Там, где солнце встретилось с тенью.

♫ ♫ ♫ ________________________________________________ «Иногда между словами — зияние. И в нём тонет любовь.» ________________________________________________ АДЕЛИН. Утро после бала было слишком тихим. Даже птицы молчали. Может, не от усталости, а из уважения к тем, кто уже не мог петь. Я проснулась в комнате, где всё было знакомо до боли: резной платяной шкаф, круглый столик у окна, вышитые подушки на широком подоконнике. Покой, в котором я проводила столько ночей, будучи ребёнком, приезжая в Вэстхолл в гости к Селинии. Мы тогда прятались под одеялом с фонариками, пересказывали друг другу сказки, пугали служанок «призраками», придумав собственные королевства. Сейчас же всё казалось другим. Чужим. Словно этот покой забыл меня или я забыла, как здесь дышать. Я проснулась с чувством, будто скатилась в постель, в которой никогда не спала. В ней не было тепла. Она пахла не мной. И я сразу поняла: я одна. Почти. Люк стоял у окна. С теми самыми выпрямленными плечами, с той самой молчаливой позой, будто сам был отлит из старинного серебра. Он не обернулся. Ни разу. Даже когда я пошевелилась или вздохнула. Холодный воздух комнаты будто сам замер от напряжения между нами, как будто стены слушали, затаив дыхание или шторы не смели шелохнуться. А моё сердце дрогнуло. Он не ушёл. Он ушёл вчера – в ярости, в гневе, в порыве, который пугал меня до дрожи. Но всё же… он вернулся. Ночью, пока я спала. Пока дышала, прижав ладонь к груди, будто сдерживая треск сломанного. Он мог бы не возвращаться, но он здесь. И всё же, между нами пустота. Глубокая, зыбкая, как трещина в льду, по которому я пыталась пройти босиком. Он молчал. Я молчала. И это молчание сжигало меня сильнее, чем любое его слово. Потому что я знала: одно неосторожное слово и всё рухнет. ♫ ♫ ♫ Я не плакала ночью. Хоть горло и было сжато, а дыхание ломким. Я просто лежала, уставившись в потолок, слушая, как ветер свистит в проёмах окон. Он гудел, словно играл траурную мелодию только для нас двоих. Я чувствовала такую усталость, такую беспросветную пустоту, какая приходит не сразу. Только потом. На второй день после похорон, когда все уже разошлись, и дом наполняется тишиной. Тишиной, в которой звучат только мысли. А мысли, как известно, умеют резать. Я знала это. Знала, каково это. Я хоронила мать. А теперь.. будто хоронила нас. ♫ ♫ ♫ Мы поехали из Вэстхолла утром. Не сразу, спустя пару часов. Он мог бы исчезнуть. Мог бы телепортироваться, как делал это тысячи раз, когда был сам по себе. Но он… поехал со мной. До пристани пешком, молча. Служанки и Селиния помогли собрать мои вещи, но никто не произнёс ни слова. В них тоже жила эта напряжённая тишина, эта зыбкость в воздухе, будто весь замок чувствовал: что-то не так. На пристани он стоял рядом, чуть за спиной, и ветер трепал подол его чёрного плаща, как флаг у поверженного знамени. Я чувствовала его присутствие всем телом. Это было невыносимо. И невыносимо хорошо, потому что он всё ещё рядом. Потом паром. Медленно плывущий. Как будто сама река знала: спешить нельзя. И всё это время, его дыхание за спиной. Тихое. Размеренное. Но ни слова никто из нас так и не произнёс. На палубе он стоял чуть поодаль, опираясь на перила. Ветер развевал его волосы. А я смотрела в реку, в отражение облаков, не зная, что страшнее – встретиться с ним взглядом или никогда больше этого не сделать. Потом карета. Замкнутое пространство, слишком тесное для двоих, которые вдруг стали чужими. Он сидел