Там, где солнце встретилось с тенью.

♫ ♫ ♫ ________________________________________________ «Счастье не всегда кричит. Иногда оно просто тихо сидит на краешке кровати, укрытое пледом, и улыбается тебе, когда ты просыпаешься.» — из записок королевы Селесты для Аделин. ________________________________________________ АДЕЛИН. Я не думала, что счастье может быть... таким простым. Тихим, домашним, без ярких салютов, без бурь и драм, но — постоянным. Как запалённый в углу очага огонь. Как рука под одеялом, которую ты нащупываешь ночью и не отпускаешь до самого рассвета. Селиния поселилась в одной из гостевых комнат, но ни разу за эти дни, так и не ночевала там. Ну, кроме первой ночи, когда я случайно заснула в нашей с Люком зоне отдыха, в библиотеке — в его объятиях. Тепло его тела, спокойное дыхание и его рука на моей талии были такими... привычными, что я даже не проснулась, когда он переложил меня на диван и укрыл пледом. Селиния на утро покачала головой и заявила: — Прости, но я пришла к тебе не для того, чтобы одна спать, — и, пожав плечами, без лишних церемоний заползла в мою постель, как в детстве. — Муж твой пусть поворчит, — бурчала она, запутываясь в подушках, — но пусть не мешает нам восстанавливать детские традиции. Я смеялась, прижав ладонь к губам, чтобы не разбудить полусонную Мелиссу, стоящую с утренним подносом у двери. Мы с Люком всё равно не спали в одних покоях, так что присутствие Селинии не только меня не смущало — я была ей рада. Её голос, её уверенность, её тепло помогали мне чувствовать себя... собой. А вот Люк. Люк действительно ворчал. По-своему. Каждый вечер его присутствие в дверях моего покоя становилось почти ритуалом. Он не произносил ни слова. Только стоял — высокий, почти сливающийся с темнотой за его спиной, со скрещёнными на груди руками. Серые глаза подрагивали алым в полумраке, как огни далёких фонарей. Он смотрел на нас — две распластанные на кровати фигуры, заваленные подушками, смеющиеся и спорящие, кто из нас сегодня будет рассказывать вечернюю историю. А потом разворачивался, как тень, и исчезал в коридоре, едва заметно кивнув. Я ловила на себе его взгляды. Долгие. Тяжёлые. И впервые — не такие, как раньше. Не болезненно-голодные, не сдержанные. А… уязвлённые. Как будто он ревновал. К Селинии. И это казалось мне не просто милым, а... восхитительно смешным. --- Утро было особенно ярким — для здешних мест. Конец марта, и солнце набирало силу. Оно всё ещё не проникало вглубь леса, где ветви старых деревьев спутаны, как морские канаты, но свет отражался на оставшемся снеге, превращая белые пятна за окнами в слепящие зеркала. Даже в коридорах замка стало чуть светлее — серая каменная кладка будто поблёскивала в утренних лучах. Я взяла Селинию за руку и увлекла её туда, где она ещё не бывала — на кухню. Огромное помещение с низкими потолками, выложенными деревянными балками, с множеством полок, кастрюль и стеклянных банок, полных сушёных трав, всегда пахло хлебом, травами, и чем-то неизменно тёплым. Селиния, несмотря на свой королевский статус, сразу же расслабилась. — Ух ты, — прошептала она, глядя, как Марта, раскрасневшаяся и бойкая, раскатывает тесто, в то время как две молодые девочки спорят, кто быстрее почистит морковь. — Тут... по-настоящему уютно. — Потому что тут настоящая жизнь, — сказала я, и Эдда тут же вскинула взгляд. — О, принцесса Аделин! — Она засмеялась и вильнула локтем Грете, — Смотри, кого принесло! — И гостью с собой, — добавила Грета, поправляя выбившийся локон. — Здравствуй, я — Грета. — А я Эдда! Нам по семнадцать, и мы можем за тебя умереть, если ты принесёшь нам ещё один пирог с малиной! — выпалила Эдда с заговорщическим блеском. Селиния прыснула от смеха. — Я Селиния. Я не пеку, но умею делать