Как приручить драконов

— Вхагар! Нет! Нет! Эймонд не собирался убивать Люцериса. Не так. Не над Штормовыми Землями. Не в тот момент, когда Зелёные ещё не готовы к войне. Но удержаться от яростного пиршества не сумел. Слишком велик был соблазн напугать бастарда, лишившего Эймонда глаза. Заставить мальчишку дрожать и вернуться на Драконий Камень обмочившимся от первой настоящей встречи с Вхагар. Он упивался силой. Зло хохотал, чувствуя, как наконец выпускает наружу долго сидящую там жажду возмездия. Во тьме бури они были наедине. Никто не мог остановить его и урезонить. Никто не мог защитить щенка Рейниры от него. В памяти вспыхивали моменты прошлого. Его унижения, бессильных слёз, сомнений и грызущей его тело боли. В буре не было никаких границ, никаких этикетов, только вседозволенность. Здесь правила Вхагар. Когда бескровное стремление унизить бастарда вышло из-под контроля? Когда глупый мальчишка направил свою мелюзгу против Вхагар? Когда Эймонд гонял его, как сова мышонка, безжалостно запугивая и унижая? Когда дурачок решил бежать из-под защиты Штормового Предела прямо в грозу? Когда принц насмешливо напомнил мальчишке о сестре, томящейся в столице, и благородно пообещал передать ей лично все слова Люцериса? Когда он переиграл Чёрных в переговорах с Боросом Баратеоном, явившись на самом большом драконе и сосватав Дейрона любой из дочерей лорда? Или когда не смог победить в той драке, в свои десять лет? Вхагар не понимала игр. Она всегда была воплощением войны. Мирная жизнь, казалось, её скорее угнетает. И когда крохотный дракончик решил атаковать её глаза, драконица не медлила с ответом. Эймонд думал, что оглох — настолько громко она клацнула зубами, перебивая кости Арракса и его всадника. И настолько же тихо стало после, когда кусочки дракона и всадника полетели вниз, в облака. Воцарилась тишина, в которой рождался ужас. Осознание содеянного. Капельки дождя на коже ощущались ледяными. Жемчужное драконье крыло, кружащееся в воздухе и падающее… Один укус. Люцерис Веларион исчез. На высоте стало отвратительно холодно. А на земле поджидали последствия. Чудовищные последствия его несдержанности. Кошмарнее всего, что он всегда и во всём был лучше Эйгона. Достойнее. Но не Эйгона назовут принцем-братоубийцей. Не Эйгона обвинят в разжигании ненависти и открытой форме войны. Не в Эйгоне начнут видеть чудовище. Всё это поджидало на земле Эймонда. В башню Десницы он шёл как на собственную казнь. Принц понимал, каким станет разговор с Отто Хайтауэром. Дед учил его последние девять лет сначала думать, взвешивать свои решения, и только потом действовать. Помнить о своём статусе. С королевскими регалиями приходят королевские последствия. Дед повторял, что Эйгон не способен сдерживать свои порывы, но он, Эймонд, это умеет. И принц знал, что может. Верил, что сможет… Эймонд не стал утаивать от лорда Десницы ничего. Он сухо и бесстрастно сообщил о произошедшем. Отто Хайтауэр стоял изваянием. Чем больше говорил Эймонд, тем меньше эмоций оставалось на его лице. Дед молчал. Не проклинал, не срывался в тирады, не поучал. И это молчание было куда невыносимее, чем всё. Отто никогда не смотрел на него как на монстра, но и сейчас не начал. Он медленно кивнул, когда слова подошли к концу: — Что сделано, то сделано, — сухо подытожил он. — Мы не были к этому готовы. Хорошо, что лорд Борос Баратеон нас поддержал. Но больше ты не будешь покидать столицу ради переговоров. — Я… Слова застряли в горле. Что он мог сказать? Оправдаться? Жалко просить, чтобы им не пренебрегали? Или ещё более жалко молить, чтобы его не считали монстром? А перед взором всё ещё вставало то самое жемчужное крыло, кружащееся в воздухе, пока летело вниз. И пустота внутри от ощущения содеянного. Его первое убийство. Одно из множества, с учётом начала войны. Но именно оно стало точкой отсчёта. Эймонд Одноглазый часто думал, как будет убивать бастардов, лишивших его глаза и триумфа, которого он заслужил, когда оседлал Вхагар. Но в его фантазиях он побеждал их мастерством лучшего меча или в бою, когда драконы начинали кружиться в воздухе, как в танце. В фантазиях смерти бастардов сопровождались сладким ликованием, которое бальзамом залечивало бы его детские раны. Он убил Люцериса Велариона. Но не было легендарной битвы. Не было испытания его мастерства. Не было ни триумфа, ни ликования. Лишь пустота. Разрастающаяся внутри пустота. И отвратительное гнилостное осознание, что так будет и дальше. Каждая из смертей лишь накормит пустоту и даст ей вырасти больше. Уже ничто не залечит его раны. — Не потому что я тебе не доверяю, Эймонд, — вырвал его из мыслей голос деда. — Война началась. Столице нужна защита Вхагар. Постоянно. Если на этом всё, то я не буду тебя задерживать. Мне предстоит большая работа. Лорд Десница сел за свой стол, пододвинул ближе склянку с чернилами. Он не выглядел удивлённым, возмущенным и рассерженным. В нём ощущалась пугающая собранность, словно он был способен избавиться вообще ото всех эмоций. «Я не хотел его убивать. Мне жаль. Я… Я не Эйгон! Я не, пекло его раздери, разочарование семьи!» Хотелось кричать, но дед был прав. Началась война. Пора забыть мальчишку Эймонда и уступить место Эймонду Одноглазому. Человеку с ледяной маской на лице и каменной бронёй в сердце. Тому, кто лишь холодно усмехнётся, когда мать в очередной раз посмотрит на него как на монстра. В конце концов, он всё ещё лучший меч столицы, а его дракон крупнейший в мире. В разгорающейся войне это будет ценнее всего. Народ назовёт его братоубийцей. Будут ненавидеть. Будут бояться. Впрочем, если нужно быть таким как Эйгон, чтобы они любили его при коронации, то в пекло такую любовь. Пусть боятся. Пусть будет страх. Алисанна. От мыслей о ней он задыхался. Сегодня во время прогулки, впервые после заточения, она заговорила с ним почти как раньше. Прошла вечность с тех пор, как он видел её улыбку. Провожая принцессу в комнату, он считал часы до их следующей прогулки, жаждал снова её увидеть, спросить о книге, рассказать что-то о прочитанных им трудах. Почувствовать её рядом, гладить кончиками пальцев нежную кожу её рук, вдыхать сладкий аромат её кожи. Просто идти рядом с ней и терпеливо выжидать, когда упрямая принцесса перестанет на него дуться, оставит в стороне женские капризы и начнёт вести себя подобающе. Но теперь он сам боялся. Эймонд понимал, что правда уже ползёт по Красному замку. Не пройдёт и суток, как все узнают о смерти Люцериса Велариона. И о том, кто убил юного бастарда. Тогда он станет монстром и для неё. Алис не простит за смерть брата. Никогда не простит. Даже если прямо сейчас он придёт к ней и упадёт на колени, моля о прощении. После заката Отто созвал Малый совет. Впервые в жизни принц присутствовал на заседании, но причина до сих пор горчила в горле. Эймонд Одноглазый мечтал о том дне, когда станет частью совета, станет одним из тех, от чьего слова зависит судьба Семи Королевств. Но сейчас, стоя рядом с дедом, он желал провалиться сквозь землю, но не смотреть на всех присутствующих. — Матерь храни нас всех и смилуйся! — трагически прошептала Алисента, натужно складывая руки вместе, словно перенеслась в Великую Септу. Принц едва не закатил глаз, но сохранял холодное выражение лица. Эймонд Одноглазый уже не пытался защищаться и оправдываться. Что сделано, то сделано. Пустота внутри продолжила разрастаться от поведения матери. Если раньше она хотя бы делала попытки скрыть отвращение и ужас во взгляде, то теперь смотрела на сына открыто. В былые дни принц боялся быть отвергнутым своей матерью настолько, что ластился к её рукам словно дворовый пёс и стремился всячески угодить. Выполнить любой её каприз. И если выбор падал между ней и дедом, то выбирал её. Из желания и глупой надежды на её принятие, на улыбку, хотя бы на ласковый взгляд. Он уже не просил прикосновения. Но хотя бы что-то. Как побитый пёс довольствуется брошенной костью, Эймонд довольствовался искоркой одобрения, когда он выполнял в точности то, что она просила. Теперь мать открыто демонстрировала неприязнь. Отвергала его. Как в его худших кошмарах. То, чего он боялся больше всего, произошло. «Монстр!» — кричал её взгляд. Эймонд думал, что отвращение матери его уничтожит, но не почувствовал ничего. Он даже испытал облегчение, что больше не придётся безуспешно из кожи вон лезть, чтобы заслужить её одобрение. С пугающим спокойствием сердце Эймонда Одноглазого приняло, что мать его не любит. И никогда не полюбит. «Раз не будет любви, пусть будет страх!» — холодные мысли легли бальзамом на встревоженные раны и успокоили бушующий драконий нрав. — Мой брат истинный наследник крови дракона! — воскликнул Эйгон с широкой улыбкой. — Мы не отчитывать его должны, а дать пир в его честь! Эймонд Одноглазый сохранял подобающее моменту спокойствие, а внутри хотелось кричать. Не дракону. Тот получил неожиданное утешение и спокойно уснул. За ледяной маской принца кричать хотел сам Эймонд от разочарования. Как же низко он пал в этом незапланированном убийстве, что теперь Эйгон с искренним восторгом его прославляет?! Выбирая между убийственным молчанием Отто, уничижительным взглядом матери и восторженным одобрением старшего брата, самым худшим принц посчитал последнее. — Ваше Величество, — мягко осадил его лорд Десница. — Подобное празднование едва ли воспримут добрым знаком ваши подданные. Люцерис Веларион был вашим племянником. Разумнее было бы сосредоточиться на приближающейся войне. Все остальные в Малом совете были с Отто более чем солидарны. Великий мейстер Орвиль и вовсе едва скрывал ужас на лице от идеи праздновать убийство никчёмного мальчишки. Остальные более тщательно следили за выражением собственных лиц. — Хорошо, — легко согласился король с широкой улыбкой безумца на лице, — перейдём к войне! Несмотря на протесты Алисенты, принц остался на собрании Малого совета и приказом короля Эйгона получил там постоянное место, которое обозначили кратко «советник». Эймонд занял свободное место за столом, внимательно наблюдая за присутствующими. Теперь он изнутри мог увидеть, как эти люди решают судьбу государства. Первым взял слово Тиланд Ланнистер с предложением разумного разделения казны…

***

Ночь принесла очередной виток кошмаров. Алисанна, завёрнутая в плащ дома Рейниры бежит от него в слезах. Мольбы о прощении превращаются в хрип. Она сбегает из богорощи. Он ловит её в коридоре из зеркал. Но едва он касается её руки, как из отражения к ней тянется мёртвый Люцерис. Мальчишка напоминает разбитое и собранное по кусочкам зеркало. Алисанна цепляется за руки брата и продолжает бежать в зазеркалье. В ярости он разбивает зеркала, пытаясь их догнать, но брат с сестрой перебегают из одного зеркала в другое. Он почти ловит её, но пойманный плащ оборачивается отражением отражения. Зеркала бьются. Снова и снова. Осколки врезаются в его кожу. — Ты никогда не поймаешь настоящую меня! — шепчет Алисанна. — Беги, сестрица, монстр догоняет! — кричит ей Люцерис. Одного слова достаточно, чтобы дракон проснулся. Он не монстр. Не монстр! Не для неё! Почему она не понимает?! Почему не видит, что он готов на всё ради неё! Почему так упрямо не желает замечать его чувств?! Кто ещё будет так любить как он? Мечом он разрубает последнее зеркало. Осколки летят в разные стороны. Брызжет кровь. Слишком много крови. Разорванное на части тело бастарда лежит в осколках. Склонившаяся над ним принцесса беспрестанно рыдает. Эймонд падает перед ней на колени, чтобы обнять. Успокоить. Объяснить. Алис кричит о ненависти и пытается ударить его осколком зеркала. Она ранит его в плечо, заставляя зашипеть от боли. Ответ не заставляет себя долго ждать. Дракон внутри ревёт, когда Эймонд опрокидывает её на спину. Прямо на осколки. Он распахивает её плащ, под которым её тело более не защищено от его страсти. — Ненавижу! Ненавижу! Убийца! Монстр! — она кричит и плачет. Слёзы на её щеках обжигают его как жидкий огонь. Он грубо берёт её, вырывая крики с каждым толчком в тело. По усыпанному осколками полу разливаются кровавые лужи. Крики Алис становятся почти невыносимыми. Он почти жесток в стремлении сломить её. Теперь к ненависти и горю в криках присоединяется боль. Эймонд жадно целует её, чтобы заткнуть рвущиеся из неё проклятия. А во рту вкус крови её брата. С жалким хрустом её тело рассыпается под ним кроваво-красными осколками зеркала. И в каждом Эймонд теперь видит собственное лицо. Лицо монстра, обезображенное триумфальной улыбкой. В глазнице вместо сапфира рубин… Принц вскочил на кровати. Сердце безумно колотилось от адреналина погони и чего-то неконтролируемого. Он словно действительно пытался поймать её. Не разделяя сон и реальность, он всматривался во мрак. В поисках кровавых осколков. В поисках Алис. Руки дрожали. Плечо болело в том месте, где она его ранила. А во рту ярко ощущался вкус крови. Прикусил язык во сне? Мучительное возбуждение не отпускало его ещё два часа, терзая и без того разбитое усталостью тело. Перед завтраком удалось снова провести тренировочный бой с сиром Арриком. Не как в прошлый раз. В этот раз они испытывали навыки и мастерство друг друга. Гвардеец выглядел неважно. В то время как синяки Эймонда быстро сошли с лица за счёт пиявок и лечебных мазей мейстера Орвилля, упёртый Каргилл восстанавливался сугубо своими силами. Тяжелая тренировка с мечом на западном дворе привела его мысли в порядок. Контроль над телом вернулся. После завтрака на свинцовых ногах он шёл в сторону комнаты Алисанны. Безудержное желание увидеть её разбивалось на части от понимания, в каком состоянии он встретит принцессу. Весь Красный замок шептался о произошедшем. Едва ли вести обошли её стороной. Но что если она действительно ничего не успела услышать? От этой мысли Эймонд едва не споткнулся. Сможет ли он стать тем, кто принесёт ей страшные вести? Он понимал, что никакие слова не помогут облегчить боль. Алис была слишком мягкосердечной, когда речь шла о семье. Даже своих никчёмных братьев она любила. «Это война. На войне постоянно кто-то умирает. Такова реальность. И ей придется её принять!» У дверей он замер, стараясь не смотреть на сира Торвина. Гвардеец тоже не подавал признаков движения, оставаясь у дверей принцессы. Какой она будет? Бросится на него с криками и проклятиями? Начнёт натужно просить помощи у богов, как матушка, или вовсе называть его монстром? Смотреть с презрением и ужасом? Попытается напасть на него? Ударит? Принц пообещал себе проявлять сдержанность. Даже если нападёт, дать ей время на гнев и ярость. Она в праве ненавидеть и выплёскивать на него своё негодование. Она в праве скорбеть по брату. «Дай ей время. Будь терпелив!» — приказал себе Эймонд и вошёл в её покои. Алисанна сидела на полу у окна. В одной сорочке, поверх которой был надет её красно-синий плащ Таргариенов и Веларионов. Край плаща она нервно мяла в руках. Зарёванная. Всклокоченная. Лиловые глаза покраснели от долгих слёз. Хрупкое тело содрогалось от непрекращающихся рыданий. Она выглядела так, словно оплакивала Люцериса с самого момента его смерти, не прерываясь на сон и еду. Второе, впрочем, не было так далеко от истины. Эймонд перевёл взгляд на столик. Завтрак остался нетронутым. — Алисанна… — собственный голос показался ему чужим и неприятно колючим. — Это правда? — прошептала она, икая от каждого слова. — Ты убил Люцериса? Алис смотрела на него с надеждой. Сейчас её глаза будто светились от пролитых слёз и отчаянно просили «скажи, что мне соврали!». Этот взгляд был хуже всего. Эймонд почувствовал, что его руки дрожат и спрятал их за спину. Шрамы под повязкой нестерпимо нагрелись. Постыдная слабость охватила всё тело. Изнутри рвалось отчаянное желание упасть перед ней на колени, обнять и успокоить. Говорить ей всё, что она пожелает услышать, лишь бы не видеть больше этих отчаянных слёз. Но ложью он не мог вернуть Люцериса, а правда настигнет её за стенами спальни. Молчание затянулось, принц опустил взгляд, не в силах смотреть на неё. Надежда полностью погасла в лиловых глазах. Слёз стало ещё больше. Возможно, всё это время она ждала, когда он придёт и развеет её сомнения. Сомнений больше не осталось. Она не бросилась на него. Не стала сыпать проклятиями. Не кричала. Её глаза смотрели на него с болью и отчаянием. Без презрения. Без ясно читающегося слова «монстр». И он едва мог выдержать всю эту боль. Она держала его за горло и не позволяла ясно мыслить. Он должен был что-то ей сказать, но что? — Эймонд, за что? — едва слышно спросила она, словно желая добить его. Что он мог ей ответить? Любой ответ рядом с ней, вот такой, беспомощной, плачущей и страдающей, стал бы ничтожным. За что? Не смотри на меня, пожалуйста, такими глазами, вот за что! Разве она не понимает, что он сейчас чувствует, видя её такой. «Прошу, просто перестань плакать! Пожалуйста… Прости!» Эймонд чувствовал, как задыхается. Ещё немного и он потерял бы над собой контроль. Рвущиеся наружу чувства совсем не помогали. Эймонд Одноглазый просто переставал существовать в её присутствии, оставляя вместо себя мальчишку, а тот сейчас был готов униженно разреветься. Он отступил на несколько шагов назад от неё, только сейчас осознавая, как близко к ней стоял. — Тебе нужно поесть, — произнёс он глухо, чтобы хоть что-то сказать. — Правила остались неизменными. Будь послушной. Я… зайду позже. Под звуки её плача он покидал покои принцессы на негнущихся ногах. Шрамы казались не просто горячими, а просто пылающими. Оставшийся глаз тоже горел. Ему пришлось пройти несколько тёмных коридоров, прежде чем Эймонд остался в одиночестве. На щеке он почувствовал влагу. Словно слёзы Алис попали на него. Принц поспешно смахнул с лица следы слабости, но легче не стало. Внутри отчаянно выл дракон. «Я не хотел его убивать! Не хотел! Не хотел! Не хотел!!!»

***

Алисанна не знала, что хуже в стезе беспомощности — знать о смерти младшего брата или смотреть в лицо его убийце. Он был мальчишкой. Глупым импульсивным мальчишкой. Он не был идеальным. Он совершал ошибки и проступки. Он был раздражающе ревнивым. Но он был её братом. Её маленьким неразумным братиком, цепляющимся за её юбку всякий раз, когда считал, что кто-то хочет украсть её. С годами он становился лучше. Он научился думать и сомневаться, он мог однажды вырасти в разумного мужчину… Мог бы… А теперь его нет. И она даже не попрощалась с ним. Алис никак не могла припомнить последние слова, что говорила брату. Наверняка, это была какая-то нелепость. Принцесса была уверена, что на днях вернётся на Драконий Камень, и они устроят соревнования — чей дракон быстрее. И она, как всегда победит. Зарница уступала в скорости только своей матери, и только в тех случаях, когда Среброкрылая была в настроении. После её победы, Люцерис начал бы уморительно дуться и обещать, что в следующий раз точно её перегонит. Её маленький братец. Кудрявый и темноволосый. Курносый. С глазами Харвина Стронга. В будущем он стал бы симпатичнее Джекейриса. Несостоявшийся лорд Дрифтмарка. Сильный не по годам. Вспыльчивый как все Таргариены. Таким его запомнят?! Едва ли кто-то скажет мейстеру, как красиво он умел петь, когда думал, что никто не видит. Или как мило он ворковал с Арраксом. Каким заботливым был братом. Как ухаживал за ней, когда она болела. Как бросался обнимать её, когда она возвращалась из Дорна… Алисанна уткнулась в колени, задыхаясь от рыданий. Всё то же было в день смерти отца. Лишь с его исчезновением из её жизни, она осознала, как сильно любила Лейнора. Каким заботливым он был. А она была его маленькой принцессой. Что все её недовольства были обыкновенной ревностью к братьям. Сначала отец, теперь младший братик… Неужели она обречена ворчать на близких при жизни, чтобы после их смерти сожалеть о каждой пропущенной минуте вместе?! — Диана? — прошептала она, когда услышала, как приоткрылась дверь. — Ваше Высочество… — девочка стояла у стола. Камеристка была бледнее снега. Она не смогла удержать при себе страшные новости и теперь боялась последствий. Виноватый взгляд и дрожащие руки. Возможно, она беспокоилась за Алис не только как за принцессу, которой поручено прислуживать за горсть монет. — Диана, ты можешь съесть мой завтрак? — хрипло попросила принцесса. — Но… Ваше Высочество, я не… — Диана, они накажут мою драконицу, если я откажусь есть, но я просто не могу! Не после того как мой бедный братик… мой… братик… Люк… — она начала задыхаться от нового витка слёз. Живот скрутило мучительным напряжением из ужаса и горя. Такой теперь будет её жизнь? Только клетка и новости об умерших родных, пока она не останется совсем одна? И что тогда? Отто прикажет её убить? Зачем она им живая, если от Чёрных не останется никого? Кто будет следующим? Джоффри? Джекейрис? Бейла с Рейной? Маленькие Эйгон и Визерис? Кто?! Кого она потеряет следующим, сидя под замком?! Жалкая слабая и неспособная сбежать! Бессильная дать отпор! У неё нет сил встать. У неё даже нет сил перестать плакать. Надломленная. Пленница. Жалкая тень в Красном замке… — Я сделаю! Ваше Высочество, я сделаю. Вот, смотрите, уже делаю. Пожалуйста, не плачьте! — лепетала Диана, на ходу поедая остывший завтрак. Принцесса обняла колени. Сердце отбивало безумный ритм, угрожая разорваться. Руки дрожали. Дышать она и вовсе не могла. Ей казалось, что её тело больше не может выдержать тяжесть горя и с хрустом ломается. От разрывающих её чувств хотелось кричать. Алис казалось, что она вот-вот разобьётся на тысячи осколков, и ничего от неё не останется. Всё слишком на неё давило. — Ваше высочество. Я сделала, как вы просили. Пожалуйста, посмотрите на меня! — шептала ей Диана, обнимая дрожащие плечи. Весь следующий день она помнила плохо. Помнила лишь свои слёзы. Как от плача срывалась в истерику, как выдержка покидала её, и на место скорби выходила ярость пойманного в клетку зверя. Говорила ли она что-то или просто кричала и рычала как безумная? Всё превратилось в один мутный поток слёз. Несколько раз она была уверена, что тело разорвётся на части. Лишь какая-то неведомая сила удерживала её целой. Диана возилась с ней как с ребёнком. Девочка умывала её, расчёсывала, переодевала, грозно гоняла из её комнаты всех лишних и уверенно посылала других служанок за мейстером. Явившийся Орвиль расплывался мутным пятном в памяти. Он что-то спрашивал потом пытался ей что-то втолковать, но Алисанна не слышала его, продолжая плакать. К моменту его появления, у неё закончились силы. Буянить принцесса уже не могла. Последнее, что сохранилось в памяти — суп, которым её с ложечки кормила Диана, да горький травяной чай, после которого она погрузилась в темноту без боли. «Я боюсь, когда шторм кончится. Там он сожрёт маленького дракона…» — вспомнились слова Хелейны и почти сразу стёрлись перед пробуждением. Утром мир продолжал существовать. Безжалостное солнце и не думало меркнуть после смерти Люцериса, а равнодушное небо оставалось таким же синим. И даже её боль больше не разрывала сердце на части, лишь мучительно ныла, напоминая о себе. Глупый живот требовал еды, а ноги — движения. Алис горько усмехнулась. Даже её тело предпочитало жить дальше. Она медленно поднялась с кровати и едва не подпрыгнула от причитаний камеристки: — Ваше Высочество, вам лучше? — она не заметила, что в комнате всё это время была Диана. Девочка выглядела сонной и помятой. Русые волосы растрепались и вылезли из-под чепца. Судя по всему, она не оставляла её до утра. — Диана? Ты была здесь всю ночь? — удивилась Алисанна, потирая глаза. Отчего-то всё тело ныло, особенно лоб, кулаки и плечи. Принцесса болезненно потёрла руки, пытаясь понять причины своего состояния. — Вы были не в себе вчера, Ваше Высочество. Великий мейстер приказал не оставлять вас ни на секунду, — девочка проговаривала каждое слово осторожно, внимательно глядя на Алис, словно ожидала от неё срыва за открывшуюся истину. — Вы впадали в беспамятство, а потом буйствовали. Кричали. Пытались навредить себе… Служанка замолкла, вновь глядя на неё как на дикого дракона. — Я не помню этого, — честно ответила Алисанна. Сколько бы она ни пыталась вернуться в прошлый день, её встречали только слёзы. Если бы Диана промолчала, то принцесса считала бы, что проплакала весь день и после отправилась спать. — Простите, Ваше Высочество, я не слежу за своим языком совсем. Всё… — служанка осознала свою оплошность и попыталась сгладить углы. — Всё не так страшно, как звучит. Это я слишком впечатлительная! Вы… ничего такого страшного не было, но я так беспокоилась за вас, что напридумывала всякие глупости. Простите меня. Простите… Принцесса устало кивнула. Несмотря на сон, она чувствовала себя разбитой. Словно вновь решила устроить гонки с Среброкрылой, когда та была в игривом настроении, что вылилось в целый день скоростных