Злой Дозор

Где-то в другой вселенной. Полгода назад Вечер. Тишина. Одиночество. Ты этого добивался? Поздравляю. Ты получил что хотел. А... чего ты хотел? Впервые за всё это время он позволил себе посмотреть в глаза неприглядной истине. Заглянуть внутрь себя. Ты идиот, Артур. А идиотизм не лечится временем, не вытесняется опытом, не проходит подобно юношеским прыщам. Что и кому ты хотел доказать? Что тебе плевать? Что ты можешь быть один? Что одиночество тебя совсем не напрягает, и никакие чувства не трогают твоего сердца? Что пятьдесят лет с НИМ для тебя ничего не значат? Ну, доказал. Рад? Новая квартира, новая жизнь. Ну, да. Но каждое чёртово утро ты, прежде чем открыть глаза, пытаешься представить, что он рядом, что тихонько сопит в подушку за твоей спиной. Что можно повернуться к нему и обнять... Потом вспоминаешь всё, привыкаешь к мысли, что его нет. Убеждаешь себя заново, что сам этого хотел. Садишься на постели и смотришь на пустую, и даже не смятую половину, где его... нет. И снова, стоя под душем, всё подсознательно ждешь, что он войдёт в ванную, а потом влезет к тебе в душевую кабину, со сна помятый и тёплый, и сразу станет тесно, неудобно, и ты начнешь по привычке на это ворчать... А после ты, задумавшись, опять же по привычке, приготовишь завтрак на двоих. Поморгаешь, не понимая, на уже сервированные и готовые к подаче на стол две тарелки с омлетом по-итальянски. И бросишь одну в мусорное ведро. Через пару секунд туда же полетит и вторая. И кофе пить ты сегодня не станешь. Молча оденешься, всё ожидая окрика "Меня подбросишь?" и даже готовя недовольный ответ: "Сколько раз предлагать - давай купим вторую машину!" И сидя за рулём, глядя на дорогу совершенно пустыми глазами, ты будешь прикидывать, кого сегодня затащить в постель, чтобы не было так тоскливо возвращаться домой, в огромную пустую квартиру. Чтобы не стоять у окна, тупо пялясь в темноту. Не подливать себе в стакан виски, раз за разом. Потому что нынче днем, в Дозоре, кто-то, кого очень хочется убить на месте, вдруг кукарекнул, что "у Городецкого, кажется, новая девка", и кто-то из дозорных видел, как они вдвоем входили в подъезд, где Городецкий купил квартиру. "Двухкомнатная хрущёвка? Фу! В том районе одни алкаши живут!" И кто-то ещё бросил в ответ: "Ну он и сам не далеко ушёл. Пьёт, говорят, не просыхая. Как только в Дозоре-то держат?" Но кто-то, самый внимательный, вдруг шикнул осторожно: "Т-ш-ш! Завулон!" И разговор замолк мгновенно. Никому не охота злить шефа. Тем более, в последнее время даже повидавший виды Шагрон не берётся предположить, чем может кончится дело, если опрометчиво попасться Всетемнейшему на глаза - изувечит до консистенции куска сырого мяса или затащит в койку, чтобы там затрахать до полумёртвого состояния... Тишина. Лишь где-то внизу скребет лопатой дворник, счищая с асфальта первый обильный снежок. Ещё, шаги на лестнице. Кто-то приближается. Кто-то пришёл... к тебе? Сердце невольно ёкает - Антон? А ты можешь хоть предположить, чем всё закончится, если он в самом деле придет и позвонит в дверь? Да плевать на всё, - думается неожиданно, - Завалю прямо тут, на ковре. Потому что хочу. И больше не выпущу. Никогда. Вот только Антон не придёт. И тебе это отлично известно. Но почему-то глупо запрещаешь себе сканировать пришедшего, сейчас, в эту секунду приложившего указательный палец к дверному звонку. Просто идёшь к двери, открывать... Мелодия звонка зазвучала, когда он был уже в прихожей. Подождал с полминуты, для видимости. И открыл. - Кеша? А вот это и правда - сюрприз. Уж кого бы можно было ожидать, но не его. Надя могла нагрянуть с истерикой, обвинить во всех смертных грехах, включая депрессию отца, наорать, и уйти, хлопнув дверью. Было уже такое. Но Иннокентий? Сердце сжалось нехорошо. - Можно, я войду? И без того некрасивое лицо Иннокентия опухло, обрюзгло, под глазами тёмно-желтые мешки, и неприятный запах застарелого перегара тревожит ноздри. - Входи, конечно. Завулон отступил к стене, впуская гостя. Отметил с удивлением, что подмышкой у того неопрятный газетный комок. Не выдержал: - Кеша, что-то с Антоном? Тот обернулся, уже дойдя до двери в гостиную, глянул странно: - С Антоном? Шутите? Ни обувь, ни куртку он снимать не стал. Прошёл прямо к столу. Принялся разматывать газету, освобождая от упаковки принесённое. Завулон ждал. Ему было любопытно. Почти. И Иннокентий не подвёл. После сопения и газетного шуршания раздался короткий стук. Мятая бумага упала на пол, а на столе остался стоять простой стеклянный стакан. Не совсем чистый. - Кеша, что это? - в лёгком недоумении опять спросил Завулон. Иннокентий не обернулся. Заговорил сбивчиво, скосив глаза куда-то в сторону: - Я устал. Надоело всё. И... Я не хочу... - вздохнул, - Я за Надьку очень боюсь, что она что-нибудь сотворит... Я ведь... Завулон сплёл руки на груди, прислонился плечом к дверному косяку, опустил глаза. Понятно. Очередная порция укоризненных речей. Как надоело-то. Алине или Русику позвонить сегодня, как только гость уйдет?.. - Я ведь давно видел это всё, то что сейчас случилось, - после коротко молчания вновь заговорил Иннокентий, - Только запрещал себе об этом думать. Вы же понимаете, я не в праве вмешиваться, даже если знаю, к чему всё приведет. Я понимаю, вы и Антон - взрослые люди. И это - ваше, личное дело. Но... Я за Надю очень боюсь. Она не в себе последние дни. Она же отца любит так... Это как на болезнь похоже, на манию. Она ради его спокойствия и безопасности весь мир развалит к чертям, вы же знаете. А он... Иннокентий вдруг обернулся, посмотрев прямо на хозяина квартиры: - Словом, вот. - он указал рукой на стакан, так и оставшийся на столе. - Вы знаете, что с этим делать. А с меня хватит. И быстро пошёл к двери. - Иннокентий! - Завулон едва успел остановить его окриком, - Объяснись по-человечески, будь добр! - По-человечески? - пророк замер, опять не глядя на собеседника, а кося куда-то исподлобья, - Добр? Когда он поднял глаза, и Завулон заглянул в их чернильную тьму, по спине неожиданно продрало морозом. А ведь он считал, надеялся, затевая всё это, что никакие увещевания и угрозы его не смутят. Так что же... это? И вдруг всё понял. И поразился тому, до какой степени разучился соображать в последнее время. - Это... пророчество? Иннокентий кивнул. Пояснил, поколебавшись: - Я не мог больше в себе это носить. Заложил в то, что было под рукой. И память сам себе затёр. Чтобы не знать совсем. Я испугался сегодня, что если так дальше пойдет, если я пить не брошу, то Надя меня бросит. А я без неё не смогу. Так что теперь это ваши проблемы, не мои. - и добавил вдогонку брезгливо, с совершенно не характерным ему ядовитым сарказмом, - Пользуйтесь. И покинул квартиру. Дверью не хлопнул. Только едва слышно клацнул автоматический замок. Два шага к входной двери. Зачем? Два шага назад, к гостиной. И страшно. Впервые за много, много лет так страшно. Постоял, тупо вперившись в пол. Не будь мальчишкой! Что за ерунда! Тебе ли бояться пророчеств? Ещё два шага. Замер, глядя на принесённый стакан, с такой опаской, будто он взорваться готов от одного неосторожного взгляда или шороха. Да, он знал, как это делается, но... Весь вечер проходил мимо и вокруг стола, обходя по дуге то, что на нем стояло, будто там дремала ядовитая змея, готовая к броску. Впрочем... Змей он никогда не боялся, даже когда был ещё человеком. Нарочито оттягивая время, зная безусловно, что всё равно это сделает, он принял ванну, сварил себе кофе, выпил его без удовольствия. Наконец выдохнул, решаясь. В конце концов, он в самом деле давно не мальчишка, чтобы бегать от своих страхов. И... Если бы там было что-то... этакое, то Иннокентий скорее бы к Гесеру пошёл со своим пророчеством, не к нему. Уж кому святая обязанность заботиться о безопасности нежно выпестанного ученика, как не Пресветлому? Как был, в халате и в тапочках, Завулон подошёл к столу, неся в руке бутылку коньяка за горлышко. Плеснул немного в мутноватую тару. Бутылка стукнула о стол, и он поморщился от слишком громкого звука в вязкой тишине квартиры. Осторожно взял стакан, обхватив пальцами, брезгливо скривившись. Видимо, Кеша из него и пил, когда нашло... Да ладно. В далёком, полустёртом в памяти прошлом, тебе и не из такого доводилось пить. Как насчет деревянного походного кубка в крови и грязи, наполненного самым низкопробным самогоном, какой только можно себе вообразить? Один на всех, заметь. Чего ж тебя сейчас так коробит? Глоток, короткое заклинание... Он рухнул на пол как подкошенный. Пока не свершившееся, но готовящееся будущее обрушилось на него, давя неотвратимостью. "С Новым годом, Городецкий" "С новым счастьем" Резкая боль по сердцу, выворачивающая всю душу наизнанку... а потом неожиданная пустота. И осознание, что её нечем больше заполнить. Инквизиторский суд и прочтение памяти. Боль!!! такая, какой не доводилось испытывать раньше никогда, за всю жизнь. Но боль эта как спасение. Хоть на время забыть за нею то, что натворил. Молчаливый Гесер, которого больше не тянет ехидничать и шутить в твоем присутствии. Старый враг лучше сотни новых друзей, но... Теперь ты для него не больше чем пустое место. Грязное к тому же. Заплаканная Надя. Понимание того, что есть способ. Единственный способ. И ты не можешь, уже физически не можешь от него отказаться. Ритуальный нож в руке. Ты ведь не в первый раз это делаешь. Даже не в десятый. Отчего же так пересохло во рту и схватило дыхание? Ты делаешь выбор. Да ведь ты уже его сделал. И умелый удар ножом в чуть дрогнувшей в последний миг руке обрывает детскую жизнь. Убивает Веру. Ты ведь выбрал между Надеждой и Верой именно её. И вот, он вернулся из Сумрака! Он живой, настоящий! Он хрипит и содрогается в твоих руках, таращится безумно по сторонам. Но он здесь, с тобой! Антон! Но он уже видит алтарь, и кровь на твоих руках. Он понимает всё. И ты понимаешь сполна, видя как он уходит от тебя. Навсегда. Потому что не простит. Никогда. И всё зря. Всё... зря... Ты всё потерял... * * * Завулон долго кричал, и катался по полу. Разбился об пол стакан. Со стола упала бутылка, расплёскивая безумно дорогое содержимое, пачкая невероятно дорогой ковёр. Опрокинулась ваза с фруктами, апельсины и яблоки раскатились по сторонам. Он кричал так долго, пока не охрип. А после ещё корчился, безмолвно разевая рот и хватаясь за горло. Сколько это все продолжалось? Сколько часов он пробыл без сознания? Ах, да, часы. На часах, дизайнерских, стилизованных под старину было уже без пяти три. Завулон поднялся, не без труда, на подрагивающие ноги. Кажется, его вырвало. Да. Так и было. Он дошёл до двери и обернулся, не для того, чтобы оценить учинённый разгром. Непонятно для чего. Почему-то показалось очень важным, жезненно необходимым - стереть все следы недавней истерики. Это отняло много времени и сил. В итоге, он плюхнулся на диван, всё ещё в халате, но уже без тапочек. Где они? А. Вот. Один под диваном, второй у шкафа. Но это уже не важно. Совсем. Он спрятал лицо в ладонях, упершись локтями в колени. Ужас того, что должно свершиться не оставлял его. Должно? Но... Если... Если попытаться исправить... Если вернуть... Это будет выглядеть странно... А не плевать ли ему кто что скажет? И пришёл к выводу, что - плевать. Пусть думают что хотят. Только бы Антон... * * * Он знал, где искать Антона. Не в новой квартире, двухкомнатной хрущёвке в плохом районе, нет. Всего один шаг, и он оказался там, где они вдвоём прожили почти пятьдесят лет. Люди зачем-то оставляют в телефонах номера бывших супругов, которых от души надеются забыть навсегда, а он... Он почему-то оставил для себя нить портала в старую квартиру, хотя ещё сутки назад был абсолютно уверен, что больше сюда не вернётся. Антона он нашёл в гостиной. И от того, в каком виде довелось его застать, душу скрутило жалостью и болью. Городецкий спал на узком диванчике в углу, скрючившись в неудобной позе. Голова притёрлась щекой к подлокотнику вместо подушки, обе ладони по-сиротски зажаты между коленями. Под диваном пустая бутылка из-под дешёвой водки. Он подошёл ближе, постоял, щурясь с сожалением. И с неожиданным облегчением понял, что это будет не так уж трудно. Ни брезгливости, ни сомнений. Он просто видел перед собой - даже не любимого и родного человека, а каким-то образом - часть себя. Ему не было неприятно, когда он опустился коленями на пол рядом со спящим, хотя от этого спящего и несло чёрти-чем. И ладонь так привычно и с готовностью легла на нестриженый затылок. Запустил ты себя, Антоша. Щетина вон, и ссадина на виске, опять во что-то вляпался. - Антон, - позвал он тихо, нерешительно, - Антоша. Всё-таки именно сейчас он делал окончательный выбор. Назад ведь пути не будет. И второй раз просто отказаться от него, уйти, не получится. И это навсегда. Такая мысль, на удивление, не встретила в душе отторжения. Он выдохнул с облегчением, и уже без сомнений и колебаний ткнулся лбом в скулу Городецкого. - Антоша, - тихо повторил он, - Я вернулся. Это было даже больше, чем он мог себе позволить. Ни с кем до этого и никогда он не стал бы поступать так - сейчас он безмолвно просил прощения у того, кого любил. Антон пошевелился, не раскрывая глаз, выпростал одну руку и закинул ему на шею, подтягивая к себе. - Артур. - хрипло проговорил во сне, дохнув запахом спиртного. Тёмный сперва замер, почти с испугом, что Антон проснётся, увидит его, и придётся объясняться прямо сейчас. Но вдруг расслабился. Осторожно, стараясь не потревожить спящего, стянул с плеч пиджак, небрежно отбросив его в сторону, а после забрался на диванчик, с трудом, но всё же втиснувшись, тесно прижавшись к Антону. Светлый шумно выдохнул, шевельнулся ещё раз, устраиваясь удобнее. Его руки крепко и привычно обхватили Артура, и стало ясно, что теперь уж он не проснется до самого утра. * * * Антона разбудил тихий мелодичный звон посуды на кухне. Он замер, боясь даже своим дыханием спугнуть тёплую мысль - всё приснилось, просто глупый, муторный сон, и Артур сейчас на кухне готовит завтрак. И придётся выдержать серьёзную трёпку за то, что надрался вчера с Семёном до талого и уснул в гостиной. Он почти улыбнулся этой мысли. Нет. Артура нет. Он живёт в другой квартире и сюда не вернётся никогда. Ты бы и сам не вернулся, но та боль, которую ты испытываешь, каждый раз переступая порог, напоминает тебе, что ты всё ещё жив, что не умер в тот день, когда твой тёмный покинул её навсегда. Тогда, кто там хозяйничает? Кто смог пробить так и не снятую Завулоном защиту? Да ещё и неизбежное похмелье заботливо снял ещё до пробуждения? - Антон, - резанул по сердцу голос Завулона из кухни, - Раз уж ты проснулся, рекомендую перед завтраком душ принять. Он сел на диванчике. Сжал обеими пятернями гобеленовую обивку по бокам, со всей силы, чтобы очнуться поскорее, прийти в себя. Этого быть не может. Этого просто не может быть. Потому что Завулон не стал бы возвращаться из жалости. Он никогда не возвращается к тому, что отбросил, от чего избавился, что уже считает ненужным. И ностальгия ему чужда не меньше чем жалость, а значит... Стоп. Он всё понял. И сразу поверил. Да, ему не мерещится. Завулон там, на кухне. И даже готовит завтрак. Он ведь никогда не возвращается... к тому... что больше не принесет пользы? Горькая усмешка скривила губы. Антон встал, и отправился в душ. И то, что увидел по дороге, совсем не радовало. Ни бардака, устроенного им со злости, ни пыли (кто бы её стирал всё это время?). Завулон здесь, а это значит, что в квартире должно быть чисто. Беспорядок этот педант не выносит ещё сильней чем жалость и ностальгию. Стоя под холодными струями, Антон позволил себе расслабиться. Ему ведь предстоит разговор, и нужно будет держать себя в руках, сделать невозможное, не сдаться, не развалиться на куски в ЕГО присутствии, не позориться перед НИМ ещё сильней. Он сполз спиной по