Painite sorrel / Сердце цвета пейнаита

Юнги просыпается, тянется к телефону и включает первую попавшуюся песню. Из динамиков льётся музыка - это Summer of ‘69, бодрые гитарные переборы моментально наполняют комнату жизнью. Он смотрит на тумбочку: электронные часы горят красными цифрами 9:00. Он смотрит на дату, отражённую под временем, и тяжело вздыхает. Воспоминания по-прежнему слишком свежи, как будто всё случилось буквально вчера. Прошло ровно пять лет с тех пор, как он в последний раз видел Ким Сокджина. И сегодня они снова встретятся. Снова, но уже не как Мин Юнги, студент музыкального факультета, и Ким Сокджин, будущий врач. А как Мин Юнги - всемирно признанный музыкант, и доктор Ким Сокджин - кардиоторакальный хирург. Может, стоит нарядиться получше.

АКТ I.

ПЯТЬ ЛЕТ НАЗАД - ВОСЕМНАДЦАТОЕ МАРТА — Хён, а что бы ты делал, если бы знал, что твои дни сочтены? — спросил Чимин. — Я даже представить не могу, каково это - умирать молодым. Этот вопрос терзал и самого Юнги. По сути, всю его жизнь. Но он давно принял это. Ему повезло даже просто родиться. Юнги смотрел на книгу, которую читал, потом поднял взгляд на Чимина и улыбнулся. — Легко. Я бы просто прожил отведённую мне жизнь по максимуму. — Ого, это... это так круто, — выдохнул Чимин. — Но ведь будут люди, которых ты оставишь. Им будет грустно. — Смерть - это не конец пути, Чимин, — мягко ответил Юнги. — Ты ведь не совсем умираешь. Останутся воспоминания. И ты будешь жить в них вечно. — Вот чёрт, хён, ты такой поэтичный! — рассмеялся Чимин. — Кто-то же должен компенсировать твою совершенную непоэтичность, — с усмешкой парировал Юнги. — Эй! — надулся Чимин. — У меня вообще-то куча других классных качеств! — Ты хороший человек, Чимин. Спасибо, что ты мой друг. — Айгу, — растрогался Чимин. — Не говори так, будто ты вот-вот умрёшь, хён. Я тоже рад быть твоим другом. Будто вот-вот умрёт. А может, и правда. Может, он действительно умирает. Вдох. Выдох. Через нос вдох, через рот выдох. Очистить разум. Успокоить сердце. Просто расслабиться. Новый семестр - его последний семестр в университете. Это шанс на новые начинания. А университет - хорошее место для свежего старта. За свою жизнь Мин Юнги стал многим. Он - студент выпускного курса музыкального факультета, обожает классику, владеет несколькими инструментами на высоком уровне. Тот самый парень в чёрном худи, что всегда держится особняком. Юзер с ником WTF25thBaam? на вебтунах. Мечтатель, который сочиняет в голове истории об артистах, что ему нравятся (и нет, он не писал фанфики про Моцарта и Паганини, просто вдохновлялся La ci darem la mano на классической гитаре). Ещё он тот, кого Чимин постоянно дёргает за бесплатный доступ к стримингу, потому что у Юнги подписка на Спотифай на весь год. Ну и, конечно, заядлый составитель плейлистов. Еще он терпеть не может электронную танцевальную музыку. Но это уже другая история. В тот день он снова подумывал составить плейлист, но вдохновение явно где-то гуляло. В университетской столовой сломался кондиционер, и внутри было жарко и душно. Солнце стояло высоко в небе, погода была влажной и тёплой, создавая очень душную атмосферу. Студенты вливались и выливались из столовой, группами или поодиночке, поскольку начался обеденный час. Из-за скопления людей было невероятно жарко. Юнги не любил общение. Вернее, избегал его, если оно не было абсолютно необходимо. Он всегда сидел в дальнем углу в наушниках, слушая музыку или напевая мотивы, барабаня пальцами, листая телефон в поисках нового вебтуна, потому что с последними он уже закончил. Разговоры жужжали, как пчёлы, и он слышал их сквозь наушники, несмотря на максимальную громкость. Люди выстроились в очередь у раздачи, наверное, чтобы купить что-нибудь, что поможет охладиться. Юнги посмотрел на свою одежду и мысленно застонал, спрашивая себя, зачем он надел чёрную толстовку в жаркий день. — Эй, Мин! Обеденный час? — поздоровался однокурсник с курса Интегрированного музыкального искусства, проходя мимо. