Там, где солнце встретилось с тенью.

✒︎ ✒︎ ✒︎ ________________________________________________ «Некоторые женщины — не для того, чтобы любить. Их создают, чтобы страдать от их отказа… и всё равно идти за ними — босиком, по битому стеклу.» — неизвестный автор, найдено на полях книги без обложки. ________________________________________________ ЭДРИАН. Я не должен был приходить. И уж точно не должен был подходить к ней. Я мог бы остаться тенью, как всегда, стоять в глубине зала, в обрамлении полумрака, и просто наблюдать. Мне нужно было лишь убедиться, что она здесь, что смеется всё так же звонко, чуть в нос, точно так же, как в ту ночь в замке Люка. Тогда Люк ворчал и жаловался на «маленькую темноволосую воровку жён», а я лишь слушал, улыбаясь в уголке губ, пока она швырялась в меня острым сарказмом, отточенным, как лезвие. Селиния. Само это имя было подобно уколу,острому вину с терпким, долгим послевкусием. А теперь она стояла в центре бального зала, словно сама вечерняя звезда сошла на каменный пол, чтобы посмотреть на человеческую суету. И что бы я ни твердил себе перед входом, какие бы предостережения о «границах» ни шептал Люк, я всё равно подошёл. Как последний дурак. Как тот самый мальчишка, что влюбился впервые и слишком поздно осознал, чем это для него закончится. Ибо она предстала передо мной в этом платье. Оно было словно соткано из фиалкового света заката. Насыщенный сиреневый шелк переливался в складках, словно дыхание ночного неба. Корсет, усыпанный искрами стекляруса, облегал стан, а юбка тяжелыми волнами спадала к полу, с драпировкой сбоку, будто сошедшей с полотна старого мастера. Подол украшала россыпь темных перьев, а на плечах лежали тончайшие, будто лепестки, прозрачные рукава. Её волосы были убраны в пышную косу, в которую вплели искрящиеся нити, а венчала всё малая, почти невидимая диадема. Когда я увидел её такой, моё сердце, замершее столетия назад, на мгновение вновь стало человеческим и болезненно сжалось. Я появился без приглашения. Конечно. Как ещё попасть в сердце такой женщины, если не нарушив все правила? Её взгляд был острым, как всегда. Уголки губ приподняты в насмешливой усмешке, за которой она прятала всё, что не желала показывать миру. Она смеялась первой, чтобы никто не успел ранить её. Колола словами, потому что когда-то её ранили слишком глубоко. И всё же она даровала мне танец. Один-единственный. Позволила подойти, коснуться её руки, быть рядом. — Один танец,— сказала она твердо, с этим присущим ей взглядом исподлобья, будто она могла испепелить меня этим. О, наивная. Интерьер зала ослеплял: золото, свет сотен свечей, отбрасывающий пляшущие тени на стены из полированного мрамора. Воздух был густ от ароматов жасмина, дорогого вина и сладковатого запаха крови, поданной в хрустальных бокалах для избранных гостей. Где-то высоко под сводами лились звуки скрипок, сменяемые переливами арфы. А в моих ушах стоял лишь шум прошлого, которое не желало отпускать. Я помнил холод. Не тот, что щиплет кожу вампира, а настоящий, смертный, пронизывающий до самых костей. Мне было восемь лет. Мать прижимала меня к себе, укрываясь под рваным плащом на краю чужой деревни. Снег хрустел под ногами прохожих, отворачивавшихся при нашем виде. Мы стучали в двери, но нам не открывали. В одну особенно лютую ночь мы сидели, прижавшись к развалившейся стене, укрываясь от метели. Я дрожал, прижимаясь к материнскому боку, а она сняла с себя единственный теплый плащ, завернула в него меня и прижала к груди. На рассвете я проснулся от тишины. Она сидела, не двигаясь, всё так же держа меня в объятиях, укрыв собой от стужи. Я звал её, шептал, тряс за руку, думая, что она просто крепко спит. Когда пришли купцы, они оттащили меня от её окоченевшего тела. «Ещё один сопляк, сойдёт», — бурчали они. Я стал для них тенью, мальчиком с потухшим взглядом. Работал, как собака. За ошибку — били. За разбитую тарелку — били. За слезы — били. Мои руки всегда были в синяках, спина — в шрамах. Но я выжил. Дотянул до двадцати и сбежал. Дальше были скитания, грязные трактиры, дешёвый эль и равнодушие окружающих. А потом.. Далессандра. Прекрасная и смертоносная. И та ночь, в которой я должен был умереть. Меня окружили. Пятеро, а может, и шестеро. Их смех был похож на рычание зверей. Один сдавил мне горло, другой вонзил зубы в плечо. И тогда раздался голос. Тихий, твёрдый, будто исходящий из самой тьмы: — Хватит. Люк. Он появился как смерть для них и как спасение для меня.