. И Оскар больше не хочет выпускать его из объятий ни на это дурацкое свидание, ни в эту дурацкую машину, никуда вообще. Ему плевать, если он так и не закончит учёбу, он будет прогуливать все занятия, он не будет есть, спать, делать хоть что-нибудь, что не связано с Ландо и его губами на себе, никогда больше. Ландо, похоже, полностью с ним согласен. Он хочет Оскара ближе, ещё ближе, тянет к себе за всё, до чего может дотянуться, одной рукой зарывается в его волосы, другой вцепляется в плечо, целует так жадно, будто хочет залезть внутрь, раствориться в нём целиком. — Я влюблён в тебя, — говорит Оскар просто потому, что хочется сказать это снова, и целует его просто потому, что хочется целовать. — Я тебя люблю. — Ещё раз. — Я тебя люблю. — Ещё. — Я так безумно влюблён в тебя, что это почти всё испортило. — И снова, снова, снова. — Испорть, — умоляет Ландо. — Пожалуйста, испорть всё. — Уже испорчено, — выдыхает Оскар и, наконец, убирает одну руку с лица Ландо, чтобы прижать его к себе за талию. — До основания. — Это… — начинает Ландо, но он вынужден прерваться, чтобы снова поцеловать Оскара, что, впрочем, вполне кстати, потому что Оскар вообще не хочет дышать, он хочет целовать Ландо до удушья, до смерти, до полного счастья. — Это очень удобно. — В этой ситуации для меня не было абсолютно ничего удобного. Ни разу, — решительно заявляет Оскар, потому что Ландо просто обязан это понять. — Извини, — рассеянно пробормотал он, совершенно не помогая, как обычно, как и нравится Оскару. — Ты настолько неудобный, я тебя люблю, надеюсь, ты будешь причинять мне неудобства вечно. — Мм, — говорит Ландо с неудобной небрежностью. — Ты правда не мог просто… — Оскар снова его целует. — Открыть, чёрт побери… — И снова. — Рот и сказать хоть что-нибудь, прежде чем нам обоим пришлось… — Ещё. — Устраивать истерики на чужих диванах по этому поводу? Ландо резко отстраняется с возгласом: — Эй, нет, погоди минутку! То есть ты хочешь сказать, что был влюблён в меня с самого начала и, во-первых, ожидал, что я смогу как-то это переварить, а во-вторых, считаешь, что это я должен был что-то сказать? — Да, ладно, но я не утверждал, что был умным, правда? — Оскар застонал, вскинув руки вверх. — Так что, ты просто ждал, что я магическим образом догадаюсь, что ты чувствуешь? — Это не было бы чем-то магическим, если бы ты, блин, хоть раз открыл глаза, ну серьёзно, Ландо, ты видел, как я с тобой себя веду? Это же позорище. Буквально все знают, что я тебя люблю, кроме тебя. — Что? Да никто не… — Ландо замолкает, и Оскар буквально видит, как в его голове складываются пазлы. — О боже, ублюдки. Все до единого! — Ага, знаю, ублюдки, полностью согласен, и ладно, оглядываясь назад, я понимаю, что это было довольно глупо — рассчитывать, что ты сам поймёшь, что я чувствую, потому что, без обид, но ты можешь быть… ну, очень тугой. — Ты! Ты же видел, что я веду себя странно, и вместо того чтобы подумать: «Хм, интересно, почему это Ландо смотрит на меня странно, говорит, что любит меня, странно, и рыдает у меня на плече, потому что он никогда не будет счастлив?» — ты не подумал, что, «может быть, он влюблён и думает, что я его не люблю, и жизнь его из-за этого катится в тартарары?!» Ты не мог просто, не знаю, подумать немного? Оскар морщится виновато: — Ну… оглядываясь назад… — О господи, замолчи, просто замолчи, идиот, я не могу… Годы, Оскар! Ты издеваешься? Буквально годы! — Ну, — беспомощно говорит Оскар: — Ты просто… ну, ты же Ландо. — И ты ничего никогда не говорил? — Ну! В своё оправдание скажу: я как-то привык думать, что ты не влюблён в меня, учитывая, что большую часть времени, что мы знакомы, твоей главной целью дня было переспать с кем-нибудь, кто не я, так что, как бы… ты определённо не был влюблён в меня. — Я… Ну… Ну, не знаю, я начинаю думать, что, может, да, я был влюблён! И вообще, я тоже в последние недели не особенно это скрывал, мог бы и сам глаза открыть, ты, блин, лицемер! — Да ладно тебе, извини! Я просто подумал, что ты странно себя ведёшь, потому что всё вот это странно… — Ну конечно это было странно! Потому что я абсолютно, нелепо и по-идиотски влюблён в тебя! А ты — в меня! И тоже ни черта не сказал! Вот это и есть странно! — Я не сказал, потому что мне было страшно! — вдруг признаётся Оскар. — Мне было страшно тебя потерять, страшно испортить нашу дружбу, а ещё ты половину времени, пока у нас была эта штука с сексом, пытался переспать с кем-нибудь другим, и я просто как-то решил, что если бы ты чего-то хотел, ты бы сам мне сказал, потому что, очевидно же, если бы ты предложил мне быть твоим парнем, я бы согласился без вопросов! Но ты этого не сделал! А ещё ты буквально собирался пойти на свидание с другим человеком, так что… не то чтобы я не извиняюсь за то, что молчал, но ты же понимаешь, что всё это тоже, ну… мягко говоря, не помогало, да? Ландо открывает рот, потом закрывает. — Ладно… смотря с этого угла… в этом тоже есть смысл. — Ага, — мягко соглашается Оскар, глядя на Ландо так, словно солнце светит только через него, ну как обычно. — Ага, — тихо повторяет Ландо, глядя в ответ, и Оскар понятия не имеет, как он раньше не замечал этот влюблённый взгляд, потому что теперь, оглядываясь назад, это до абсурда очевидно. — Кажется, мы забыли учесть то, что мы оба полные идиоты, да?» — Ага… — вздыхает Ландо, и вся энергия будто уходит из него, руки бессильно падают по бокам, и он внезапно становится каким-то мягким, расслабленным, впервые за последние недели. Словно весь этот груз свалиливается с его плеч, когда он тянет Оскара обратно к себе, ухватившись за край его футболки. Оскар, конечно, следует за этим движением, как же иначе, и теперь, когда он снова смотрит на Ландо, он замечает следы слёз у него под глазами, растрёпанные волосы, нелепые носки, надетые наспех, худи, которое вообще-то когда-то принадлежало самому Оскару, и просто усталость, проступающую во всём теле. — Прости, — говорит тогда Оскар, беря лицо Ландо в ладони, такое красивое, несмотря на слёзы, стресс и всю эту боль. Он наконец-то позволяет себе провести большим пальцем по уголку глаза, по покрасневшей коже. — Прости, что я ничего не сказал, прости, что всё дошло до этого, прости, что я дал тебе поверить, будто я не люблю тебя так, как тебе хочется. — Мне нужно, — тихо поправляет Ландо. — Не «хочется». Ты… Оск, мне кажется… Ты всё время пытался дать мне то, что, как ты думал, мне нужно, вместо того, что я хотел, и наверное, ты доверился мне в том, что я скажу тебе, чего я хочу… а я не сказал, и мне жаль. — Это не твоя вина, это не только твоя вина, это наша вина. Прости. Я… Знаешь, если бы я любил тебя как-то по-другому, мне, может, было бы проще объяснить, как я тебя люблю, но… Я просто… Я не мог выразить это словами. Как мне объяснить, насколько сильно я тебя люблю? И тогда руки Ландо тянутся к лицу Оскара, зеркально повторяя его жест. — О Боже, о Боже, и я же сказал тебе не любить меня, чёрт. — Ага… — выдыхает Оскар. — Прости, прости, прости меня, — отчаянно говорит Ландо, и держит Оскара так крепко, будто боится, что кто-то попытается его отнять. — Только не говори мне, что в ту ночь ты пытался мне сказать, что любишь меня, не говори, что ты пытался признаться, что влюблён в меня, а я сказал тебе, чтобы ты не любил меня вообще, пожалуйста. — Нет, — признаётся Оскар и склоняет лоб к его лбу, закрывая глаза. — Я не был достаточно смел. Думаю… я знал, что для тебя есть разница между «любить» и быть «влюблённым», понимаешь? И я думал, тебе нужно было просто, чтобы я любил тебя, и я подумал… я подумал, что смогу, или хотя бы смогу притвориться, но это же было не так, как ты хотел. — Нет. Не так. — Нет, — тихо соглашается Оскар. — Потому что я не могу любить тебя, не будучи в тебя влюблённым. — А я не мог справиться с тем, что ты вёл себя так, будто влюблён, но при этом говорил, что просто любишь меня. — Ага. Забавно, — говорит Оскар почти шёпотом. — Я никогда в жизни не говорил с кем-то так много, как с тобой. И всё равно у нас ушло столько времени, чтобы наконец это обсудить. — Ну, — отзывается Ландо с коротким, выдохнутым смешком, и Оскар чувствует, как этот смешок дрожит у него на губах. — А как говорить о чём-то, чему даже слов не найдёшь? — Ага, — соглашается Оскар. — У меня, если честно, мозг немного ломается, просто… нет таких слов, чтобы описать, как сильно я тебя люблю, или как больно было не иметь права тебя любить. Ландо издаёт сдавленный звук и прижимает Оскара ещё ближе. — Прости, прости, что я причинил тебе такую боль, прости. Я не знаю, почему я не мог выносить это… Просто не мог вот так жить с тем, как ты обо мне заботился, думая, что делаешь это просто потому, что любишь меня, а не потому, что влюблён… Я не мог, это слишком сильно ранило. — Прости… Мне тоже жаль. Мне жаль, что я тогда не открыл рот и не сказал, что люблю тебя, даже когда уже почти нечего было терять. — Это было не «ничего», и никогда бы не стало «ничего», Оск, ты же знаешь. Я пожалел, как только сказал это. Я забрался в твою постель сразу после того, как ты ушёл, потому что так скучал… Я всю ночь проплакал… — Я знаю, знаю. Мне так жаль. Прости, что ты плакал всю ночь, прости, что я ушёл, прости, что тебе пришлось лезть в мою постель, потому что меня не было рядом. Ну я хотя бы тоже мучился, но, чёрт, я не мог даже зайти в свою комнату только что, потому что всё пахло тобой, а я даже не понимал, что это значит, потому что ты собирался пойти на свидание с кем-то другим… — Прости… Оскар усмехается и тихо выдыхает: — Я тебя прощаю. — Но, Оскар… — Ландо, — вздыхает Оскар и притягивает его за талию к себе, так близко, что Ландо приходится обвить его за плечи, чтобы не потерять равновесие, и тогда Оскар обнимает его. — Это не только твоя вина, я понимаю тебя, я не виню тебя, я прощаю тебя. Ландо снова издаёт сдавленный звук, но вместо слов просто сжимает пальцы в ткани его рубашки. — Кстати, о твоём этом идиотском парне, — вдруг вспоминает Оскар: — может, напишешь ему, что не придёшь? — Кто? — рассеянно откликается Ландо, пытаясь притянуть Оскара ещё ближе, ещё хоть немного. — Тот парень. Как бы сильно я ни хотел, чтобы он сдох, думаю, это было бы немного грубо. Ландо отстраняется, чтобы взглянуть на него, ухмыляется: — Ты ревнуешь? — Заткнись, конечно, я ревную, — стонет Оскар и тянет его обратно к себе. — Ты так вежливо ревнуешь, как у тебя вообще это получается? — выдыхает Ландо, снова наклоняясь к его губам. — Ну же, поцелуй меня. Оскар раздражённо стонет, но сейчас он просто не в силах отказаться от удовольствия ощущать Ландо рядом: — Я много лет тренировался ревновать вежливо, у меня богатый опыт, но ты ему напиши, это будет правильно. — Да я уже, — рассеянно сообщает Ландо сквозь поцелуи, запуская пальцы в волосы Оскара и мягко наклоняя его голову. — Часа два назад. — Что? — спрашивает Оскар, слегка сбитый с толку Ландо и его руками в своих волосах, пока тот тянется за новым поцелуем. — Так куда ты вообще тогда собрался? — Понятия не имею. — Господи, Ландо… — вздыхает Оскар и снова прижимается к его губам, чтобы тот наконец перестал говорить чепуху. Конечно, он и не собирался идти на это свидание, конечно, ему нужно было подарить Оскару ещё одну каплю боли в сердце, прежде чем тот успеет открыть рот и впервые в жизни спасти их обоих. — Дай сюда эти чёртовы ключи, ты никуда не едешь. — Угу, — бормочет Ландо в его губы, позволяя Оскару вытащить ключи из его расслабленной руки. — Только со мной. Я буду возить тебя туда, куда захочешь, хоть всю жизнь, — шепчет Оскар ему в губы, пряча ключи в карман, чтобы они не упали на пол и про них забыли, а потом кто-нибудь угнал машину Ландо. — Куда угодно. Когда угодно. — Ты сильно пожалеешь, что сказал это, — усмехается Ландо, всё так же шепча в его губы. — Я буду невыносимо приставучим. — Угу. Наверняка. Боже, ты такая заноза, я тебя обожаю, ты просто эмоциональные американские горки, ты в курсе? Я никогда в жизни не испытывал столько разных чувств к одному человеку. — М-м, — Ландо улыбается, не отрываясь от его губ. — Но тебе это нравится. Потому что ты меня любишь. Скажи ещё раз. — Я тебя люблю. — Скажи, как ты меня любишь. — Я влюблён в тебя, очень-очень влюблён, детка. — Оскар? — выдыхает Ландо, улыбаясь. — Да? — Ты просто чертовски идеальный. — Как скажешь, солнышко, — шепчет Оскар. — Мгмм. — А мы можем уже пойти обратно? — рассеянно спрашивает Оскар. — Можно мы пойдём домой? — Ага, — выдыхает Ландо, всё ещё улыбаясь в губы Оскара, и, чёрт, как же Оскару нравится делать его счастливым. Он надеется, что сможет делать Ландо счастливым всю оставшуюся жизнь. — Домой. И это действительно дом. Они дома. Они счастливы. Всё наконец на своих местах, и Оскар просто не может в это поверить. Ландо не перестаёт улыбаться, и Оскар тоже, поэтому их поцелуи больше похожи на суматоху из губ и зубов. Они как-то двигаются в сторону подъезда, и Оскар уже не уверен, кто именно кого тащит — он Ландо вперёд или Ландо его, но никто из них не собирается останавливаться или отрываться друг от друга, так что это даже не походка, а скорее спотыкающееся продвижение к дверям здания. Двери громко грохочут, когда они вваливаются внутрь, совершенно не глядя, куда идут. По всем своим внутренним принципам Оскар не должен был бы целоваться с кем-то на людях. Но, скорее всего, внизу только Джеральдина, а она бы взбесилась в любом случае, независимо от того, кто сегодня ночью пытается лизнуть Ландо миндалины в лобби, так что пусть уж будет Оскар. — Норрис, только не сно… — начинает Джеральдина, но резко обрывает себя. — О. Ну, тогда ладно. Давно пора. — Пошла ты, Джеральдина, — говорит Ландо, всё ещё ухмыляясь в губы Оскара, показывая ей средний палец, пока они вслепую пятятся в сторону лифта, упрямо отказываясь полностью разъединиться. — Простите, Джеральдина, — рассеянно откликается Оскар и шлёпает Ландо по руке, убирая его палец, потому что так делать невежливо. Ландо смеётся прямо в его губы и использует ту же руку, чтобы притянуть Оскара за ворот рубашки, что, конечно, нисколько не помогает справиться с постоянной потерей равновесия. — Донесёшь меня? — спрашивает Ландо. Оскар с нежным раздражением фыркает, а потом просто наклоняется и подхватывает его на руки: — Конечно, детка. Ландо на мгновение отвлекается, но уже на автомате, как отработанным рефлексом, подпрыгивает, позволяя Оскару подхватить его, и обвивает ногами его талию. Оскар несёт его к лифту, почти не глядя вперёд, и только по счастливой случайности не врезается в стену. Он успевает подставить ладонь к затылку Ландо, чтобы тот не ударился головой о дверной проём, и удерживает его одной рукой, на что Ландо издаёт мучительный стон, потому что он буквально сходит с ума от того, насколько легко Оскар может его носить. Ландо лишь на секунду отрывается, чтобы убедиться, что нажал нужную кнопку, пинает её носком кроссовка и тут же возвращается к поцелую, продолжая с того момента, на котором остановился. Оскар прижимает его к стенке лифта, когда тот дёргается вверх. Ландо довольно выдыхает и склоняет голову, углубляя поцелуй, и Оскар так теряется в нём, что едва замечает, как лифт останавливается и двери с тихим звуком открываются. Сейчас почти половина девятого вечера, так что, к счастью, в коридоре больше никого нет — только они вдвоём. Оскар несёт Ландо по коридору, к их двери, и прижимает его к цифре «481» так, что, скорее всего, края номера больно впиваются в спину. Но Ландо даже не думает жаловаться, и Оскар надеется, что сможет прижимать его к этим цифрам снова и снова, тысячу раз. Он думает, что они должны остаться в этой крошечной квартире навсегда вдвоём. Ну, может быть, ещё и с котом. Он нащупывает ручку двери, и та распахивается, они вваливаются внутрь, едва не рухнув на пол. Оскар на ощупь захлопывает за ними дверь и поворачивает замок, запирая их двоих в этом пространстве, рядом, в том самом месте, где им и положено быть. — Моя кровать, — говорит он, прижимая Ландо к внутренней стороне двери, потому что хочет его в своих простынях, хочет, чтобы он выглядел, пах и ощущался как его, хочет впустить его как можно глубже в своё пространство и оставить там. — Ага, — выдыхает Ландо. — Только осторожнее со стеклом в кухне, оно так и валяется, никто его не убрал. — Мм, мы потом уберём вместе, — бормочет Оскар. — В этом даже что-то есть… символизм какой-то, или поэтичность. — Да заткнись ты, Оскар, — стонет Ландо. — Слишком поздно, чтобы говорить со мной на тему каких-то -измов. Мне не нужен символизм, мне нужен твой язык у меня во рту. Оскар только смеётся и несёт его в спальню. Проходит мимо дивана и тут же спотыкается о худи, которое Ландо бросил на пол. — О Боже, подними это, — простонал Оскар, такой раздраженный и такой, такой ласковый. — Подниму через мину… — Нет, не поднимешь, — перебивает его Оскар, неся его в комнату. — Нет, не подниму, — соглашается Ландо, когда Оскар кидает его на кровать. Он смотрит на него снизу вверх так мягко, так по-настоящему, и, Господи, Ландо любит его. Он влюблён в Оскара. Что вообще, чёрт возьми, происходит. — Я сам подниму, конечно, потому что я тебя люблю, — с уверенностью говорит Оскар, взбираясь на него, чтобы поцеловать, чтобы добраться до этой потрясающей, сияющей улыбки Ландо. — Ага. Оскар тихо мычит, на секунду отвлёкшись, мысли плывут слишком медленно, и он отстраняется, чтобы всё же быть разумным и спросить: — Подожди, подожди… ты вообще хочешь, ну… заняться сексом? — Господи Боже, — стонет Ландо. — Неудивительно, что ты ни разу не просил об этом, ты жутко неловкий оболтус. Конечно я хочу трахаться, что за вопрос? Конечно я хочу «ну, типа, заняться сексом». Оскар закатывает глаза и стонет: — Да я знаю это, ненасытная ты шлюха, я имел в виду… — Твоя шлюха, — перебивает Ландо с широкой ухмылкой. — Моя шлюха, — выдыхает Оскар и снова целует его, рассеянно бормоча: — Перестань, ты отвлекаешь, я хотел сказать, что да, я знаю это и сам тоже всегда хочу трахаться, но я пытаюсь выяснить, нормальный ли это порядок действий — реветь двенадцать часов подряд, осознать, что мы были влюблены друг в друга всё это время, и через пять минут после этого сразу трахаться. — Кого это волнует? У нас вообще ничего не происходило в правильном порядке, Оскар, я вообще-то случайно сделал тебе предложение минут двадцать назад. И потом, у меня уже наполовину встал, между прочим, и ты, к слову, не лучше. Я за то, чтобы пошло оно всё. — Ну да, ладно, справедливо, — соглашается Оскар и возвращается к поцелую. — Мы оба шлюхи. Ландо довольно мычит, устраиваясь удобнее под ним, пока Оскар засовывает руки под худи, которое Ландо когда-то у него украл, чтобы добраться до кожи. — Не могу поверить, что ты позволил мне думать, будто собираешься пойти на свидание с кем-то другим, в моём худи, — говорит Оскар просто так, потому что, если честно, это была чистейшая психологическая пытка. — Пошёл ты. — Мне жаль, — рассеянно выдыхает Ландо. Оскар фыркает со смехом: — Конечно, тебе жаль. — За то, что задел твои чувства — очень жаль, за то, что украл твою одежду — вообще ни капли, — отвечает Ландо. Ну да, похоже на правду. — Ладно, меня устраивает. Мне всё равно, можешь забрать всю мою одежду. — Прекрасно, но прямо сейчас я хочу, чтобы этой одежды на мне не было, пожалуйста и спасибо, — говорит Ландо и остаётся лежать, даже не пытаясь что-либо снять с себя, потому что, конечно же, сам он не станет этого делать. Оскар фыркает ему в губы и подтягивает, чтобы посадить и снять с него худи: — Ты бесполезный человек. — Ага, — мурлычет Ландо, когда Оскар сбрасывает худи с края кровати, снова прижимая его к простыням и целуя, одновременно поглаживая его по знакомой талии. — Забегая вперёд, я сейчас буду очень бесполезным. — Идеально, — шепчет Оскар, улыбаясь в его губы. — Да? — Да. Просто идеально. Ты такой, блядь, нуждающийся, мне это нравится. Я тебя люблю, — говорит Оскар и снова целует его, вслепую стаскивая с него кроссовки, носки и шорты. — Мне нравится, что я тебе нужен. — Тебе нравится, что я такой нуждающийся? — выдыхает Ландо, приподнимая бёдра, чтобы Оскар мог снять с него шорты и бельё, будто Оскар не говорил ему этого уже тысячу раз. — Конечно нравится, мне нужно, чтобы ты нуждался во мне всегда. Я люблю, что ты так же нуждаешься во мне, как и я в тебе. — Ты нуждаешься во мне? — тихо спрашивает Ландо и чуть отстраняется, чтобы перевести дыхание и взглянуть на Оскара. — Конечно, нуждаюсь. Детка, я не могу спать без тебя, не могу дышать без тебя, не могу думать без тебя, не могу жить без тебя. — О, — выдыхает Ландо, и в его взгляде уже появляется лёгкая расфокусировка, и, чёрт, он такой идеальный, Оскар до сих пор не может поверить, что Ландо теперь его. — Правда? — Правда, детка, — мягко говорит Оскар, он целует его и, стягивая с себя футболку, целует снова. — Без тебя я был просто развалиной. — Ага, — шепчет Ландо, позволяя Оскару снова и снова целовать его в губы. — Я тоже. Оскар тихо выдыхает на эти слова, осыпая поцелуями скулу Ландо, его челюсть и всю кожу, до которой может дотянуться. — Ты помнишь стоп-слова, да? — Осторожно спрашивает он, продолжая покрывать Ландо поцелуями и прислушиваясь к тому, как его дыхание становится всё более сбивчивым. — Да, конечно. — Хорошо, — выдыхает Оскар и целует его в челюсть. — Хорошо, — ещё один. — Просто… — ещё. — …мне очень важно, чтобы ты был в безопасности. Он дарит ещё три поцелуя, на всякий случай. — Я в порядке, я знаю свои стоп-слова, честно, зелёный, — торопливо бормочет Ландо, кивая, чтобы ни на секунду не оставить сомнений, ведь он хочет этого, с ним всё в порядке, он согласен. Он тянет Оскара к себе, пока тот возится, пытаясь снять с себя обувь и штаны. — Я в безопасности, конечно, я в безопасности с тобой, ты всегда заботишься обо мне. Оскар издаёт сдавленный, срывающийся звук, конечно, он заботится о Ландо, как он может не заботиться, он до сих пор не может поверить, что ему вообще это позволено. — Конечно, забочусь, солнце. — Конечно, — повторяет Ландо. Оскар стонет и ему немного стыдно, но сейчас ему уже плевать, настолько, что он даже не колеблется, спрашивая: — А это всё ещё зелёный, если мне хочется, чтобы все знали, что ты мой, и мне хочется тебя искусать? Это нормально? Ландо издаёт хриплый, полный желания всхлип и быстро кивает, у него сбивается дыхание. — Ты оставишь на мне следы? — Да, детка. — Везде? — Да, детка. — Я буду твоим? — Моим, детка. — Очень зелёный, очень сильно зелёный, — выдыхает Ландо. — Боже, чёрт. — Хорошо, детка, — мягко говорит Оскар, устраиваясь между его бёдрами, чтобы поцеловать, ладонью обхватывая его лицо. После поцелуя Ландо смотрит на него снизу вверх, в полном доверии, и тихо спрашивает: — Ты позаботишься обо мне, Оск? И Оскару всё ещё так трудно осознать, что ему это дозволено — заботиться, любить, любить Ландо так сильно, как он хочет, насколько угодно сильно. Как вообще это возможно? — Ты хочешь, чтобы я заботился о тебе? — шепчет он, ещё раз, на всякий случай. — Ты позволишь мне? Ландо кивает, словно в трансе. — Пожалуйста, позаботься обо мне. — Конечно, солнышко, — мягко говорит Оскар, и этого достаточно — Ландо отпускает, и его больше нет. Господи, Ландо позволял ему это делать десятки раз, но Оскару, кажется, что у него никогда не перестанет замирать сердце от того, с какой лёгкостью Ландо просто отдаётся ему, просто вкладывает себя в его руки и безоговорочно доверяет, зная, что он не причинит боли. Оскар сдавленно стонет и обвивает ноги Ландо вокруг своей талии, аккуратно ловя его губы, чтобы впустить язык в его рот. Ландо срывается на прерывистый выдох и просто наклоняет голову так, как умеет только с Оскаром, позволяя ему лизать, целовать, исследовать. Одна рука утопает в волосах, вторая обвивает плечи, цепляясь, и Оскар знает: те царапины у него на спине сегодня сменятся на новые и будут меняться снова и снова, так часто, что в какой-то момент, возможно, просто останутся там навсегда. Он выдыхает при этой мысли и целует Ландо ещё раз, прежде чем переместиться к шее — пососать, прикусить, оставить все те следы, что ему позволено оставить, столько, сколько ему захочется. Ландо откидывает голову в сторону, открываясь, позволяя ему делать, что угодно: кусать, целовать губами, зубами, языком. Он уже начинает ёрзать под Оскаром, прошло едва ли две минуты, а он уже ищет трение, руками цепляясь за плечи и выгибая спину навстречу, Ландо даже не осознаёт, как он сейчас выглядит. Оскар с довольным гулом прикусывает кожу на шее и тянется вниз, чтобы прижать его бёдра обратно к кровати. Ландо срывается на стон, дыхание сбивается, а ногти начинают чуть царапать кожу на плечах. И Оскар ведь только начал. — Оскар, прошу, — Ландо начинает умолять уже тогда, когда Оскар только перебирается чуть выше, чтобы поставить ещё один засос на ключице. Оскар гулко мычит, рисует круги на коже бедра, там, где удерживает Ландо, и прикусывает немного сильнее, чтобы след точно остался, прежде чем перейти к следующему месту. — Оск… — стонет Ландо, он дышит прерывисто, одна рука снова тянется к волосам Оскара, не отталкивая, а прижимая ближе, туда, где он сейчас впивается зубами в мягкую кожу чуть выше груди. — Да, детка, — отзывается Оскар, довольный, когда на груди проступает очередной след. — Пожалуйста. — Пожалуйста что? — Не знаю… больше, я хочу больше, Оскар, пожалуйста, — умоляет Ландо. — Я дам тебе больше, детка, я дам тебе всё, что ты захочешь, просто потерпи, — шепчет Оскар, скользя губами ниже, выискивая новое место, чтобы укусить. — Но, Оскар, — выдыхает Ландо, чуть извиваясь под ним, там, где Оскар удерживает его прижатым к кровати. Оскар только гудит в ответ, снова оставляя мокрый, горячий след от поцелуя на нижнем крае грудной мышцы, чуть прикусывая, чтобы к утру наверняка остался синяк, и только потом отпуская. — Оскар, ну же, пожалуйста, — шепчет Ландо, ловя момент, пока его не отвлекли в очередной раз. — Пожалуйста, я такой твёрдый, просто прикоснись ко мне, пожалуйста, прикоснись. Оскар так же твёрд и так же сгорает от желания, как и Ландо, но вкус его кожи, стоны и то, как Ландо ёрзает под ним — всё это затмевает собственную потребность, даёт силы отложить её во имя того, чтобы растянуть этот момент как можно дольше. Он задумчиво мычит и отпускает бедро, чтобы провести рукой вверх к соску. — Прикоснуться к тебе, детка? — Оскар, блядь… — срывается Ландо, выгибаясь навстречу, когда Оскар захватывает сосок между пальцами. — Чёрт, пожалуйста. Оскару невыносимо хочется продолжать вот так доводить его до отчаяния, держать на грани, где все попытки найти трение, получить хоть что-то ещё, кроме того, что он сам даёт, бессмысленны. — Ты такой красивый сейчас, ты знаешь? — выдыхает он, прежде чем опускает голову, чтобы взять сосок губами и нежно прикусить. Ландо стонет, сипло и прерывисто, резко выгибаясь навстречу его рту. — Оскар, чёрт, пожалуйста. Оскар усмехается, прямо у него на коже. — Ещё чуть-чуть. — Но я хочу с-сейчас, — задыхается Ландо, сжимая его волосы в кулаке, пока вторая рука скользит и безуспешно ищет опору, пока ногти не вонзаются в плечо. — Потерпи, котёнок, — шепчет Оскар, перекладываясь на другую сторону, чтобы заняться вторым соском, тем, с которым до этого играл пальцами, желая довести его до такого же яркого, покрасневшего состояния, а потом снова провести по нему большим пальцем, растирая жжение после зубов и языка. — Оскар, пожалуйста, пожалуйста, я не хочу терпеть, я хочу, чтобы ты трахнул меня. Оскар гулко тянет момент, удерживая кожу между зубами чуть дольше, прежде чем оторваться и спокойно сказать: — Минутку. Я же сказал — терпи. — Зачем терпеть? Просто трахни меня, — срывается Ландо, он почти злится. Оскар делает паузу, прежде чем ответить: — Затем, у нас впереди вся жизнь, и я собираюсь её потратить на это. — Но, Оскар, — Ландо пытается снова, меняет интонацию, ищет другую тактику, задыхается, — Пожалуйста, я просто хочу, чтобы ты прикоснулся ко мне. — А я хочу вот так смотреть на тебя, красивого и отчаянного, — отвечает Оскар, и, может быть, даже нарочно подначивает. — Оскар, пожалуйста, пожалуйста, — умоляет Ландо. — Ты можешь поверить, что просто позволяешь мне это делать? — шепчет Оскар, прижимая его обратно к кровати ладонью на животе. — Что просто позволишь мне делать это снова и снова? — Конечно, позволю, — выдыхает Ландо, едва держась, пока Оскар всё так же удерживает его и опускается за поцелуем, шепча между мягкими, глубокими поцелуями: — Только ты, всегда ты, навсегда. — Только я, — повторяет Оскар, почти не веря. — Оск, — снова умоляет Ландо, прерывисто дыша ему в губы. — Хочешь мои пальцы, детка? — Мм, — стонет Ландо, отчаянно прижимаясь, не давая Оскару отстраниться ни на сантиметр, и тому приходится вслепую шарить в ящике тумбочки в поисках лубриканта. -: Да? Позволишь мне раскрывать тебя медленно, пальцами, пока я оставляю следы на твоих бёдрах? Ландо задыхается и приподнимает бедра под Оскаром, ощущая небольшое трение от того, как они прижаты друг к другу, но этого недостаточно, чтобы почувствовать облегчение, достаточно, чтобы заставить его еще больше отчаяться. — Да, пожалуйста. — Конечно же позволишь, — шепчет Оскар. — Ты ведь позволишь мне почти всё. Оскар ловит ещё один сдавленный стон с губ Ландо, когда тот делает крошечный кивок. Он дарит ему ещё один поцелуй. И ещё один — последний, перед тем как, наконец, отстраняется, чтобы смазать пальцы и опуститься между его бёдер. Ландо издаёт сдавленный, сорванный звук, как будто его ударили под дых, когда видит это, а потом он просто откидывает голову обратно на подушку и лежит, ничего не делая, такой весь красивый, как и должен. Оскар тихо стонет, раздвигая его бёдра, закидывает одну ногу себе на плечо и склоняется, чтобы укусить, в то время как пальцем обводит кольцо мышц у входа. Ландо судорожно вдыхает, срываясь на стон, когда Оскар дразнит его всего секунду и, наконец, входит. — Блядь, — выдыхает Ландо, и, господи, он такой твёрдый, что с него уже капает прямо на живот. Оскар даже не понимает теперь, как он мог когда-то думать, что больше не будет иметь этого, как мог убедить себя, что сможет жить без этого. — Посмотри на себя, детка, Боже, — выдыхает он прямо в его бедро перед тем, как впиться зубами, Ландо выгибается, стонет, руки в панике хватаются за простыни, сминая ткань. — Чёрт, Оскар… Оск… пожалуйста… — Ландо умоляет, пока Оскар начинает медленно двигать пальцем, при этом впиваясь ртом в его бедро, оставляя на коже тёмно-лиловый засос, который не сойдёт ещё несколько дней, чтобы Ландо мог нащупывать его пальцами, когда будет скучать. Не то чтобы Оскар собирался дать ему шанс соскучиться. Боже, он такой сладкий в этом состоянии — просто извивается под ним, предэякулят стекает по животу, пока Оскар вводит палец так медленно, что от этого почти нет толку, лишь мимолётное прикосновение к простате, чтобы хоть что-то дать ему. И Ландо просто позволяет ему это. Конечно, позволяет. Больше ни о чём не просит, только «пожалуйста», не столько чтобы добиться большего, сколько просто чтобы сказать. Он позволяет Оскару продолжать, позволяет ему лизать и прикусывать бедро, его рёбра подрагивают от неровного дыхания, а палец Оскара двигается всё так же медленно, так долго, что второй палец входит без малейшего сопротивления — и каждый раз, когда зубы Оскара находят новый участок кожи, Ландо срывается на выдох или тихий стон, не уставая от этого чувства. Он позволяет Оскару продолжать, пока внутренняя сторона обоих его бёдер не становится красной и воспалённой от укусов, пока на животе не собирается лужица предэякулята, пока три пальца в нём не становятся чем-то привычным, а сам он — просто растаявшей под Оскаром лужицей, повторяющей только: — Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, Оскар, пожалуйста. Оскар чуть сгибает пальцы, надавливая на простату, просто чтобы посмотреть, как тот вздрагивает, хнычет и умоляет: — Оскар, пожалуйста, я не могу. — Пожалуйста, что, детка? — тихо спрашивает Оскар, просто чтобы заставить его умолять ещё, и большим пальцем свободной руки нащупывает бледнеющий след одного из старых засосов на краю тазовой кости. Он ещё не до конца исчез, и прикосновение всё ещё, должно быть, причиняет боль, потому что Ландо выдыхает в ответ хрипло, почти со стоном. — Чёрт, трахни меня, пожалуйста, Оскар, прошу, я хочу, чтобы ты был внутри, ты мне нужен, очень нужен, пожалуйста. — Да? Я нужен тебе? — Нужен, нужен, пожалуйста, я хочу только тебя, только тебя. — Только меня, детка, — Оскар повторяет с трепетом, будто не может поверить. — Оскар, Оскар, пожалуйста, я не могу больше, я хочу кончить, — Ландо умоляет, пока Оскар оставляет на его коже свежий засос поверх того, что начал исчезать. Оскар глухо выдыхает, вонзает зубы чуть сильнее, прежде чем отпустить и мягко сказать: — Я знаю, детка, и ты кончишь. — Пожалуйста. — Секунду, детка, — шепчет Оскар и смотрит, как Ландо извивается и ёрзает под ним. — Будь хорошим, просто дай мне ещё немного полюбоваться, какой ты красивый вот так. — Оскар, — жалобно стонет Ландо. — Оскар, пожалуйста, я же был хорошим, я хороший, прошу, просто трахни меня, пожалуйста, я так старался. — Да, ты хороший, — шепчет Оскар и наклоняется, чтобы поцеловать лужицу предэякулята, стекающую по животу Ландо. Рука Ландо резко зарывается в его волосы и сжимает их в кулаке, он задыхается и, почти срываясь, снова умоляет: — Господи, Оскар, пожалуйста. Оскар улыбается и целует его туда ещё раз напоследок, прежде чем сжалиться, слишком поддаваясь первобытному инстинкту дать Ландо то, чего он так хочет. — Ладно, детка, я сейчас вытащу пальцы, хорошо? Ландо отчаянно кивает, но всё равно издаёт абсолютно жалобный звук, когда Оскар вынимает из него пальцы, оставляя его пустым, чтобы нащупать лубрикант и смазать свой давно забытый член, шипя от чувствительности. — Оскар, пожалуйста, — Ландо умоляет инстинктивно. — Пожалуйста, вернись, прошу. — Я здесь, детка, уже иду, — бормочет Оскар, кладя одну руку на бедро Ландо, чтобы тот чувствовал его рядом, пока он рукой смазывает себя. — Оскар, пожалуйста, я хочу тебя, мне нужен ты, нужен прямо сейчас, — Ландо извивается от отчаяния. — Я знаю, уже почти, детка, ещё секунду. — Оскар, быстрее… — Тише, детка, я рядом, — шепчет Оскар, устраиваясь сверху, между его ног, и вытирает руку о простыню. — Я не хочу тише, я хочу, чтобы ты трахнул меня… — Ландо, — твердо говорит Оскар, положив руку ему на горло, как раз там, где ему нравится. -: Я сказал, успокойся. И это мгновенно заставляет Ландо затихнуть под ним. Господи, это всегда заставляет всё напряжение и энергию выплеснуться из него, он просто затихает под рукой Оскара, это как волшебство, безумие, и член Оскара дергается, потому что Боже. — Вот так, детка, успокойся, просто позволь мне позаботиться о тебе, хороший мальчик, — бормочет Оскар. Ландо всё ещё тяжело дышит, но сглатывает под ладонью Оскара и кивает. Теперь он лежит спокойно, пока Оскар выравнивается, теперь ему легче, ведь Ландо двигается только для того, чтобы обвиться вокруг него и поднять голову навстречу поцелую. Он просто терпелив, просто доверяет, просто растаявшая лужица под рукой Оскара, вежливо шепчущая: — Пожалуйста? Оскар и не подумает отказать ему в этом поцелуе, медленно входя в него. Он заглушает рваный вдох Ландо, впитывает его в собственный рот, и сам срывается на стон, когда ногти Ландо царапают его лопатки, пока он входит до конца. Он убирает руку с горла Ландо, в ответ получая тоскливый, отчаянный всхлип, но Ландо не сможет даже думать, не то что говорить, если Оскар оставит её там, а ему нужно узнать: — Ты в порядке, милый? Ландо яростно кивает, задыхаясь, сбивчиво бормочет: — Да, да, всё хорошо, положи её обратно, пожалуйста, руку, пожалуйста, она нужна мне. Он даже не просит, чтобы Оскар двигался, только чтобы вернул руку ему на горло, Господи. — Да? — выдыхает Оскар. — Тебе это нравится, детка? — Да, да, обожаю, нуждаюсь, пожалуйста, — Ландо умоляюще тянет, сбиваясь на полуслова, когда Оскар возвращает ладонь туда, где он её хочет. — Это заставляет чувствовать себя твоим. — Ты и так мой, детка, — шепчет Оскар с благоговейным согласием. — Только мой. И он больше не в силах оставаться неподвижным ни секунды. Ландо срывается на целую гамму звуков, когда Оскар начинает двигаться, но сам лишь выгибается бёдрами навстречу, царапает ногтями плечи Оскара, пытаясь за что-то безуспешно зацепиться. Оскар осыпает его поцелуями: губы, скулы, висок, лоб. — Я люблю тебя. -: Я тебя тоже, — Ландо невнятно лепечет. — Я так тебя люблю, ты такой идеальный, люблю тебя, люблю, люблю, — Оскар выдыхает снова и снова, как мантру. — Оск? — Ландо вдруг зовёт, сглатывая под его ладонью. — Да, солнце? — отзывается Оскар, убирая руку с его горла, чтобы Ландо мог нормально говорить. Ландо извивается и издаёт жалобный звук, но всё же делает вдох и говорит: — Не останавливайся, если я заплачу, ладно? Оскар издаёт сдавленный звук — потому что чёрт. — Серьезно? — Да, не останавливайся, обещаю, это хорошие слёзы, просто… просто слишком много всего, я тебя очень люблю, не останавливайся, пожалуйста. — Хорошо, солнце, не остановлюсь, — Оскар снова целует его в губы, и ещё раз, и ещё, и ещё. — Прекрасно, ты такой прекрасный, когда плачешь, ты сводишь меня с ума. — Да? — Да. Думаю, я не должен был тебе это говорить, потому что теперь ты будешь использовать это против меня, но я сегодня рассказываю тебе всё, что не должен, да и плевать, — бормочет Оскар. — Да. Например, что ты влюблён в меня, — повторяет Ландо с улыбкой, и его глаза начинают блестеть, боже, он сейчас расплачется. — Да. Я так в тебя влюблён, — Оскар повторяет, возвращая ладонь на горло Ландо. — Безумно, до беспамятства влюблён в тебя. — Подержишь меня за руку? — вдруг просит Ландо, опуская руку, которой до этого царапал плечи Оскара. — Конечно, детка, — откликается Оскар и сплетает его пальцы со своими. И тогда Ландо делает рваный, дрожащий вдох, когда их руки переплетаются, и да, он действительно плачет от всех чувств, которые переполняют его сегодня, и от того, как Оскар оттягивает его оргазм, конечно же, он плачет. Оскар стонет и наклоняется, чтобы поцеловать слезинку, сбегающую с уголка его глаза. — Боже, какой ты красивый, ты такой прекрасный, чёртовски безумно красив, когда плачешь для меня. — Оск, — Ландо выдыхает отчаянно. — Боже, как же мне нравится, когда ты зовёшь меня Оск, детка, — бормочет Оскар, осыпая поцелуями скулу Ландо. — Люблю, когда ты называешь меня солнце, — лепечет в ответ Ландо. — Правда? — Угу. Оск, я сейчас… Хочу кончить, пожалуйста, можно? — Ещё чуть-чуть, солнце, — просит Оскар, потому что Ландо ещё никогда не ощущался так, никогда не был настолько потерян, никогда не держался за него так крепко, и Оскар ещё никогда не любил его так сильно. — Дай мне подержать тебя вот таким ещё чуть-чуть. — Хорошо, только для тебя, Оск, — соглашается Ландо, кивая. И Оскар не останавливается, не меняет ни ритма, ни темпа, потому что Ландо извивается под ним, сжимает его руку, как будто хочет срастить их кости воедино, потому что издаёт эти звуки, потому что в его затуманенных глазах только доверие. И Оскар мечтает, чтобы мог оставить его таким навсегда, тянуть этот миг бесконечно, не выходить из него никогда, но это слишком хорошо, он уже слишком близко, и единственное его утешение в том, что он сможет повторять это снова и снова, потому что Ландо позволит ему. — Пожалуйста, — шепчет Ландо, теперь и сам Оскар уже не в силах сдерживаться, как бы ни хотел. — Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста. Оскар не убирает руку из его ладони, Ландо сегодня не понадобится больше ничего, чтобы кончить, но он всё равно спрашивает. Может, просто чтобы услышать: — Ты сможешь кончить только от этого, детка? — Да, — сразу отвечает Ландо. — Да, но пожалуйста, мне нужно… нужно… — Тебе нужно, чтобы я разрешил? — спрашивает Оскар. — Да, пожалуйста, пожалуйста, разреши мне, — умоляет Ландо. — Пожалуйста, скажи, что я могу кончить. — Да? Ты такой хороший, детка, чёрт, давай, кончи для меня. Ландо срывается на высокий, пронзительный стон, такой отчаянный, такой близкий, а потом просит: — Скажи, что любишь меня. — Я люблю тебя, — тут же говорит Оскар. И этого Ландо хватает, чтобы кончить. И чёрт, от того, как Ландо держится за него, как ощущается вокруг него, как задыхается в его рот и стонет, когда кончает