Там, где солнце встретилось с тенью.

☾ ☾ ☾ ________________________________________________ «Сначала ты не веришь, что тебе это дано. Потом — боишься, что потеряешь. Но когда начинаешь жить этим… становится страшно дышать слишком глубоко. Вдруг исчезнет.» — из заметок Люка Ле Гри, найденных в старом рояле. ________________________________________________ ЛЮК. С тех пор дни с ней текли, как мёд, неторопливо, сладко, тягуче. Липко к сердцу. Неделями мы жили в этой странной, невозможной иллюзии домашнего уюта, такого, какого у меня, по правде сказать, не было никогда. Даже в те давние, туманные смертные годы, когда я всё ещё носил сердце в груди, а не в ладонях, протянутых к ней, дрожащих от страха, что однажды она его не примет. Аделин... Она стала огнём в моих венах. Но не тем, что сжигает. Тем, что зовёт назад, домой. Тем, что согревает кости до самых глубин, выжигая холод, веками вросший в плоть. Каждой ночью она распускалась, как лунный цветок, и я тону в ней. В её взгляде, где всё меньше страха и всё больше искры, смелой, дерзкой, неостановимой. В её голосе, который прежде дрожал, как нить в руках, а теперь полон глубины и чарующей уверенности. Слово, выдохнутое в полутьме, способно сжечь меня дотла. И всё это без единого крика. Без пошлости. Её страсть, как старое вино: терпкое, глубокое, оставляющее след на губах, языке, душе. ☾ ☾ ☾ А днём... мы почти обычные. Она играет на рояле, то смеясь, то задумчиво, меняя настроение, как ветер меняет направление в этих вечных горах. Её пальцы бегают по клавишам, будто по моим нервам, не спрашивая разрешения. Иногда она перебирает знакомые ноты, иногда импровизирует, и в этом всё её сердце. Я слушаю. Не всегда вслух. Не всегда с открытыми глазами. Но слушаю. Когда я ворчу, что мелодия слишком светлая, слишком лёгкая, не вяжется с моими веками одиночества, она смеётся. Обходит рояль, обнимает меня со спины и прячет лицо в моей рубашке. — Это и хорошо, — шепчет. — Я хочу, чтобы в твоей жизни было хоть что-то слишком светлое. ☾ ☾ ☾ Иногда мы гуляем в саду. Весна здесь длинная. Пахнет лавандой, сырой каменной дорожкой, разогретым солнцем шалфеем. Сирень уже отцвела, но розы набухли в бутонах, и каждый вечер над аллеями витает густой, цветочный воздух. Она идёт босиком, приподняв подол платья, зелёного, тонкого, почти прозрачного на свету. Венок из полевых цветов соскальзывает с волос. Локоны её мягкие, живые, влажные от росы. Когда я смотрю на неё всё остальное тускнеет. Я не держу её за руку. Не всегда. Но каждый раз, когда она оглядывается, я уже рядом. Словно часть её тени. Или света. Иногда мы просто лежим в библиотеке. Камин потрескивает. Воздух пахнет старой бумагой, сухим деревом, её духами. Она читает вслух, лёжа на мне, прижавшись щекой к груди. Иногда замирает, перебирая слова. Иногда смеётся, потому что попадается слишком пафосный пассаж. — Боги, кто пишет эти диалоги? — бормочет, тыча пальцем в строку. — «Я отдам тебе свою кровь и звёзды»… Люк, ты бы так сказал? — Я бы сказал короче, — хрипло отвечаю. — «Я твой». И всё. Она смотрит на меня. — Вот поэтому ты опасен, — шепчет. — В твоих словах слишком мало слов. И слишком много силы. ☾ ☾ ☾ Я в этом растворяюсь. В этих часах, днях, неделях. В мягких тканях её платьев, в кружевных наволочках, в запахе её волос. В узорах от света на мраморном полу. В ней. В этой иллюзии нормальной жизни. Она ни разу не дала мне усомниться в своих словах, что выберет быть со мной, снова и снова. Что не откажется, даже если я не смогу подарить ей… её маленькую копию. Маленькие ножки по мрамору. Маленькие веснушки. Маленькое солнце между нами. Она молчит об этом. Но я чувствую. И люблю её за эту тишину. ☾ ☾ ☾ Но. Есть нечто. Что-то, что шевелится в груди, как затаённый страх, как капля тьмы на краю золотого бокала. Оно не имеет формы, не имеет имени. Оно просто есть. Может, это паранойя. Или, как выразился Альфард, с иронией, «старческий маразм». — Ты обрёл юную красавицу, сияющую жену и нечто, похожее на покой. Всё, что ненормально для кровопийцы твоего возраста. Конечно, ты сходишь с ума, Люк. Это естественно. Добро пожаловать в клуб старых идиотов, одержимых молодыми музами, — сказал и тут же протянул бокал крови, настоянной на лепестках роз. Я ничего не ответил. Только смотрел в его глаза и не мог объяснить. Потому что каждый раз, когда я держу Аделин за руку на прогулке, за ужином, в танце под её музыку, где-то глубоко внутри меня вспыхивает слабый, едва ощутимый огонёк ужаса. А если она поймёт? Что всё это иллюзия? Что я не совсем живой? Что её годы текут, как ручей, а мои, как лёд на вершинах: неподвижные. Что если она устанет от того, что я не могу дать ей то, о чём мечтают обычные девушки: семью, нормальную старость, привычный быт. Что будет тогда? Если даже связь Мэйтов не спасёт? Если она уйдёт? Я умру. И на этот раз по-настоящему. Не от солнечного света. Не от голода. А от отсутствия её. ☾ ☾ ☾ Сейчас она смеётся у лестницы. Говорит с одной из служанок, та поправляет венок, Аделин взъерошивает его в ответ. Лёгкая, солнечная, в кремовом платье, чуть сползающем с плеча. Веснушки сияют. Щёки румяные. Свет из окна, как золото по её коже. Она замечает меня. — А вот и моя тень, — говорит громко. — Опять следишь? — Всегда, — отвечаю. — Особенно, когда ты выглядишь, как богиня весны с венком наперекосяк. Она смеётся. Подбегает, целует в щёку. Быстро, по-простому. По-настоящему. Запах её, корица, мёд, ягоды, ветер. И я… …улыбаюсь. Но с привкусом горечи. Потому что знаю: я держу в руках не просто счастье. Я держу всё, что делает меня живым. И боюсь, что однажды оно ускользнёт. ☾ ☾ ☾ Солнце клонилось к горизонту медленно, будто нехотя, окрашивая башни замка в медово-янтарный свет. Сквозь стекла мои покои заливал мягкий, почти ласковый свет, тот самый, который я всё ещё мог переносить без боли, благодаря осени, облакам и сдержанному углу падения. Комнаты дышали теплом: пыль играла в лучах, тени вытягивались по полу, ложились на кресла, книги, край кровати, словно укрывая всё привычным пледом вечернего покоя. Я стоял у окна, вслушиваясь в приглушённые звуки замка, шум воды где-то внизу, шаги служанки по мозаичному полу, шелест трав под ветром за стенами сада. В руках была книга, старая хроника одного из северных домов, с полустёртыми буквами и закладками из пожелтевших лепестков. И вдруг шаги. Торопливые, лёгкие, почти танцующие, как лепестки, сбежавшие с дерева. Не служанка – те ходят осторожнее. Не советник – слишком весело. Не беда – слишком музыкально. Я уже знал, кто это, ещё до того, как распахнулась дверь. Без стука, как всегда. Со смехом, светом и весной на губах. Аделин. Она влетела в комнату, как порыв ветра с полей: румяная, смеющаяся, с венком из полевых трав, соскользнувшим набок, и белым письмом в руках. Сургуч оттиска играл в её пальцах, алый, как ягода на снегу. — Люююк! — протянула она, в том самом тоне, от которого у меня каждый раз предательски дёргался уголок губ. Лукавство, слабо прикрытое невинностью. Опасная смесь. — Угадай, кто нам пишет? — Она уже подбежала ближе, почти прыгнула на пуфик у камина и, обернувшись, подняла письмо вверх, как трофей. — Селиния. Представляешь? Она приглашает нас на бал. — Бал, — повторил я, криво улыбаясь, медленно закрывая книгу. — Значит, они всё-таки решила отпраздновать возвращение короля? — Да! — закивала Аделин, уже вовсю кружась с письмом в руке. — Пишет, что они добились мира, наконец и у них в Вэстхолле праздник. Бал в честь примирения. И мира. И... Она замерла, прищурилась, будто выбирая самое важное. — ...