Он убил одного, остальные в ужасе разбежались. А меня… обратил. Поднял. Я помнил, как он нёс меня по ступеням своей крепости, потому что я не мог идти сам. Он держал меня крепко, спокойно, почти по-братски. Он никогда не говорил об этом, но для меня он стал всем: учителем, наставником, семьёй. А теперь я стоял здесь, в сияющем зале, танцуя с Селинией Фэймлофф, чей один лишь взгляд мог воскресить все призраки моего прошлого. Музыка лилась мерцающим потоком, скользя по паркету и вплетаясь в шелест платьев и тихий гул голосов. Её платье струилось в такт нашим движениям, словно было соткано не из шелка, а из самого танца. Её дыхание, сбивчивое и теплое, было частью мелодии. Я притянул её чуть ближе, чем позволяли приличия, чуть ближе, чем следовало. Я наклонился и прошептал что-то на ухо. Пустяковую, глупую фразу, в которой было больше жара, чем смысла. Она фыркнула, как всегда. Но на одну жалкую, хрупкую секунду её ресницы дрогнули, и она закрыла глаза. Просто дышала. Просто была. И этого было достаточно, чтобы я почувствовал, как во мне вспыхивает огонь. — Ты же исчезнешь после, — выдохнула она, и её голос дрогнул, подобно лепестку на ветру. — Конечно, — ответил я, сжимая её руку чуть крепче. Ибо даже ложь, произнесенная с достаточной болью, становилась молитвой. Я не должен был делать следующий шаг, но, держа её в объятиях, я перестал думать. Я просто горел. Я резко развернул её. Рывок был мягким, но решительным. Она вздрогнула от неожиданности, и шлейф её платья закружился вокруг нас, словно дымка. Я повел её сквозь зал, сквозь толпу танцующих, мимо изумленных взглядов аристократов. Никто не посмел встать на нашем пути. Я видел только её. Мы вышли в боковую галерею, где белые мраморные колонны отражали свет чуть приглушенных светильников, а по полу, словно дорожка, ведущая в иную реальность, были рассыпаны темно-бордовые лепестки роз. Я открыл тяжелую стеклянную дверь и вывел её в ночной сад. Ночь обняла нас мягко, как старая подруга. Воздух был насыщен запахами влажной земли, мяты и увядающего цветения. Где-то вдалеке ухала сова. Лунный свет серебрил края листьев и выхватывал из темноты идеальные черты её лица. — Ты не должен был… — начала она, но я приблизился так близко, что моё дыхание коснулось её виска. Я не смел прикоснуться, но мог дышать рядом. — И всё же я здесь, — прошептал я. Тихо. Глубоко, как признание. Она обернулась, и в её глазах вспыхнули молнии. — Ты… — её голос дрожал, но не от страха, а от нахлынувших чувств. — Ты совершенно невозможный. — О, милая, — мои губы тронула улыбка. — Я — ходячая катастрофа. Но тебя же всегда манило пламя. — Мне стоит тебя ударить, — заявила она, но её пальцы всё так же лежали в моей руке, не желая отпускать. — Сделай это, — попросил я. — Сделай хоть что-нибудь, чтобы я перестал тебя желать. Она замерла. Её зрачки расширились, губы приоткрылись. — Эдриан… — Селиния. Мы просто стояли и дышали друг другом. Вокруг нас была лишь тьма и тишина, но внутри меня всё пылало. Наружу я являл собой маску легкомыслия, но внутри был лишь человек на краю пропасти, и только она могла оттолкнуть меня в бездну или стать спасением. — Зачем ты пришёл? — её шёпот был похож на стон. Я смотрел в её лицо, видел в нём усталость, желание спрятаться ото всех. — Чтобы не дать тебе забыть,что в этом мире есть хотя бы один, кто способен тебя вытерпеть. И кто выбирает тебя снова и снова. В её глазах читался страх, но не за себя. За нас. За то, что может начаться между нами. — Ты не имеешь права… — её голос звучал как лезвие, но рука по-прежнему дрожала в моей. — Я никогда не спрашивал разрешения, — ответил я, делая последний шаг, стирая между нами и без того несуществующую дистанцию. — Уходи. Пока я не сделала глупость. Я улыбнулся, но в этой улыбке не было дерзости — лишь боль и отчаяние, что копились во мне все эти недели, и желание, которое спалило меня изнутра. — Тогда сделай её сейчас,— прошептал я. И прежде чем она успела опомниться, я прикоснулся к её губам своими. Мир перестал существовать. Остались лишь мы, горячее прикосновение её губ и дрожь, пробежавшая по её телу и отозвавшаяся эхом в моём. Это не был поцелуй осторожного кавалера; это был поцелуй человека, слишком долго бывшего мёртвым. Она замерла, не отвечая, но и не отстраняясь. Её ресницы трепетали на щеках. Я снова коснулся её ладоней, нежно, почтительно, словно прося прощения за все свои грехи и разрешения совершить ещё один. А потом, оторвавшись и встретившись с ней взглядом в последний раз, я исчез. Один миг — и меня не стало. Как и обещал. Только чуть позже. Воздух, оставшийся после моего ухода, всё ещё хранил след моего дыхания — холодный и пустой. А её губы, я знал, всё ещё хранили жар моего поцелуя и отзвук моего имени.