себе на живот — Оскар просто не в силах не последовать за ним. И это всё сплошное напряжение, сплошная жадность в руках и поцелуях, сплошной жар. Ландо прижимается к нему так близко, как только может, вцепляется в его руку с такой силой, что больно, но и Оскар держит его не менее крепко. Ладонь на горле Ландо — единственное, что остаётся мягким, потому что Оскар никогда не причинит ему боли. Он просто удерживает её там, чувствуя вибрации его тяжёлого дыхания и приглушённых стонов, пока всё тело Ландо остаётся напряжённым. А потом он просто тает. И Оскар сам становится вялым, тяжело дыша ему в рот. — Хочешь, я вый… — начинает он. — Даже не думай, — перебивает Ландо, тут же обхватывая Оскара крепче, не давая ему даже попытаться вытащить. — Не двигайся. — Хорошо, хорошо, не буду, — выдыхает Оскар. Ландо издаёт жалобный стон и тянет Оскара лечь на него, прижаться всем телом, и, конечно же, Оскар поддаётся, укладывается сверху, наконец убирая руку с его горла. За это он получает ещё один тихий, грустный всхлип, но Ландо, кажется, вполне доволен тем, как Оскар зарывается лицом в изгиб его шеи и нежно целует то самое покрасневшее место, которое раньше прикусил. И, Боже, Ландо будет весь розово-фиолетовый, и Оскар не может не улыбнуться этой мысли, пока Ландо обвивает руками его плечи и притягивает к себе ещё ближе, целуя его в волосы. Он до сих пор не может осознать, что теперь можно, что ему разрешено лежать вот так, сверху на Ландо, целовать его шею, гладить талию, Хотя, кажется, у него и нет особо выбора, учитывая ту силу, с какой Ландо его обнимает и держит прижатым к себе. — Я люблю тебя, — шепчет Оскар, и не может поверить, что теперь можно просто вот так говорить это, и Ландо знает, понимает во всех смыслах, во всех оттенках. — Я тебя тоже, — отвечает Ландо. И Оскар снова не может уложить это у себя в голове то, что всё это по-настоящему, что теперь ему позволено просто быть с ним вот так. Он раньше никогда особо не задумывался об этом, но, оказывается, после близости сам становится таким же потерянным, как и Ландо. В голове пусто, только одно слово пульсирует: Ландо, Ландо, Ландо. Почти машинально он натягивает на них одеяло, укутывая их в кокон тепла, близости и тишины, потому что он не собирается никуда уходить, ни сейчас, ни в ближайшее время. Ландо довольно вздыхает, снова целует Оскара в волосы, подушечками пальцев он рассеянно водит по следам, которые оставил на его плечах. — Прости за царапины, — шепчет он через минуту едва слышно, Оскар бы и не расслышал, не будь он прижат лицом к его шее. — Больно? Оскар тихо мычит: — Да, но мне нравится. Приятно. — О, — выдыхает Ландо. — Ладно. Оскар снова мычит и целует его в шею. — А я сегодня утром чуть не сломался, думал, ты больше никогда не оставишь мне их. Ландо издаёт раненый звук и обнимает его крепче. — Прости. Ты выглядел таким уставшим и глаза… ты плакал. Я терпеть не могу, когда ты плачешь. — Мм, да. Думаю, Логану оставалось увидеть ещё пару слёз и он бы вызвал мне психиатра. — Ну, в защиту Логана — это правда сбивает с толку, ты же никогда не плачешь. Оскар опять целует его в шею. — Только из-за тебя. — Боже, прости. — Всё нормально, думаю, мне это было нужно, или нам, иначе мы бы так и не поговорили. — Наверное, но всё равно было больно, — признаётся Ландо. — Прости, — шепчет Оскар. — Да, ничего, я тебя тоже прощаю, тем более, тебе, наверное, правда нужно было немного побыть без меня, прежде чем я навсегда внедрюсь в твою жизнь. Оскар улыбается, уткнувшись в его шею, и обнимает Ландо чуть крепче. — Обещаешь? — Теперь ты от меня не избавишься, — обещает Ландо. — Боже, надеюсь, что так, — вздыхает Оскар, довольный, и целует его в шею ещё раз, и ещё, просто потому что может. Он чувствует, как Ландо улыбается, целуя его в волосы. Оскар не знает, сколько времени они лежат вот так, оно будто перестаёт существовать, уходит куда-то на задний план, наверное, проходит не меньше часа, прежде чем кто-то из них готов встать с кровати. Это должно было бы казаться странным, что ему разрешено всё это: целовать Ландо в шею, оставаться рядом даже после секса, но всё ощущается лишь уютным и правильным. Просто правильно — то, как Ландо просит его отнести себя в душ, то, как цепляется за Оскара, чтобы удержаться на ногах, позволяя ему мыть себя, гладить пальцами по мокрым волосам, то, как «детка» и «солнце» больше не перестают звучать, то, как Оскар заворачивает его в полотенце и целует в лоб. Просто правильно — то, как Ландо заставляет его нести себя обратно в комнату Оскара, как надевает только его вещи, как разваливается на его кровати и лениво наблюдает, как Оскар одевается, как тянет к нему руку, требуя внимания, потому что не пойдёт никуда, если Оскар не понесёт его, и Оскар от этого просто тает. Просто правильно — то, как они ведут себя друг с другом, легко касаясь, легко помогая друг другу собрать осколки разбитого стекла, оставаясь вдвоём у себя дома. Как и должно быть. Просто правильно — то, как Ландо запрыгивает на кухонную столешницу и тянет Оскара к себе между бёдер, чтобы поцеловать его, не ради секса, не в предвкушении чего-то большего, просто ради самого поцелуя. И Оскар до сих пор не может осознать, что теперь он может целовать Ландо каждый раз, когда тот морщит нос, или говорит какую-нибудь глупость, или улыбается ему, или просто смотрит, даже если он просто дышит в его сторону — Оскар может поцеловать его в любой момент, когда захочет. И он сразу пользуется этим, подхватывает Ландо на руки и уносит на диван, не прерывая поцелуй ни на секунду, он накрывает их обоих пледом, переплетает их друг с другом, чтобы снова и снова целовать его, медленно, неторопливо, лениво. Ландо где-то на середине требует, чтобы ему включили последний выпуск «Love is Blind», и Оскар без малейших возражений признаётся, что с радостью посмотрит весь «Love is Blind» с ним, хоть дважды, если Ландо того захочет. Правда, они ничего не смотрят, конечно, слишком увлеченные друг другом, но шоу всё равно идёт на фоне, приятно шумя, пока губы Оскара становятся всё более чувствительными, но он не может остановиться, а Ландо не даёт ему и пары вдохов, прежде чем снова тянется к нему снова и снова, и снова. За окном давно перевалило за полночь, ночь лениво тянется вокруг них, пока где-то в слоях пледа между ними не завибрировал телефон Ландо. Ландо раздражённо вздыхает прямо в губы Оскара и, неохотно отрываясь, шарит рукой в поисках, чтобы посмотреть, кто посмел их потревожить. — Ох, твою ж… — говорит Ландо. — Что? — рассеянно откликается Оскар, пока целует Ландо в шею. — Ублюдки, все как один, — только и говорит Ландо, разворачивая экран, чтобы Оскар увидел чат.

Шарль 11:24 …вы разобрались уже да…?