полётов, после которых Алис едва могла стоять на ногах. Теперь, когда мучительная горечь по брату уступила место ноющей боли внутри, она чувствовала опустошение. Словно Неведомый ночью прокрался к ней и вырвал у неё тот кусочек сердца, в котором жил братик. Принцесса совсем не знала, что ей делать. — Вас ждёт прогулка по саду, Ваше Высочество, — Диана будто читала её мысли. — После завтрака. Алисанна почувствовала, как в сердце словно вонзился ледяной осколок. Эймонд? Прогулка с убийцей брата? Сможет ли она это вынести? А ей кто-то предоставит выбор? По звону колокольчика прибыли её служанки. Измотанная бессонной ночью Диана получила вольную на весь день. Принцессе было стыдно смотреть на девочку, которая присматривала за ней, пока она была не в себе. В несколько пар рук Алисанну омыли, одели и причесали. Завтрак она съела, не чувствуя вкуса. Лишь бы никто не навредил Зарнице. Алисанна думала, что выплакала все свои слёзы, но при виде Эймонда, ожидающего её у дверей, поняла, что ошибалась. Бесчувственное спокойствие, воцарившееся в спальне, вновь сменилось дрожью. Тупая боль в сердце сменилась на острую и невыносимую. Ледяной осколок в сердце чья-то невидимая рука безжалостно проворачивала в момент, когда ей пришлось взять под руку убийцу своего маленького братика. — Принцесса, желаете прогуляться по королевскому саду? — от галантности принца живот сводило судорогами. «А у меня есть выбор?! Я могу просто отказаться от этой пытки без последствий?» — хотелось ей крикнуть, но вместо ответа она молча кивнула. Каждый шаг отдавался болью в груди. В присутствии Эймонда дышать становилось тяжело. Алис казалось, что она задыхается. Она физически ощущала себя раздавленной и лежащей под грудой камней. Все силы уходили на то, чтобы не разреветься снова. Голова кружилась, а ноги словно налились свинцом. Королевский сад с его цветами, ароматами и мнимым ощущением свободы вызывал злость и тошноту. Её водят на прогулку как питомца. Она едва ли удивится, если завтра Эймонд оденет на неё ошейник. Когда принц снова начал царапать кожу её руки своим мозолистым пальцем, она почувствовала, как по щекам начинают бежать слёзы. Он вёл себя так, словно ничего не случилось. Словно произошла ерунда, недостойная смены привычного ритма. Эймонд заметил её слёзы и поморщился, отвернувшись. Словно не он был причиной её состояния. Принц не говорил. Он продолжал держать её руку в тисках своей хватки и водить по саду, не останавливаясь. Возможно, хотел поскорее закончить прогулку. Алисанна едва поспевала за ним, стараясь не всхлипывать слишком громко. Но каждая секунда вблизи Эймонда вгрызалась в сердце мучительным повторяющимся ритмом «он убил твоего брата… он убил твоего брата… он убил…». Принц с видом бесконечного терпения на лице пополам с едва скрываемым раздражением довёл её до покоев Хелейны. — Алисанна, — строго произнёс он, копируя тон Отто, — ты не простолюдинка, чтобы так распускать себя на людях. Ты принцесса. Слёзы тебе позволены в личных покоях и в Великой Септе. И не любое время по твоим капризам, а допустимый этикетом срок. Принцесса смотрела на него с удивлением. Он действительно считает, что она может управлять своей скорбью? Что слёзы появляются и исчезают так же легко, как слуги зажигают и тушат свечи?! Теперь ей и слёзы не дозволены? Допустимый этикетом срок? Этикетом ли? Или терпением Эймонда, которому заметно не нравится её вид. — Я не… — Ты не маленький ребёнок, Алисанна, — обрывает он её попытки оправдаться. — Ты принцесса. Веди себя как принцесса. Зареванное красное лицо положено прачке. Приведи себя в порядок к нашей следующей встрече. Двери покоев королевы распахнулись, впуская её в просторное светлое убежище, в котором она наконец смогла начать дышать ровно. Хелейна вновь встретила её у самых дверей и немедленно укутала в объятиях. Недовольное лицо Эймонда исчезло за закрывшейся дверью. Подруга не ругала её за слёзы. Она гладила её по волосам и шептала успокаивающие слова. Она даже просила прощения, хотя её вины в случившемся не было. Хелейна по-матерински целовала её в лоб и утешала, уводя всё дальше в безопасность своих стен. — Выпей! — в руках королевы оказалась чаша с чем-то пахнущим одновременно вином и травами. Алис подчинилась, не спрашивая. Из рук подруги она с радостью приняла бы и яд. Но напиток был чем-то иным. Крепким и кислым как дорнийское вино, но со вкусом корицы, гвоздики и чего-то ещё. Какой-то травы, которой пахло в Великой Септе. Постепенно ощущение тяжести вновь скатилось с тела. Принцесса смогла расслабиться. Лишь слёзы продолжали упрямо течь по щекам, но уже останавливались. Дети ещё не вернулись из библиотеки, где мейстер Уллис учил их истории Вестеросса. У принцессы было время прийти в себя. Во всяком случае она так думала, пока Хелейна рассказывала ей о дорнийских желтобрюхих пауках, способных плести геометрически идеальные паутины. От щебетания королевы чувства приходили к равновесию. — Мамочка, а почему наша кузина плачет? — вырвал их из подвешенного состояния тихий голосок Дхейхейриса. Мальчик подкрался незаметно, что было для него неожиданностью. Обычно шумный и взрывной, он сидел на полу, положив голову на подлокотник софы и с детским интересом смотрел на Алисанну. Женщины переглянулись. Принцесса не знала, насколько Хелейна пытается отгородить детей от ужасов войны и сообщила ту правду, которая никого не обвиняла: — Вчера умер мой младший братик… И мне очень грустно, что его больше нет, — шепотом призналась она, чувствуя, что обычное признание Люцериса мёртвым вызвало у неё ещё больше слёз. Джейхейрис озадаченно на неё смотрел. Для ребёнка слова о смерти были словно на незнакомом языке. Они были ещё слишком невинны, чтобы до конца осознавать эту часть взрослого мира. Мальчик сорвался с места и куда-то побежал. Алис и Хелейна переглянулись. Принцесса переживала, что сказала что-то не то, но подруга не спешила её винить в неосторожных словах. — Близнецы были на похоронах короля Визериса. Они примерно представляют, что это такое, — шепнула Хелейна и погладила Алис по плечу. Принцесса горько усмехнулась самым краешком губ. Возможно, Эймонд прав и она выглядит до отвращения жалко, что даже дети не выдерживают её общества. Но не успела она об этом подумать, как Джейхейрис вернулся, забрался на софу и лёг между ними, положив голову ей на колени. — Я буду твоим младшим братиком, кузина, — не по-детски серьёзно произнёс мальчик и протянул ей игрушечного рыцаря. — А сир Кэдоган будет тебя защищать. Алис охнула, едва справившись с эмоциями. Мальчик, не до конца понимая её состояние, немедленно поднялся и обнял её. — Только не плачь, пожалуйста. Мы с сиром Кэдоганом будем о тебе заботиться! Сквозь слёзы она улыбнулась. Этот ребёнок проявлял даже слишком много доброты к ней. От его милых слов к витку скорби присоединились слёзы умиления и сентиментальности. Принц был настоящим чудом в своём искреннем стремлении утешить кузину и дать ей не меньше тепла, чем предлагала Хелейна. Алис стёрла слёзы и улыбнулась принцу. — А с радостью буду твоей сестрой, Джейхейрис. Для меня честь, что такой добрый мальчик назвал себя моим братом. — Мамочка, а можно я предложу сестрёнке молоко с корицей? — тихо-тихо спросил он у Хелейны и, получив согласие, помчался гонять служанок, чтобы в покоях королевы поскорее появились напитки и угощения.

***

Дни продолжили неспешно идти. В компании королевы и близнецов мир словно собирался из осколков во что-то цельное. Только с Хелейной ей было спокойно. Как дома. Принцесса благодарила Семерых и все прочие силы, что после многих лет порознь они встретились словно родные сестры. Хелейна всячески опекала её и старалась окружить заботой. Порой она искренне пыталась стать мамочкой для двоих своих детей и Алис. Впрочем, её детскость с годами не исчезла. Как и блуждание в фантазиях. Но это не мешало им четверым получать удовольствие от времени вместе. Даже когда детей отправляли к учителям, нелюдимая королева и опальная принцесса прекрасно проводили время вместе. А полагающиеся им придворные дамы куковали где-то рядом с Алисентой. Раз или два за день к мальчику заходил отец. Эйгон смотрел на принцессу как на досадное недоразумение, поселившееся в покоях жены, но без открытой враждебности. Ему заметно не нравилось, что Джейхейрис, прежде чем отправиться куда-то с отцом, непременно обнимал Алис и называл её сестрёнкой. Но, видя, что мальчик в ответ получал от неё крепкие объятия, поцелуй в лоб и пожелание самого прекрасного дня, как будто оттаивал и разрешал подобному происходить. Пару раз Алис слышала в витках эха, как удаляющийся король спрашивает сына об их отношениях. Едва ли мальчик сильно скрывал, что назвал кузину своей сестрой, значит, его отец в этом вопросе не был сильно против. Или просто не мог отказать сыну в этом маленьком капризе. Без Хелейны безумие поджидало бы на пороге. Ради неё Алис была готова притвориться кем угодно, даже собственной версией, дружелюбной к Эймонду. Всего лишь два раза в день. Теперь Эймонд встречал её у дверей её спальни, вёл на прогулку, больше напоминающую пытку, провожал до покоев Хелейны, а позже вечером забирал её и вёл до дверей спальни. Островок искренней семейной любви от подруги и её детей того стоил. Убийцу Люцериса она едва могла видеть. В его присутствии раны от потери брата вновь становились свежими. Она с трудом держала лицо при Эймонде, а необходимость весь путь держать его под руку запускала противные мурашки по коже. Первые дни Алисанна не утруждала себя скрывать истинные эмоции. Но принц быстро пересёк эту вольность. На второй день их совместной прогулки он внезапно остановился, не доходя до покоев Хелейны, без предупреждения схватил Алис за горло и впечатал в стену, что воздух вылетел весь из её груди. — Хватит плакать, Алисанна. Твой скулеж портит мне настроение! Жёстко отчеканил он. Пугающе холодно. Без единой