холодной мокрой стене кабины, сжал голову руками. Хотелось плакать, просто, по-детски, поскулить, пожаловаться... кому-нибудь. Просто... Тебе охота чьей-то жалости, Городецкий? И понял - нет. Ему сейчас больше всего хочется выстоять перед холодными серыми глазами, когда Завулон изложит то, с чем пришёл. Он решился, собрал себя в кучу, заковал в железные обручи собственное сердце, и вытираясь чистым! полотенцем (опять же Завулон постарался), был абсолютно уверен, что выглядит так же холодно и невозмутимо, как его будущий собеседник. Ага. Хрена. Из зеркала на него глядело жалкое уёбище с синими мешками под глазами, лохматыми отросшими волосами, худющее и бледное. Да вот ещё грязные вчерашние шмотки придется на себя натягивать - вспомнил он с отвращением. Не придётся. Он усмехнулся заботливой предусмотрительности бывшего любовника. На полке, прямо под той, с которой он только что взял полотенце, аккуратно сложены чистые джинсы, новая футболка... О, даже о трусах и носках не забыл. Спасибо. Это чтобы Городецкий не чувствовал себя таким уж ущербным дерьмом рядом с тобой? Или чтобы тебе, эстету во всём, не пришлось на такое смотреть? Или это - ещё один приятный жест, как снятое похмелье и завтрак, перед тем как предложить сделку? И неожиданно стало совсем (вот совсем!) наплевать на собственную непрезентабельную внешность, на расхераченную накануне квартиру, вообще на всё. Внутри стало холодно и пусто. Кухню он тоже успел прибрать, чертов чистюля. Ни пятен, ни битого стекла. Посуды, правда стало значительно меньше после вчерашнего. Антон прислонился плечом к косяку глядя на так привычно хозяйничающего Завулона. Его серый пиджак висит на спинке стула, там же и галстук. Рукава белой рубашки закатаны до локтя, две верхние пуговки расстегнуты. Как давно он не видел Артура таким, простым, домашним? Наслаждайся. Больше и не увидишь. Этот спектакль для того чтобы убедить тебя на что-то. И, надо сказать, знает он тебя как облупленного, отлично знает, на что ты поведёшься. - Садись, Антош, - будто напомнил Артур, - Кофе готов. И Антон сел, на свое привычное место, у окна, потому что вопреки ворчанию бывшего любовника, любил покурить после завтрака. Раньше. Давно. Ароматный омлет, чашка кофе. Спасибо. Последний подарок. И с какой-то светлой, счастливой обречённостью Антон вдруг понял, что больше не выдержит. Что тянуть вовсе ни к чему, а следует покончить со всем этим легко и просто, прямо сегодня. Когда уйдет Артур. Потому что... Да называйте как угодно, считайте кем угодно: слабовольным ничтожеством, нытиком, бабой-истеричкой. Мне-то уже будет все равно. Потому что терять больше нечего. И вот этот последний удар под дых от Артура уже никак не пережить. - Антон? - настороженно позвал тёмный, усаживаясь напротив, со своей чашкой кофе. Конечно, почуял что-то такое. Он очень чувствителен к состоянию тех вещей, что собирается использовать. Светлый вскинул спокойный взгляд, слишком спокойный, слишком холодный: - Зачем ты пришел, Артур? Тёмный вздохнул, выпрямился, будто напрягаясь, забыв про чашку, которой было уже коснулся: - Знаешь, Антон... Я подумал... - нахмурился, решаясь на что-то, - Я подумал, что поспешил с поступками. Сделал неправильные выводы и... Я хочу всё вернуть. Если ты не против. - Что вернуть? - Антон непонимающе прищурился. - Нас. - они смотрели друг другу в глаза, больше не прячась, - Вернуть нас. Антон молчал. И всё так же молча, взял свою чашку кофе, гордясь немного, что руки почти не дрожат. Сделал глоток, Артур всегда варит отличный кофе. И так же молча вернул чашку на блюдце. Это молчание всё длилось, Артур ждал ответа, а он никак не мог решиться заговорить. И когда молчание сделалось совершенно невыносимым, когда уже хотелось закричать, чтобы прервать его, он всё же заговорил: - Давай по-нормальному, Завулон. - он нарочно назвал его так, потому что отлично понимал, кто сейчас перед ним - не тот, с кем он прожил вместе, буквально вместе, хренову