напротив. Спина выпрямлена, колени почти касаются моих, руки сложены на коленях, без движения, глаза в окно. Вся дорога прошла в тишине. А тишина была мучительнее любого крика. Два дня назад, когда мы ехали в Вэстхолл, всё было иначе. Смех. Объятия. Поцелуи. Его пальцы на моей щеке. Шёпот, смех, перешёптывания на заднем сидении. Я наклонялась к нему, он ко мне. И тогда казалось: между нами нет ничего невозможного. А сейчас… Нас разделяла не только пустота. Нас разделяла страх. Его руки больше не касались моих. Даже случайные движения вызывали у меня дрожь, от которой я вздрагивала. Я не могла это контролировать. А он это замечал. И отстранялся ещё больше. И я видела как он замыкается, как будто сам запирает себя в клетку, чтобы не коснуться меня случайно. Я хотела объяснить. Сказать, что я испугалась не его. Не его. А того, кем он стал в тот миг, когда глаза стали алыми. Когда голос – оголённым зверем. Когда я не узнала его. Когда мне показалось, что он не контролирует себя. Я испугалась. Не за себя, за него. И за нас особенно. Но я не могла сказать этого. Потому что теперь… я не была уверена. Может, это и был он. Может, всё, что я полюбила только обёртка, только часть, а настоящая его суть это холод, и тьма, и то рычание, что прокатилось по комнате и отозвалось во мне страхом древним, как сама ночь. И если это правда… Если я полюбила не того, кого думала… Если в нём живёт зверь, способный разорвать меня телом и душой… Тогда кто я? Кто мы? ♫ ♫ ♫ Снаружи окна кареты пейзаж медленно менялся. Холмы. Лес. Золотая осень, начавшая ронять листву, будто роняет маски, каждое дерево напоминало мне о времени. О том, что ничто не вечно. Даже то, что казалось нерушимым. И я сидела, молча, сгорбившись внутри, словно сама стала тенью того, чем когда-то была. Принцесса Аделин. Поцелованная солнцем. А теперь только тусклый след света, тянущийся за его фигурой. ♫ ♫ ♫ На третий день дороги дождь, наконец, закончился. Он не прекратился резко, нет. Он, словно уставший странник, терял силу постепенно. Сначала капли стали реже, потом исчез хруст по крыше кареты, потом – воздух наполнился влажной, неподвижной тишиной, в которой даже птицы, казалось, затаили дыхание. Мир замер. Небо начало светлеть и тучи медленно отползали к горизонту, и к полудню между ними появились щели, из которых пробивался первый солнечный свет. Сначала осторожно, потом всё смелее. Он стекал по стеклу, золотой, тёплый, враждебный. Я не думала, что солнце когда-нибудь будет вызывать у меня страх, но тогда, в этой душной карете, среди запотевших окон и слишком близкой тишины между нами, оно выглядело угрожающе. Словно выбрало себе новую жертву. Я знала, что этот свет враг ему. Он ничего не сказал, не пошевелился даже когда солнечный луч скользнул по его лицу, по скулам и глазам. Он не отвернулся, не прикрылся. Только моргнул, раз, как будто это было обычное раздражение, а не боль. Он знал, что я смотрю и не отвёл взгляда в ответ, но и не встретил моего. Я хотела сказать: «Дальше я смогу сама. Можешь исчезнуть, телепортируйся домой, Люк...» Но я не смогла. Потому что если бы я сказала это – это было бы признанием, что я всё ещё забочусь и что я не злюсь из-за его сомнений во мне. А гордость, как кость в горле: мешает говорить, мешает дышать, но если её вытащить, можно умереть от кровотечения. ♫ ♫ ♫ Когда мы наконец добрались до замка, солнце уже стояло высоко. Карета остановилась у парадного входа. Мраморные ступени ослепительно белели от света, словно хотели