лишней эмоции. Алисанна попыталась что-то ответить, но животный ужас и выбитый воздух могли породить лишь беспомощный тихий хрип. — Я тебя предупреждаю. Твоё общение с королевой Хелейной — это королевский дар, снисхождение, которого ты не заслужила. Если вечером я снова замечу слёзы, то дальше стен спальни ты больше не выйдешь. Ты меня поняла? Хватка на горле усилилась. Ещё немного и Эймонд начал бы её душить. Но пока только показывал силу, вызывая в ней волны панического ужаса. Алис закивала, не в силах что-то произнести. — Я хочу услышать, что ты поняла! Тон Эймонда как и его взгляд становились всё страшнее. — Я поняла… Принцесса хрипела, стараясь не расплакаться от собственной беспомощности. Как же больно разбился привычный мир, что она теперь пленница в родных стенах, а бывший друг детства её самый страшный тюремщик?! — Нормально скажи. Без игры на жалость. Принц оставался непреклонным, всем видом показывая, что может так стоять с ней хоть часами. Глаза наполнились слезами. Лишь усилием воли их получилось заставить уйти. — Я поняла, — срывающимся голосом ответила она. — Не хныкай! — голос Эймонда стал окончательно жутким. А взгляд единственного глаза парализовал ужасом. — Я поняла! Наконец она смогла выдавить из себя удовлетворяющий Эймонда тон. Почти унизительный. Но этого ему показалось мало. — Разве так у леди принято говорить с принцами? — осклабился он. Единственный глаз таил в себе пугающий триумф от её покорности. — Я поняла… мой принц. В два приёма и невероятным волевым усилием она смогла произнести нужные слова. — Чудесно. Я проверю вечером, — улыбнулся Эймонд. От его улыбки вся радость мира медленно умирала. Алисанна снова кивнула. Ей предстояло ещё одно испытание — Эймонд протянул ей руку, ожидая, что оставшиеся метры им предстояло идти под руку. Без слёз, без демонстрации страха, без того ужаса, что он ей внушил. «Терпи! Ради близнецов. Ради Хелейны! Терпи и научись сдерживать слёзы!» — приказала себе принцесса. При встрече с заплаканной Алисанной, милый Джехейрис бросился со всех ног обнимать кузину. Он стремился всячески осушить её слезы. Он предлагал ей все лакомства, что полагались ему за уроки чтения, если он сможет усидеть больше пяти минут и вдумчиво прочитать предложенные страницы. Он был готов подарить ей все свои игрушки. Он тянулся, чтобы стереть слезы с лица и за руку вёл Алис поиграть, потанцевать, погулять. Чтобы добиться её улыбки, неутомимый озорник с широкой улыбкой подарил ей розовых лилий. При виде ободранного букетика, изрядно помятого детской рукой, Алис впервые после смерти Люцериса рассмеялась. Она с благодарностью приняла у него из рук подарок и поцеловала его в макушку. Как принц умудрился сбежать из-под присмотра нянек и добрался до цветка, оставалось секретом самого мальчика. Ради неё принц с заметным страданием на лице сидел целых десять минут на месте и читал вслух мейстерский трактат о жизни доброй королевы Алисанны — прапрабабки Алис со стороны матери. — Ваше Высочество, день ото дня вы всё больше становитесь похожи на вашу матушку в ваши годы! — улыбнулась она, обнимая Джейхейриса, когда тот по большому секрету рассказывал, как удрал от задремавшей септы в сторону королевского сада. Он напоминал солнышко. Рядом с ним было тепло и радостно. Принц был настолько невинным в своих детских стремлениях, что в его присутствии весь мир казался чуточку лучше. — Мою матушку? — удивился он и немедленно подбежал к Хелейне. — Матушка, а ты в детстве убегала от нянь? Королева смущённо покраснела и не решилась признаваться. Но Алисанна взяла эту роль на себя. — О, ты даже не представляешь! — многообещающе ведала принцесса, играя голосом, чтобы привлечь внимание не только Джейхейриса, но и Джейхейры. — Хелейна была бесстрашной нарушительницей правил. Всякий раз, когда няньки пытались уложить её спать, она сбегала! Чтобы играть с дракончиками в покоях короля над его каменным городом. Чтобы посмотреть на огромный череп Балериона. Чтобы охотиться с кочергой за призраком короля Мейгора! Дети с восторгом смотрели на мать. Их лица светились сотней вопросов. Принц немедленно забрался к ней на софу, желая услышать истории детских приключений королевы из первых уст. Принцесса тоже поспешила подобраться ближе. Любопытство близнецов разыгралось настолько, что одной историей женщины точно не смогли бы ограничиться. — Я была не одна! — со смущённой улыбкой воскликнула Хелейна. — Алисанна была со мной во всех этих проделках! — Каюсь, я действительно была там. Теперь любопытство возросло ещё больше. С долей тоски Алис умолчала, что их было трое. Слишком уж больно сейчас было упоминать Эймонда. Чудовищно пугающего её Эймонда. Горло всё ещё помнило его хватку. Но дети желали историю… — Итак, череп Балериона Чёрного Ужаса. Он находился на самых нижних этажах Красного замка. Ниже уровня земли. Где темно даже днём и только свечи освещают его былую славу. И однажды, нам пришла в голову идея…