Стриж и сокол

      Издалека всегда казалось, что над главой Стрижей время не властно. В окружении воспитанников вдвое моложе он выделялся статью и роскошью нарядов, никак не возрастом. Юношеская стройность, жемчужная кожа, ни намёка на седину. Не то волшебство, не то щедрый подарок небес.       Вблизи следы прожитых лет были видны отчётливо. Кожа вокруг глаз истончилась до прозрачности. Манящие губы побледнели, покрылись едва заметными трещинками. И ни следа пленительной улыбки — привычной маски императорского наложника.       В шестнадцать лет Дайхо умел улыбаться искренне. Он хохотал в голос, ловко отражая мечом все выпады Шивэна. Они любили тренироваться вместе. Любили после яростного сражения облиться ледяной водой, а после устроиться на отдых в тени старой сливы. Нагие до пояса, они пили из одного кувшина, болтали без умолку и шутливо пихались локтями. Под луной не было человека счастливее Шивэна, ведь глаза лучшего друга сверкали, как звёзды, согревая его изнутри.       Но свет оказался слишком ярок. Император тоже заметил его — и забрал себе. Дайхо позволил.       Ласковое касание жгло больнее пощёчины. Генерал смял шёлковый рукав. Он не мог отвести глаз от чужого лица — близкого и мучительно прекрасного. Вырвалось:       — Ты меня бросил.       — Как и ты меня. — Руки Белого Стрижа невесомо очертили скулы, напитывая нутро жаром. — Ты ведь не знал, каково мне пришлось. Не знал, как страстно я желал убить… его.       Говорить такое в покоях верховного стража… Безумец. Оба безумцы.       — Молчи! Нас могут услышать!       — Я здесь, чтобы услышал ты. Остальное неважно, — спокойно отозвался Дайхо. — Тогда я позабыл о верности и возненавидел его всей душой, ведь он разлучил нас, отнял мою свободу. Жестокое чудовище, недостойное жизни. Но он оказался другим. Он бережёт Стрижей и Ласточек от всеобщего презрения. Прислушивается к моим советам, чтобы улучшить жизнь птенцов. Он ни разу не брал меня силой, даже когда был пьян или разгневан…       — И ты смог полюбить его, — глухо закончил Шивэн. Ясно, как день. Ясно и невыносимо.       — Этого я не сказал.       Изнеженные пальцы потянулись в брови, рассечённой грубым шрамом. Кулак Шивэна сдавил узкое запястье.       — Хватит. Я предан Императору достаточно, чтобы просто оставить тебя в живых. Убирайся.       — Нет.       Дайхо с неожиданной силой вывернулся из хватки, но не отступил ни на шаг. Прямой и гордый, он без страха взглянул в лицо бывшему другу и проговорил:       — У каждого из нас — свой путь служения Великому, и я не стану извиняться за то, что принял свой. Меня толкнули к нему силой, но в какую сторону идти, я решил сам. Птенцы нуждаются во мне, и я не отступлю. Перед тобой две дороги: исполнить просьбу или убить меня. Выбирай.       Всем известно: наложники обязаны быть кроткими в угоду Императору. Они терпеливы, грациозны, смиренны. Они позабыли себя. Они — не мужчины.       Однако решимости в глазах Белого Стрижа позавидовал бы любой сокол. Неволя отнюдь не сломала его крыльев. Притаившись в тёплом Гнезде, Дайхо копил силы, чтобы вновь взвиться к облакам. Если бы он раньше, хоть намёком, дал понять, что не разучился летать…       Нет. Шивэн сам отвратил взор от неба. Не желал видеть дорогой сердцу силуэт стремящимся в чужие руки — и упустил его. Навсегда.       Поздно искать виноватых. Осталось совершить последний выбор.       Удар в плечо. Выпад, взмах белого рукава. Отбил. Ещё один удар, под рёбра — Дайхо и здесь успел. Перехватил запястье, сжал в тёплых пальцах, замер, переводя дух. Ещё помнит прежние уроки.       Сердце Шивэна, облитое горечью десятилетий, дрогнуло. Он не сказал об этом. Лишь бросил коротко:       — Щадить не стану.       Белый Стриж усмехнулся в предвкушении славного боя. Совсем как мальчик в тени старой сливы.