кучу лет, а Великий тёмный, глава Дневного Дозора, которому что-то нужно. Нужно что-то важное, иначе не притворялся бы так искусно там, где притворяться никогда не любил, - Скажи мне, что ты хочешь чтоб я сделал, мы это обсудим, я скорее всего это сделаю, а потом ты уйдешь. И всё. Не надо прелюдий. Теперь молчал тёмный. Долго молчал, рассматривая, будто впервые увидел, сидящего перед ним иного. И что-то ещё... Беспокойство? Да, Антон за эти пятьдесят лет слишком хорошо его успел изучить. В серых глазах Завулона, в самой глубине пряталось беспокойство, при ближайшем рассмотрении кажущееся очень похожим на... страх? - Я хочу, - наконец заговорил он, казалось пропустив мимо ушей официальное обращение, - чтобы мы снова жили вместе. - сделал короткую паузу, бросил взглядом по стенам кухни, - Вряд ли здесь. Не здесь, думаю. Как насчёт моей новой квартиры? - спокойный такой, деловитый, будто всё уже оговорено и решено, - Тебе там понравится. Но если захочешь что-то изменить, то изменим. Эту, как мне кажется, лучше продать. Что скажешь? Вещи можно перевезти сегодня. Антон хохотнул коротко и отвернулся. - Чего ты хочешь? - Завулон, вроде, обиделся на это, - Извинений? Хорошо, могу извиниться. Если тебе так уж это нужно. А ведь он это серьёзно. - неожиданно осознал Антон, - Он не шутит и не притворяется. - Слушай, - он всё же посмотрел в серо-стальные глаза, - Что произошло? - и догадался, - Ты что-то узнал? Линии вероятности? То что я теперь... отдельно, это опасно для тебя? Да? И заслужил этой попыткой печальную Завулоновскую улыбку. Даже не улыбку, намёк на неё. - Не в этом дело, Антон. - поколебался немного, - Хорошо, - решился наконец, - Начистоту. Может быть, однажды я тебе расскажу... Но лучше тебе этого не знать. Впрочем, как я уже сказал, дело не в этом. Давай будем считать, что я... осознал одну простую истину - ты мне нужен. Не как объект для использования, нет. Ты мне нужен как раньше. И... без тебя мне плохо. Думаю... думаю, это взаимно. И потому... Почему бы нам не вернуться к прежнему? - К чему прежнему? Антон встал, прошёлся по кухне, залез в шкафчик, тот, где хранились его запасы курева и спичек, достал пачку, закурил. Вот ведь... Раньше бы ни за что не стал вот так, в наглую, делать это посреди кухни, не отойдя как минимум к окну, не поставив под руку пепельницу (не дай Бог, пепел упадет на дизайнерский, штучный паркет!). А теперь запросто дымит, стоя у раковины, и можно даже стряхивать пепел прямо туда. Потому что уже потерял всё, что мог потерять в этой квартире. - К чему прежнему? - повторил он, - К параллельному существованию в разных комнатах? К игнору? К раздельному отдыху - ты со своими шлюхами, я в пивнухе? Так? - Мы могли бы вернуться ещё чуть раньше. - проговорил всё это время терпеливо молчавший Завулон, - Попробовать. - Зачем? - потребовал Антон, - Я хочу знать, зачем это тебе? - Я ведь уже сказал. - напомнил Завулон. - Что ещё ты хочешь услышать? С каким-то мстительным наслаждением Антон затушил бычок о стенку мойки, бросил его в мусорное ведро. Но тут же включил воду, зачем-то стал замывать губкой чёрный след. Справился. Вытер руки о светлое полотенце. Это давало время. Почему-то очень нужное время. Вернулся на свой стул, откинулся устало на спинку. Было как-то... тоскливо и очень больно. - Я не верю. - наконец заговорил он, - Не верю, что ты, вот просто так... Я отлично понимаю, что это тебе зачем-то нужно, и ты сейчас врёшь мне, наизнанку себя выворачиваешь, притворяясь. Я знаю, уверен, что у тебя какая-то цель, и я - одна из деталей в её достижении... Он вдруг выдохнул, и сдался. К черту. Всё к черту - дурное предчувствие, и даже чувство собственного достоинства. - Я все понимаю, Артур. Но знаешь, что? Пусть будет так. Временно, иллюзия, враньё. Я знаю, что ты как-то и зачем-то хочешь использовать меня. Но я согласен. Видишь? - он горько усмехнулся в серые настороженные глаза, - Я согласен на всё. На ложь, на