лицо, как у очень важной дегустаторши. Сойдёт? — Только если не будешь пялиться в печь, — хмыкнула Мелисса, самая старшая из девочек. — Марта однажды чуть не подпалила тесто, пока Люк заглядывал на кухню. — Совсем не смешно, — буркнула Марта, всё ещё месившая тесто. — Это был стратегический провал. Хотя герцог Горемор в мои годы до этого замка однажды съел всё до крошки и попросил рецепт. — Подожди, — перебила её Эдда. — Это тот самый печально известный случай с "тортом из слёз"? Марта театрально вздохнула, отложила скалку, вытерла ладони о фартук. — Именно он. Я перепутала соль и сахар, потому что один безмозглый юный поварёнок поставил банки наоборот. Торт получился... как выразился герцог... с «глубиной». — И он что? — я уже не могла сдержать смех. — Попросил рецепт для жены. — Марта всплеснула руками. — Я тогда едва не уволилась. — Он точно хотел отравить брак, — выдохнула Селиния, почти падая со скамьи. Смех, громкий, живой, заполнил кухню. Я так давно не смеялась до слёз. Мы с Селинией сидели на табуретах у большого дубового стола, болтая ногами, с закатанными рукавами и косами, свисающими через плечо. Я резала клубнику, а Селиния лениво поедала яблоки и раздавала комментарии, как будто она здесь кулинарный судья. Мы спорили с Гретой о способах нарезки, Эдда пыталась тайком подсыпать корицу в компот, а Марта всех одёргивала, но сама улыбалась. Мелисса сидела в углу и штопала фартук, но всё равно перебрасывалась репликами в наш разговор. И вдруг — тень. Я почувствовала её даже раньше, чем увидела. Он стоял в дверях, высокий и чересчур прямой для этой тёплой, хаотичной атмосферы. Люк. В чёрном, как всегда. Рукав его рубашки был закатан до локтя, виднелись белые жилки на бледной коже — он, должно быть, спустился сюда после прогулки по коридорам. Или пришёл... намеренно. Свет от окна лег косо, и один луч упал ему на щёку. Я заметила, как он тут же слегка поморщился. Солнце. Даже сквозь облака и стекло оно не щадило его. Он молчал. Смотрел на меня. Потом — на Селинию. Его взгляд скользнул по её руке, лежащей на моей. Он даже не нахмурился — но его глаза... вспыхнули алым. Только на миг. Я не выдержала и усмехнулась. Он всё понял. Склонил голову чуть в сторону, как будто хотел что-то сказать — но передумал. Развернулся и ушёл. — Он тебя ревнует, — прошептала Селиния мне на ухо. — Не к тебе, — я фыркнула. — Нет, — хмыкнула она. — Он ревнует тебя к твоему собственному веселью. Ему непривычно, что ты можешь смеяться не из-за него. ♫ ♫ ♫ Ночь опустилась на замок, как перо на бархат. Мягкая, чуть прохладная — с оттенком ранней весны, когда окна ещё запотевают от дыхания, но за стеклом уже пахнет талой водой и влажной землёй. Лес за пределами стен будто затаился, расправляя чёрные крылья ветвей. Где-то вдалеке шевелился ветер, цепляя шпили башен и подвывая, как забытая нота в старом рояле. Мы с Селинией снова завалились на мою кровать, скинув сандалии и укутав ноги в толстый бордовый плед. Подушки раскиданы, волосы распущены, свечи в канделябрах потрескивают и разливают по комнате янтарный свет. Я лежала на боку, уткнувшись щекой в ладонь, а Селиния сидела, облокотившись на изголовье, с недопитой чашкой мятного настоя в руке. — И ты просто уехала? — спросила я, не скрывая восхищения. — Прямо в день бала? — Угу, — зевнула Селиния. — Ты бы видела лицо маменьки. Она, кажется, впервые за двадцать лет потеряла дар речи. Я бросила ей записку. Что-то вроде: "Уехала к моей единственной, у которой всегда есть плед, хлеб и глупые истории." А потом сбежала через задний ход, как ведьма с похорон. Я рассмеялась. Легко. По-настоящему. Так, как только с ней могла — без оглядки, без страха, что кто-то подслушает. — Глупая, — выдохнула я. — И прекрасная. Она хмыкнула, потянулась