Логан 11:48 Ребята это уже не смешно

Карлос 12:04 скажите что вы разобрались до 12 я поставил 40 евро и у меня нет этих денег ландо

Макс Ф. 12:07 Нет, скажите, что вы не разобрались, чтобы я мог стукнуть вас обоих головами, я мечтал об этом всю ночь, это успокоило бы мои нервы

Макс Ф. 12:19 Ребят умоляю кто-нибудь скажите хоть что-нибудь мы все сидим у Макса и Шарля в квартире и ждём ответа и уже становится неуютно

Ландо вздыхает. Оскар тоже вздыхает. — Предлагаю постучать к ним, поцеловаться с языком, чтобы все сразу заткнулись, а потом уйти домой и целоваться дальше, — говорит Ландо. Оскар фыркает со смехом: — Насчёт языка не уверен, милый, но ладно. Он на секунду отвлекается, а потом замечает, что Ландо просто лежит и смотрит на него с ослепительной улыбкой. — Что? — Ты только что назвал меня милый, — пискляво выдыхает Ландо, абсолютно счастливый. Оскар стонет и прячет лицо у него в плече, слегка смущённый: — Боже, я никогда в жизни никого так не называл. — Кроме меня, потому что ты влюблён в меня по уши и даже не можешь это скрыть, — совершенно искренне заявляет Ландо. Оскар вздыхает и смотрит на него, глаза сияют от любови: — Ага. — Всё, пошли… Ой, подожди, подожди, а можно я сначала позвоню маме и папе? — спрашивает Ландо. — Конечно, всё, что хочешь, я своим, думаю, завтра напишу, а твоим можем сейчас позвонить. — Окей, но готовься, они будут невыносимы. Оскар фыркает: — Да, я в курсе. Ландо улыбается и целует его в уголок губ, пока ищет в телефоне номер мамы и нажимает на звонок. — Ландо? Милый, у тебя всё хорошо? Уже за полночь. — А, да, прости, мам, всё отлично, просто… у меня новости. Следует тревожная пауза. — Какие новости? — Эээ, ну… Оказалось, ты была права… Мы с Оскаром вроде как… эм… встречаемся. — Ландо, — говорит его мама очень медленно. — Мгмм, — осторожно подтверждает Ландо. — Я же говорила тебе, маленький чертенок, что ты заставил меня страдать, когда снова привёз этого мальчика домой, этого твоего милого мальчика, и заставлял меня думать, что я не смогу его оставить, убеждал меня, что я сумасшедшая, раз думаю, что эти его глаза что-то значат… — Мама, о Боже, он слышит тебя, он рядом… — Хорошо! А я-то думала, что сын Аделины может стать ответом на этот вопрос, в то время как я, вероятно, причинила вам обоим только душевные страдания… — Ландо, любимый, я очень рад за тебя! И за Оскара, конечно, — вклинивается отец Ландо, которому наконец-то удалось запомнить имя Оскара, как раз вовремя. — Спасибо, пап… — Твои брат и сестра с тех пор, как ты уехал, хандрят, что этот мальчик никогда не вернется, а твои племянницы безутешны! Ландо сморщился. — Вы спали в одной постели целых две недели! Я бы никогда не позволила тебе… Ландо прочищает горло. — Ладно, ладно, послушай, мама, я буду с тобой предельно честен: если запрет спать в одной постели должен помешать нам заниматься сексом, то ты, к сожалению, опоздала… — Ландо, о боже, — простонал Оскар, опустив голову на плечо Ландо, потому что только Ландо добровольно заговорил бы о том, что они с Оскаром трахаются, с его матерью, ещё и когда Оскар находится рядом. — Кроме того, ты не можешь принудить нас спать раздельно, если не хочешь, чтобы мы страдали и лишались сна, мам, оказалось, что мы не способны спать друг без друга, потому что мы до смешного влюблены и вообще не можем функционировать друг без друга. — Ландо — Пока, мама и папа, люблю вас, спокойной ночи! И с этими словами Ландо вешает трубку. — Я тебя ненавижу, — шикнул Оскар, увидев радостную ухмылку на лице Ландо. — Лжец, ты никогда не любил меня так сильно, как сейчас. Ладно, а теперь поехали, ты за рулем. Оскар мечтательно вздыхает. -; Мгмм…

***

— Ландо, нет, не надо… — пытается остановить его Оскар, без особого успеха. — А почему нет? — почти шепчет-кричит Ландо, перехватывая дверную ручку в квартиру Макса и Шарля и, конечно, побеждая в этой схватке. — Потому что так не сообщают людям, что вы встречаетесь». — Ещё как сообщают. — Нет, не сообщают. — Да, сообщают. — Нет, не сообщают. — Я и Оскар трахаемся! — громко заявляет Ландо, вваливаясь в квартиру прямиком в гостиную, где все уже сидят в разных стадиях тревожного ожидания, и теперь, вполне резонно, замирают в шоке. — Правильно «Мы с Оскаром», милый, — обречённо вздыхает Оскар, утыкаясь лбом в плечо Ландо и обнимая его, чтобы скрыть улыбку. — К чёрту твою грамматику, — фыркает Ландо, легонько толкая Оскара, но всё же прижимается щекой к его виску. На три секунды воцаряется полная тишина, прежде чем Карлос говорит тоном, который прямо-таки кричит: «только попробуй соврать»: — То есть… как парни. Да? Оскар улыбается и вздыхает: — Да, он имеет в виду как парни. — О Боже, мы же, блядь, говорили вам! А потом раздаётся оглушительный взрыв радостных криков. Оскар, по правде говоря, даже не может злиться, его полностью охватывает шум комнаты, гул голосов и десятки вопросов вроде: «Это было романтично?», «Кто первый признался?», «Не верю, что это был Ландо», «Господи, гляньте на его шею, ты что, пытался его сожрать?» и «Я тебя обожаю, но, ради всего святого и тридцати шести евро, скажи мне, что ты признался до полуночи, ну, или соври». И наконец Макс Фьютрелл хлопает Оскара по плечу и говорит: — Ну и что, это было так уж сложно, глазки-сердечки? — О Боже! — ахает Ландо с нарочито преувеличенной драматичностью. — Глазки-сердечки! Макс тяжело вздыхает: — Ландо, друг, ты просто вершина интеллекта. Ландо толкает его локтем. — Заткнись, — бормочет Оскар, немного краснея. — О Боже, о Боже, Оскар! — Ландо буквально вибрирует от возбуждения, и Оскару остаётся только инстинктивно подхватить его, когда тот впрыгивает ему в объятия, чтобы тот не упал. — Да-да, — закатывает глаза Оскар, глазки-сердечки, ну конечно. — Ты всё это время так на меня смотрел? — спрашивает Ландо, вдруг удивительно тихо посреди общего гама. — Да, дурачок, — так же тихо, с обожанием, отвечает Оскар. — Боже, какой же я идиот, — говорит Ландо, глядя на него с нежностью. — Ага, — соглашается Оскар. — Я тоже. — Нас теперь никогда не оставят в покое, ты же понимаешь? — И ладно. Оно того стоит. Эй, мой парень? — А? — Сходишь со мной на свидание? — О Боже, о Боже, да, у меня уже есть идеальный план! — Только не говори, что… — Гольф. — Я ни за что не пойду с тобой играть в гольф, хоть волоком тащи, ты отвратителен в гольфе, он скучный, я буду ненавидеть каждую минуту, всё, мы расстаёмся… Ландо фыркает и слегка бьёт его в грудь: — Закрой свой лживый рот, глазки-сердечки, ты уже мысленно планируешь свадьбу… Оскар просто целует его, чтобы тот замолчал, и это так легко, так просто. Ну, знаете. Обыденно.