жалость, на... Наверное, я сейчас соглашусь даже на групповуху с твоими ведьмами. Тебе противно, да? Мне тоже. Вот только я сделать с собой ничего не могу. Сейчас не могу. Потому что ты прав - ты мне нужен. Не просто нужен, я... - и замолчал, отлично понимая, что это вот, сейчас выданное откровение, окончательно смешивает его с дерьмом в глазах Артура. А тёмный смотрел во все глаза. И не верил. Он сейчас сделал такое, что совсем недавно не представлялось возможным, вот только гордости и самодовольства это не давало ни на грош - ему удалось сломать Городецкого. Совершенно. Тот человек, что сейчас сидел перед ним, Антоном Городецким не был. Это был... Завулон никогда и не заговорил бы с таким, он не посчитал бы такого иным, достойным общения. Да что там, даже человеком бы не посчитал! Но вот в чем проблема - от состояния этого иного в будущем зависела его собственная жизнь, его свобода, его душевное равновесие, если на то пошло. И вот как раз свое душевное равновесие он ценил больше всего. А Антон должен быть рядом, иначе всё рухнет. Прежний Антон. Иначе никак будет невозможно. И получается, единственный способ - наладить всё, начиная с самого Антона. Да... Работы много. Сложной работы. Но, предстоящие сложности - это уже цель, это смысл, наличие которого тоже очень влияет на душевное равновесие тёмного мага. Ладно. Начнем. Он встал, обошёл стол, приблизившись к Антону. Тот тоскливо и обречённо следил за каждым движением. Ручной зверёк, наказанный за какую-то провинность, и изо всех сил желающий прощения, хотя бы ласкового жеста от хозяина. - Антон. - тёмный поднял его лицо за подбородок, заглядывая в глаза, - Я совершил ошибку. И я хочу её исправить. Если ТЫ захочешь. Городецкий сглотнул, дернув кадыком, и неловко кивнул. Это хорошо. И ещё очень хорошо, что последующий поцелуй не вызвал в натуре тёмного отторжения, неприятия. Значит, и в самом деле не всё потеряно и можно исправить. Привкус табака, такой знакомый, такой... привычный. И хочется большего. Не здесь. - Антон, пойдем отсюда. Ко мне. К нам. Он снова кивнул, он так тяжело дышал, что казалось, сейчас задохнётся. Не Городецкий, а доверчивый пёс, робко повиливающий поджатым хвостом. Пока не Городецкий. Но я всё исправлю. Я его верну. * * * Защитные контуры кабинета затрещали под агрессивным натиском. В дверь тут же, почти в ту же секунду, вломились двое боевиков, замерли на пороге, ожидая дальнейших распоряжений. Но Завулон лишь небрежно махнул им, прогоняя вон. Уже послушно закрывая за собой дверь, они успели увидеть, как посреди кабинета главы Дневного Дозора, возникает светящееся рваное пятно светлого портала, и из него, вопреки всем законам - магии, физики, Сумрака, чего угодно - не без труда, но всё же выбирается Пресветлый Гесер. Задержись дозорные ещё хоть на чуть, успели бы заметить, что явившийся без приглашения и разрешения, ворвавшийся в кабинет гость - зол. Но не просто зол. От него чуть не искрами сыплет холодной яростью. - Зачем?? - спросил он, сверкая глазами на хозяина кабинета. - Доброго дня, Гесер. - Завулон невозмутимо поднялся с кресла и пошёл к бару. - Садись. Выпьешь? В ответ ему прозвучала шипящая фраза, которую он даже напрягаться разбирать не стал. Какая-то весьма нецензурная брань на одном из древнейших и всеми людьми забытых языков. - Ты... чем-то недоволен, кажется? Завулон вернулся к столу с двумя коньячными бокалами и бутылкой. Стал разливать. - Недоволен? - просипел Гесер, подходя ближе, - Тебе мало того, что ты уже натворил с ним? Что ты ещё хочешь? Содрать с него кожу, с живого, пожалуй было бы гуманнее. Но ты ведь гуманностью действий никогда не отличался, да? - Сядь, пожалуйста. - повторил Завулон, и вернулся в свое кресло, уже с бокалом в руке. Что-то в его голосе, видимо, всё же убедило Гесера. Он сел, но выпивку брать не стал. Сидел в кресле напротив, чуть развалясь, шарил взглядом, зло и пытливо, по всей фигуре собеседника. Завулон сделал глоток, выжидая, когда