сжечь всякую тень. Воздух был горячим и пыльным. Сухие листья крутились по двору, поднимаясь и падая, будто искали, кому лечь на плечи. Я первой распахнула дверь и вышла. Ткань платья прилипла к щиколоткам, ветер путался в подоле, свет ударил в глаза, и я на мгновение зажмурилась. Но в следующий миг, я услышала. Нет, почувствовала. Запах. Не сильный, не кричащий, но достаточно узнаваемый, чтобы сердце сорвалось в падение. Жжёная кожа. Я резко обернулась: он стоял под солнцем, не прикрываясь. Ровно. Как будто вызов бросал самому свету. Свет резал его лицо, пронизывал насквозь. Он не сгорал, нет. Это не были сказочные языки пламени. Это был тихий, жгущий свет. Как болезнь. Как яд. Кожа его побледнела до фарфоровой. На виске, капля влаги. Может быть, пота, но он не дрожал. Не морщился. Не издал ни звука. Глупец. Величественный. Упрямый. Бессмысленно преданный. Он остался под солнцем не из гордости. А из наказания. Самоистязание, за то, что случилось, за нас. Я не сказала ни слова, не позволила себе. Только пошла быстрее, чем обычно. По ступеням, в тень и прохладу. Может, если я пойду быстрее он тоже пойдёт, может, если я не скажу вслух, но подам знак, он поймёт. Может… сгорит чуть меньше. ♫ ♫ ♫ Замок встретил нас тяжёлой прохладой. Пыльная тишина старых коридоров. Свет, тусклый, сквозь витражи. Камень влажный, как будто стены дышали сами. Слуги стояли по сторонам, склоняя головы, но ни один не посмотрел нам в глаза. Все чувствовали. Люк прошёл мимо меня, молча, не глядя и не касаясь, только лёгкий запах дыма остался после него. И пустота. Он пошёл вверх по лестнице. Плечи опущены, шаги тяжёлые, медленные. Он не шёл, он нёс себя, словно поднимал невидимую тяжесть. Я знала, он не долго продержится без сна. Ему нужно уйти в глубокий сон, отключится, как делает каждый раз, когда больше не может, как хищник, переживший бой, раненый и гордый. И он ушёл. А я осталась внизу. Одна. С каменными стенами и тишиной, в которой били только шаги моей вины. С сердцем, которое всё ещё стучало для него. С телом, которое помнило его руки, шёпот и дыхание у моей шеи: осторожное, тёплое, любящее. До той ночи. Что мы сделали? Где мы треснули? Я продолжала стоять, устремив взгляд на лестницу, уставившись в тень, куда он скрылся. Может, я должна была не настаивать на этом злополучном балу, может, я хотела слишком многого, может, я просто… хотела, чтобы он увидел, как я сияю с ним рядом. Но вместо этого я оставила его в стороне и танцевала. С другими, с юными, живыми, теми, кто напоминал ему, что я ещё совсем молодая, что у меня может быть целый зал детей, жизнь, сияние, обычное счастье. А он.. он называет своё тело «выжженной землёй». Бесплодной. И каждый мой смех с другим был как пощёчина ему. Я поняла это слишком поздно. Может, он больше не сможет простить. Может, я это заслужила. Мы были так близки… И теперь снова на чужих берегах. Я шла, как во сне и сердце билось. Билось будто в чёрством теле, которое только делает вид, что ещё живо. Слёзы наворачивались — от бессилия, от боли, от гордости, которая душила сильнее, чем всё остальное, но я не заплакала. Я моргала слишком часто, клала руки на грудь, будто могла унять этот бешеный ритм, сжимала кулаки, ногтями впиваясь в ладони, как будто так можно было удержать себя внутри. Не распасться на куски. Не разлететься, как хрупкое стекло. На мне уже не было парадного платья, ни золотых лент, ни выреза, из-за которого мне приходилось держать спину прямой, голову высоко, а душу глубоко