и платьев, — добавила она с пафосом и широкими глазами. Я вскинул брови. — Ах, вот как. Главный дипломатический повод – платья? — Ну! — она всплеснула руками. — Селиния сказала, что будет заказывать у самой хорошей портнихи Вэстхолла. И велела мне подготовиться. И велела тебе не ворчать. Я хмыкнул, развернувшись к ней окончательно. Мои покои тонули в мягких оттенках тёплого дерева, старинных ковров и витражных теней на полу. Воздух пах её духами, мед и корица. Всё вокруг казалось, будто подстроено под её цветовую гамму. — Любовь моя, ты знаешь, что балы – это скучные сборища для светской болтовни, вино из плохого винограда и мужчины, которые разглядывают декольте женщин, как торговцы с рынка. Ты уверена, что хочешь туда? Аделин вздохнула с театральным возмущением и встав подошла ко мне, — Мы давно не танцевали, Люк. А я скучаю по Селинии. И, да… я скучаю по тебе в чёрном фраке. — Ты видишь меня в чёрном каждый день, — заметил я, медленно поднимая руку, чтобы убрать с её щеки выбившуюся прядь. Она схватила мои пальцы, притянула ладонь к щеке и уткнулась в неё носом. Глаза закрыты, нос морщится – обиженный ребёнок в теле принцессы, честное слово. — Но ты не танцуешь со мной. А на балах ты танцуешь. Один раз, но всё же. Я молчал. Просто смотрел на неё. На эти глаза, в которых пряталось всё небо, губы, ещё чуть распухшие от смеха, кожу, тёплую от пробежки по лестнице. Она вся, как лето, запертое в теле, будто ей неведом холод. И тогда она включила тяжёлую артиллерию. Надутая губа. Нижняя. Чуть выпяченная. Я проиграл. — Хорошо, — выдохнул я с тяжёлой улыбкой, поднимая обе руки в притворной капитуляции, — Один бал. Один вечер. Только попробуй заставить меня слушать политические речи. Она просияла. — И... если кто-то попытается заигрывать с тобой… — начал я, делая шаг ближе, опуская голос до хриплого баритона. Она наклонилась вперёд, прищурившись: — ...то? — ...я просто напомню, что в Вэстхолле остались катакомбы. Удобные и очень тихие. Она расхохоталась, звонко, от души. Кинулась мне на шею, обняла, притянула, уткнувшись лбом в мою ключицу. Я ощутил, как плечи её трясутся от смеха, как пальцы сцепились у меня за спиной. — Ты лучший, — выдохнула она в мою рубашку. — Скучала по танцам с тобой. Обещаю, надену что-нибудь приличное. Без катастрофических вырезов. — Катастрофа – это когда с тебя не сводят взгляда, даже когда ты просто держишь бокал, — пробормотал я в её волосы. Она подняла голову. — А ты... будешь рядом? Я посмотрел на неё — и знал: конечно, буду. — Всегда, — ответил. ☾ ☾ ☾ ...О, как же она солгала. Надену что-нибудь приличное, — сказала она с глазами полной невинности и шаловливой полуулыбкой. Чертовка. Я уже был в большом зале, окружённый тусклым золотом факелов и холодным блеском витражей. Каменные колонны вздымались к потолку, увитые гирляндами свежих листьев, пахнущих дождём. Свет исходил не от солнца, вечер давно сдал позиции ночи, а от сотен свечей, закреплённых в люстрах и вдоль стен. Их пламя трепетало от сквозняков, разгуливавших между арками, и от сотен голосов, перемешанных в один гул. Я стоял в кругу из немногих, кого знал: король Вальтер – отец Селинии, суров, но справедлив, его жена Фрэя – женщина с мягкими манерами, но острым взглядом, и король Теоден, отец Аделин – мой тесть. С ним у нас были... более или менее налаженные отношения. Особенно после тех редких, но важных визитов в Адарланию, когда я появлялся рядом с его дочерью уже не как мрачный муж по холодному расчету, а как часть её жизни. Мы вели неторопливую беседу, какую и положено вести на балах: о погоде, политике, текущем положении границ. Теоден кивал, делал замечания с полуприжмуренным взглядом, от которого невозможно было понять: одобряет он мои слова или испытывает желание выкинуть меня в окно. Вальтер был более расслаблен, даже позволял себе шутки. И всё было… сносно. До тех пор, пока не распахнулись главные двери. Музыка замерла на долю секунды, будто сам воздух замер, и они вошли. Селиния и Аделин. Как всегда вдвоём. Как всегда, как вихрь, который сметает с лиц притворство, из глаз равнодушие. Как будто вместе с ними в зал входило то, чего здесь не хватало: жизнь, свет, дыхание юности. Как лето и осень в самом расцвете – две стихии, две короны, два сияния. Гул голосов пошёл по залу, как волна. Кто-то выдохнул, кто-то присвистнул тихо, кто-то опрокинул вино, не отрывая глаз. А я… Я застыл. Аделин шла с высоко поднятой головой, но походка её оставалась лёгкой, как будто музыка шла изнутри. Она двигалась не как принцесса, а как нечто большее. Как легенда, пришедшая в плоть и шёлк. Платье… о, платье. Цвет изумрудной тьмы, словно лес под лунным светом. Ткань струилась, словно соткана из воды, ожившая от её движений. Рукава длинные, прозрачные, словно туман, спадали до пола, оставляя за ней впечатление крыльев. Шлейф волочился по каменному полу, будто шептал в след легенду. Декольте – сдержанное, но предательски притягательное. И шлейф, длинный, как вечернее желание, касался пола, будто целуя его с каждым её шагом. Волосы распущены, каштановые кудри падали по спине, мягкие и живые, как шелк в полумраке. Несколько прядей были заплетены в тонкие косы, украшенные крошечными золотыми звёздами, и среди всего этого сияла тика – ее любимое украшение, свисающее к лбу, как напоминание о восточных принцессах из забытых книг. Я не мог говорить. Ни слова. Грудная клетка сжалась, не от боли, нет. От восторга, слишком острого, чтобы быть терпимым. Мужчины оборачивались. Женщины сжимали веера. Слуги замирали. Музыканты фальшивили на пол-тон. И только я… Я стоял, как вбитый в мрамор. Словно этот зал исчез, осталась только она. Они с Селинией двигались уверенно. Как королевы, как те, кто знает себе цену. Аделин первым делом обняла отца, Теоден выглядел искренне тронутым. Потом так же Вальтера и Фрэю, вежливо, но тепло. И лишь затем шагнула ко мне. Прильнула к моему боку. Сжала мою руку. Как якорь. Как выбор. Как дом. — Ты молчишь, — прошептала она, встав на цыпочки — намного ниже меня даже на каблуках и склонившись к моему уху, голос, как мех и огонь в одном дыхании. — Я просто пытаюсь не сгореть прямо здесь. Она рассмеялась мягко, но уже в следующую секунду рядом оказался первый. Высокий, смазливый, с улыбкой, натренированной перед зеркалом. Пожал руку Теодену, обменялся фразами с Вальтером, и… обратился к ней. Потом второй. Потом третий. Господи. Это был парад обожания. — Простите, но вы… не та самая принцесса из Адарлании? Я был на концерте, где вы играли в павильоне возле озера, помните? — Какое совпадение — я когда-то учился у маэстро Делло! Наверняка мы пересекались. Лжецы. Очарованные, но лжецы. А потом появился он. Слишком высокий, слишком уверенный. Я ещё до имени почувствовал: это будет проблемой. — Сэмуэль! — почти