и щёлкнула меня по носу. — О, молчи. Это ещё что. Помнишь тот бал, где я вышла в платье с перьями, а твой отец сказал, что я похожа на мятежного фазана? — Ага. А ты ему поклонилась и сказала: "Ваша светлость, фазаны — гордая порода." Он потом полвечера повторял эту фразу, как мантру. Мы снова захохотали. Слёзы смеха выступили у меня на глазах, и я быстро смахнула их тыльной стороной ладони. Щёки горели от усталости и тепла, от света свечей и от ощущения уюта, которое окутывало нас, как одеяло. Тут, в этих покоях — золотистых, с витиеватыми балдахинами и мягкими коврами на холодном каменном полу — не существовало королевств, политических союзов и старинных фамилий. Только мы. И эта ночь. — Я рассказывала тебе, как однажды Люк подал мне чай не с лавандой, как я просила, а с малиной? — спросила я, с трудом выровняв дыхание. — Нет, но уже предвкушаю, — подалась вперёд Селиния, прищурившись. — И? — Подал, с таким лицом, будто я должна быть благодарна за милость века. Я смотрю на чашку, потом на него. А он... просто смотрит в ответ. Безмолвный укор, как будто я — неблагодарная смертная. Селиния поджала губы, потом медленно произнесла: — Может, он решил, что лаванда звучит как имя вампирши, а не растения? И я… захлебнулась смехом. Уткнулась в подушку и зашлась в судорожном смешке, потому что в её фразе было и безумие, и правда. В этот момент — как по команде — в дверях появился он. Люк. Высокий, как и всегда. Чуть сутулившийся, словно в противовес своим острым плечам и прямой спине. На нём был тёмно-синий жилет поверх рубашки, рукава закатаны, а волосы чуть растрёпаны, как после долгой прогулки по коридорам или ветреного балкона. Он скрестил руки на груди и лениво опёрся плечом о дверной косяк, в тени. Серые глаза смотрели внимательно, выжидающе. Но я уловила — лёгкое напряжение в линии скул, алую искру где-то в зрачках. — Доброй ночи, — сказала я, тепло. Почти с извинением. Селиния приподняла бровь и, не оборачиваясь, громко добавила: — Что, лорд, боитесь, что я ночью украду вашу жену? Люк чуть склонил голову. Спокойно. Очень по-люковски. — Я боюсь, что вы ночью испортите её характер. Сухо. Ровно. Но я знала — это значит: "Ты снова забрала её у меня." Селиния фыркнула, вытянула ноги и шлёпнула пяткой по матрасу. — Поздно, мой друг. Её характер я испортила ещё в шесть лет, когда научила её плеваться косточками от вишни с балкона. Я всхлипнула от смеха, уткнувшись в подушку. Люк чуть кивнул. — Это многое объясняет, — произнёс он и ушёл. Тихо. Беззвучно. Но я знала — он не ляжет. Ещё как минимум час будет сидеть в библиотеке или в кресле у окна, слушать, как ночь дышит за стеклом, и вглядываться в дверной проём, в котором я не появляюсь. Он привык к моему присутствию. Не просто — привык. Оно стало для него якорем. После того самого поцелуя — полного боли и чего-то древнего, что ворвалось в нас, будто с тысячелетней глубины — Люк стал другим. Или просто перестал прятать то, кем был. Более живым. Более яростным в молчании. Я закуталась в плед и посмотрела на потолок. Балдахин из светлого шёлка шевелился от сквозняка. Где-то снаружи заскрипело дерево. Весна. Даже в замке её было слышно — в том, как капли таяли с карнизов, в том, как пахло влажной землёй и как муравьиная тревога наполняла воздух. — Селини… ты спишь? — Только если ты перестанешь ворочаться, как оленёнок в траве, — сонно проворчала она, не открывая глаз. — А если… — я прикусила губу, — если я люблю быть рядом с ним? Селиния замолчала. Наступила такая тишина, что я услышала, как капля стекает по стеклу. Потом она повернулась ко мне и сказала удивительно тихо: — Тогда не бойся быть рядом. Ни днём, ни ночью. И в её голосе не было ни шутки, ни насмешки. Только правда. Чистая, как серебро луны на щеке.