спрятанной. Просто дорожное платье, серовато-синее, с мятыми складками, чуть испачканное по подолу пылью и сыростью и всё равно оно казалось мне слишком тяжёлым, словно я носила на себе не ткань, а всё, что мы не сказали. Все ошибки. Все взгляды. Все слова, которые разрывали, не успев прозвучать. Каждая складка, как чужое прикосновение, каждая пуговица, как недосказанная фраза. Я не могла дышать. — Ох, госпожа моя, — раздалось сзади, хрипло, как старое дерево на ветру, — да вы же с ног валитесь! Марта. Марта всегда первая. Она, как старый добрый замок: знает, как закрыть за тобой дверь, когда ты не можешь и как держать за руку, когда ты больше не веришь, что рука твоя тепла. Я даже не успела повернуться, она уже обняла, почти по-матерински, так, как обнимают только тех, кого помнят с пелёнок. Я прижалась лбом к её плечу и.. не всхлипнула, нет. Просто выдохнула, резко, с хрипом. Слишком много воздуха вышло за один раз, будто душа хотела выскользнуть. — Мы так волновались! — взвизгнула Эдда. — Где вы были? Вы… — Она остановилась, заглянув мне в глаза. — Вы плакали? — Не плакала, — прошептала я и голос… был как песок. — Это платье… ой, нет. Надо срочно что-то повеселее! Вы и так бледная, как мел! — уже суетилась Эдда, будто её слова могли заполнять пустоту. — Снимем это. Я найду вам что-нибудь солнечное! С лентами! С оборками! Я кивнула и даже едва заметно улыбнулась. Боже, как я их любила. Всех троих. За наивность, за заботу, за бесконечную преданность, но сейчас я не могла быть той, кто всех обнимает, кто поёт, смеётся и лечит словами. Я не сегодня. — Всё хорошо. Немного устала, вот и всё, — выдавила я. Марта взяла меня за руку, шершавую, пахнущую хлебом и мёдом и повела туда, где всегда можно было спрятаться от боли – на кухню. Огонь потрескивал в очаге. Где-то пел чайник. В воздухе витали ароматы сушёного тимьяна и печёных яблок. — Девочка ты моя, — прошептала Марта, не глядя на меня. — У сердца у тебя шторм, а ты стоишь, как камень, не упрямься. Это не слабость – обнять кого-то, когда болит. Я сжала губы, плечи дрогнули а слёзы подступили снова, обожгли, но я только прошептала: — Если я начну… не остановлюсь. Марта кивнула, медленно, с пониманием. — Тогда не начинай. Но и не таи. Потихоньку, по глоточку нам расскажешь. Или не расскажешь. Но хотя бы не смотри так, как будто внутри уже никого не осталось. Я кивнула в ответ, но внутри всё сжималось, как железное кольцо в груди. И... Селиния… Ведь даже с ней я не простилась как следует, когда мы уезжали: она была рядом, когда Люк прощался с королём. Вальтером. Я чувствовала её тепло, чувствовала знакомый запах духов, роза и лаванда, но она будто уже была где-то далеко. Пыталась шутить, но фразы обрывались, улыбалась, но не сердцем, смотрела сквозь. Даже не огрызнулась Люку, как обычно, словно её голос остался в другом мире. Я чувствовала: она что-то скрывает и в любой другой день я бы не позволила ей уйти, потребовала бы: «Говори. Что случилось?» Но в этот раз.. мы просто обнялись, молча, но крепко. И впервые за всё время она не прокомментировала мои кудри, не поддела мой подбор платья и не назвала Люка моим «ужасно красивым ночным кошмаром.» Но я обязательно спрошу и напишу ей, когда смогу дышать без боли. ♫ ♫ ♫ Позже, когда я поднялась в свои покои, не наши, а мои, я не смогла дойти до кровати. Просто села на ступень лестницы. Как девочка, как чужая в своём теле и позволила себе, хоть на миг, не держать осанку, не быть принцессой или взрослой. А просто… быть.