в унисон вскрикнули девушки, и обе сияли, как дети, увидевшие старого друга. Сэмуэль. Принц одного из южных домов. Его отец – давний союзник Теодена. Был слух… да. Что когда-то хотели свести его и Аделин в союз. И вот он стоит. Рядом с ней. Говорит, что помнит, как они втроём убегали с балов, прятались за кулисами и ели ягоды из королевских корзин. А потом… он говорит: — Ты ведь помнишь, как наши отцы собирались нас поженить, Аделин? Было бы забавно. Почти получилось. И смотрит на меня. Как на шутку. Как будто я не муж, а помеха в игре, лишняя фигура. Я задышал. Медленно. Через нос. Один. Два. Три. Не выпускай клыки. Не выпускай клыки, Люк. Здесь это считается дурным тоном. Они не поймут. Они — люди. Аделин вернулась ко мне, коснулась плеча, что-то говорила, смеялась. Но я её не слышал. Я видел за её спиной взгляды. Жадные. Оценивающие. Теплокровные. Сердца этих мужчин били. Их кровь звала. Их тела могли подарить ей… всё, что не мог я. Они дышат. Они живые. Они могут дать ей ребёнка. Старость. Мир. — Ты в порядке? — шепнула она, почувствовав, что я стал жестче, тише, холоднее. Я склонился ближе, почти касаясь губами её виска: — Если я продержусь этот вечер, не укусив никого, я официально святой. Она рассмеялась тихо. Тонко. С нежностью. Наклонилась и поцеловала в угол губ, коротко, как обещание. — Ты уже святой, Люк. Мой святой. Я хотел верить, но в отражени на окнах на все стены, я видел её, тёплую, живую, сверкающую. И себя, бледную, вытянутую тень. Слишком чёткую. Слишком неподвижную. ☾ ☾ ☾ Я пытался успокоиться. Считал вдохи. Выдыхал медленно, будто это могло сжечь ту багровую злость, что поднималась где-то между рёбрами. Зал был погружён в мягкий, приглушённый свет, свечи и канделябры, развешанные вдоль стен, отбрасывали отсветы на золотые лепные карнизы, колонны из розового мрамора и высокие витражи, сквозь которые пробивалась синяя пыльца вечерних звёзд. Оркестр на возвышении играл один из тех вальсов, которые заставляют сердце стучать медленнее, но глубже. Воздух был тёплым, тяжёлым от смеха, вина, духов и множества тел, что двигались в такт музыке и друг другу. Я выискивал взглядом нейтральные лица. Смотрел, как Вальтер с Фрэей отошли к балкону, Теоден обменивался рукопожатием с каким-то чужим герцогом, а Аделин… Аделин сначала исчезла где-то с Селинией, потом мелькнула среди девушек, что что-то оживлённо обсуждали, смеялись, обнимались, припоминали, очевидно, былые времена. Мелодия сменилась, перетекла в другую, в зале закружилось ещё больше танцующих пар. И вот, она возвращалась ко мне. Я уже собирался сделать шаг навстречу, сказать хоть что-то — но её перехватили. Высокий, хорошо сложенный, в тёмно-синем камзоле, у которого всё сидело слишком идеально. Из тех, кто знает, как именно надо наклониться, чтобы привлечь внимание. И сделал это. Наклонился. Слишком близко. Его голос был неразборчивым, но её звонкий, лёгкий смех долетел до меня через шум зала, как пощёчина. И мне пришлось встать на месте. Словно врос в мраморный пол. Её свет был когда-то только моим. Её робкие улыбки, смущённые взгляды, прикосновения, осторожные, как первый снег. А теперь... Она стояла прямо, не пряталась. Не пряталась за мной. Она не уходила. Не обрывала. Да, она отмахнулась. Да, её тело было чуть напряжённым. Но этого было недостаточно. Для меня недостаточно. Это её мир, напомнил себе. Зал, полон людей, с которыми она выросла. Юных аристократов, которые знали её имя с пелёнок. Которые имели право подходить. Спрашивать. Улыбаться. А я... Я был чужим зверем на этом празднике света и шелка. Я сцепил