гость успокоится достаточно, чтобы разговаривать нормально. Угадал. Гесер спросил уже вполне ровно: - Что происходит, Артур? Он кивнул в ответ. Поставил бокал на стол. - Чем ты недоволен? - с чего бы ему вот так сразу раскрывать все свои секреты, да? - Я хочу сказать, ты был недоволен пятьдесят лет назад тем, что твой ученик переселился в мою квартиру. Полгода назад ты был недоволен, что он оттуда съехал. Теперь он вернулся ко мне. Что тебя опять не устраивает? Гесер покачал головой: - Ты, сволочь старая, каждый раз выворачиваешь его наизнанку, играешь им, снова и снова, ломая как тебе хочется, под свои... интересы. И спрашиваешь, чем я недоволен? Я считал, что ты наигрался. Я был готов подождать пару-тройку столетий, пока он придет в норму... - Чтобы что? - перебил Завулон, - Чтобы ТЫ смог менять его под СВОИ интересы? Гесер подался вперед, зло стукнув кулаком по столу. Да, он определенно был оч-чень зол: - Да ты что, слепой?? Ты не видишь, что с ним сейчас происходит?? Это уже не Городецкий, а чёрт знает что! - Да это ты ослеп, на старости лет. - тихо ответил Завулон, - Если бы я этого не сделал, его бы уже вовсе на свете не было. Гесер с полминуты сидел с открытым ртом, оценивая сказанное, и всё же не удержался: - Если бы не ты, ВСЕГО ЭТОГО не было бы. - Но это было, - возразил Завулон. - Теперь приходится работать с тем, что уже есть. Потому что, несмотря на наше с тобой... общеизвестное всемогущество, прошлое менять даже нам не под силу. - Зачем к тебе Иннокентий приходил? - вдруг выдал Гесер. Завулон не ответил. Лишь чуть заметно, на миг, прикрыл глаза. Вроде и не согласился с догадками Пресветлого оппонента, но и не возражал. - Твою мать... - Гесер устало обмяк, глядя в пол, - Как же мне... дороги твои выходки. Во всех смыслах. - Ты напрасно так обеспокоился и... шороху здесь навёл. - с ненавязчивой укоризной отозвался Завулон, - Теперь вот защитные контуры восстанавливать придётся... С ним все будет хорошо. Я позабочусь. ТЕПЕРЬ все будет хорошо. Гесер встал. Как на то и рассчитывал Завулон, его мысли двинулись сейчас в другом направлении. Он понял, что толкового ответа от старого недруга не добьешься. Но нужное дошло: Иннокентий сообщил Завулону нечто, увиденное в будущем. И Завулон теперь кровно заинтересован в благополучии Антона. Что это было за пророчество? Завулон вряд ли ответит. А вот Иннокентий - да. Пресветлому ведь ещё неизвестно, что Кеша себе память затёр, а Завулон об этом знает. Но пока Гесер проводит своё расследование, немного подуспокоится, начнёт соображать. Второй подобный визит уж точно не состоится. К следующей беседе он будет более адекватен. - Если с ним... - всё же сказал Гесер, поднимаясь на ноги, - случится что-то... необратимое... - сверкнул из-под густых бровей пробирающим до костей суровым взглядом, каким когда-то армии врагов сражал наповал, - Тебе не жить. Даже если в Сумрак кану, найду способ прихватить тебя с собой. Завулон на это заявление нахально ухмыльнулся одними губами, и кивнул. А про себя подумал, что слишком хорошо понимает это теперь, ознакомленный с сутью пророчества. И что в таком случае старому врагу не понадобится прилагать особенных усилий. - Контур разомкни. - велел Гесер. - О, я подумал, что если ты сюда так вот, запросто... то и обратно легко выйдешь. - ладони Завулона расслабленно лежали на столе, по бокам от стакана с коньяком, пальцы небрежно постукивали по столешнице, словно наигрывая слышную только их хозяину мелодию. Гесер лишь коротко глянул, и шагнул в проявившийся с разрешения Завулона портал. Как только выгнутый чужим воздействием контур восстановил ослабленную недавно, специально в ожидании этого визита, структуру, Завулон сжал пальцы в кулаки. Старею. - подумал он, - Действительно старею. Слишком стал себя выдавать. Или это старый враг так хорошо меня изучил? И одно и второе плохо. Он залпом осушил стакан. На столешнице остались два выгоревших отпечатка его ладоней.