руки за спиной, так крепко, что ногти впились в ладони и прошили кожу. Пусть болит. Лучше это, чем сорваться. — Вот ты где, лорд, — раздалось сбоку, и этот голос… Селиния. Она всегда появлялась, когда моё терпение уже висело на волоске. Сегодня особенно. Её шёлковый наряд цвета вина ловил отблески свечей. Тёмные волосы были собраны в причудливую косу с золотыми вставками, янтарные глаза блестели насмешкой. Она взяла кубок с подноса мимо проходящей служанки, пригубила, и склонилась ближе, будто делилась тайной. — Стоишь тут, словно привидение. Неужели боишься, что у тебя уведут жену? Я медленно повернул голову. Молча. Даже не дыша. — Хотя... — продолжила она, мягко повернув лицо к залу, — ...если бы я была мужчиной, я бы тоже попыталась. И этот взгляд. Пронзающий. Небрежный. Хищный. Я хотел ответить. Колко и ядовито, как раньше, но язык будто окаменел. Всё во мне было зажато, скручено, натянуто, как тетива на пределе разрыва. Она ушла, легко, как тень и я смотрел, как она подошла к Аделин. Коснулась её руки. Засмеялась. Что-то сказала. Аделин снова рассмеялась, искренне, как в детстве. И Селиния повела её в центр зала. Музыка звенела, как натянутая струна и знал, что будет дальше. Я знал. Но не думал, что это будет так… больно. Пока одна пара сменяла другую, к Аделин начали подходить, сначала вежливо, по протоколу, поклоны, пригласительные жесты. Она смеялась, отказывалась, соглашалась. И вот, танец. Один. Второй. Третий. Они держали её за талию, обводили по кругу. Один, черноволосый, убрал прядь с её лица. Другой, сжал её плечо слишком долго. Третий провёл пальцем по её кисти, когда она меняла партнёра. И всё это, на моих глазах. То, к чему я шёл месяцами, к чему прикасался с опаской, с благоговением, то, о чём мечтал и боялся. И теперь, к этому прикасаются чужие. Они смотрят на неё, как на добычу. А она улыбается. Не им, нет, миру, вечеру, себе наконец-то счастливой, но они-то не видят этого. Им кажется, она отвечает. И что-то во мне сломалось. В груди хрустнуло, едва слышно, но внутри. Голос разума пытался закричать: не делай этого. Остынь. Ты потеряешь её. Но я уже шёл. Через толпу, сквозь музыку, сквозь цветы и свет. Меня не замечали, не видели. А может, просто чувствовали, не надо вставать на пути. Она как раз смеялась, когда я подошёл, повернулась ко мне удивлённая, глаза сияют. — Люк? Что случилось? Я схватил её за руку, не резко, но сильно. Слишком сильно. — Пойдём. — Но… Люк, что— — Сейчас. Моя рука сжимала её запястье, не до боли, но до грани, как верёвка на шее: тонкая, почти незаметная, но реальная. Я не слышал её слов. Только своё дыхание и шорох платья, волочащегося за ней, пока я вёл её вверх по мраморной лестнице. Шаги отдавались в сердце, стучали, как удары в гроб. Она пыталась выдернуть руку. — Люк, ты пугаешь меня! Что происходит?! Я молчал, только пальцы дрожали. Дойдя до покоев, я открыл дверь, впустил её внутрь. Закрыл за собой. Тихо. Щёлчок замка, как приговор. Она отпрянула на шаг, держась за запястье. — Ты... это больно.... Я посмотрел на свою руку, а потом на нее, на её тонкой коже уже розовые полосы от пальцев. Проклятье. Конечно, это больно. Конечно.. Я всегда подавлял свою силу, всегда вкладывал в прикосновения ровно столько, чтобы не напугать, не задеть, не сломать, но сейчас — сломалось всё. Эти мужчины. Эти танцы. Этот проклятый Сэмюэль. Принц. Старый "друг", который словно бы между прочим, напомнил, что их отцы хотели поженить их. И смотрел на меня. На меня, понимаете? Не на неё. Угроза. Вот, что я почувствовал. Несмотря на то, что она уже как год моя жена. Что она моя. Моя по крови, по узам, по самому воздуху. Но теперь… я просто... я боялся, как же я боялся. Лорд вампиров, почти пятьсот лет, бесстрашный, разрушавший армии, и я боюсь. Боюсь, что девятнадцатилетняя девочка может уйти. Моя пара, та, что разрывала мне грудь ещё до того, как родилась. — Прости. — Что с тобой происходит? — голос Аделин дрожал, в глазах — слёзы. — Ты напугал меня, и все... все смотрели. Люк, ты... Я сделал шаг, она назад. Нет. Нет. Только не это. Пожалуйста. — Ты обещала, — прошептал я, — Что ничего не случится. Но ты... Я сжал кулаки. — Ты стояла там. Смеялась. Позволяла им... Голос сломался. — ...касаться тебя. — Я была вежлива, Люк! Это бал! Люди танцуют! Что ты хочешь, чтобы я сделала — всех отшила и стояла в углу, как наказанная? — Да! — вырвалось из меня. — Да, Аделин. Именно этого. Чтобы ты помнила, чья ты. Чтобы не позволяла каждому... Я не договорил, пелена, алая, она закрыла всё зрение. Грудь сдавило. Клыки прокололи дёсны. Она заметила. — Люк... — тихо, напуганно. — Твои глаза... Я отвернулся. Ты чудовище, Люк. Ты был им всегда. Теперь она видит. Скоро — перестанет быть рядом. Я шагнул к окну и схватил ближайшую вазу. А потом.. грохот. Осколки на полу. Цветы разлетелись. — Чёрт бы побрал этих людей! — я врезал кулаком в стену. Раз. Два. Три. Кровь. Скупые капли на камне. Она вжалась в стену, пытаясь отойти подальше от меня, рука прижата ко рту, и всхлип. Всхлип. — Почему ты так кричишь на меня? Я же... я же ничего такого не сделала, Люк... — Ты стала смелой. Ты больше не боишься. Не только меня. Ты такая теперь со всеми. Я смотрел на неё. На её распущенные волосы, на платье, которое я сам помог выбрать, на глаза, в которых страх и непонимание. — Это значит, что я не единственный. Не единственный, с кем ты можешь быть собой. Она будто окаменела. — Мне что, нужно веселиться только с тобой? Может, мне изолироваться ото всех?! Это нормально, что я танцую. Это был вечер, Люк. Всего лишь бал! — Нет. Нет, Аделин. Это не было всего лишь балом. Это был момент, когда я понял, что могу потерять тебя. Потому что я не человек. Я не смогу дать тебе детей. Не смогу состариться рядом. А они... они все могут. И ты была с ними такая, какая была раньше только со мной... Пауза. Гробовая. — Ты хочешь детей, — она прошептала, слёзы выступили у неё на щеках. — А я хочу тебя. Но ты сам отдаляешься. Ты думаешь я не заметила? Уже недели, как будто всё между нами остановилось. И теперь ты ревнуешь, к чему? К вежливости? Я отвел взгляд. — Я ревную к возможности. К их возможности быть твоим выбором. Когда я уже не уверен, твой ли я ещё. Она хотела подойти, но я шагнул назад. Удар по сердцу. — Не подходи, — как мольба. Она застыла. — Ты правда думаешь, что я способна... — Я думаю, — перебил я, — что ты слишком добра, слишком юна и слишком ярка, чтобы навсегда связать себя с тем, кого даже солнце не касается. С тем, кто не может подарить тебе ни потомства, ни тепла, ни будущего. Она побледнела. — Ты не имеешь права решать за меня, кого я люблю. Я отвернулся. — Ты не знаешь, что такое стоять столетиями в одиночестве. Ты не знаешь, каково это – найти её, ту самую, и потом каждую ночь бояться, что она проснётся, и поймёт, что все это неправильно.. Тишина. Я шагнул к двери. Пальцы дрожали. Зверь внутри всё ещё рычал, и я знал, что если я останусь, сделаю ей больно. Не физически. Хуже. — Я ухожу. — Люк, пожалуйста.. — Мне нужно дышать. До того, как скажу или сделаю то, чего ты никогда не простишь. Я не оглянулся. Дверь захлопнулась за мной, и я будто вышел из жизни. Из её жизни.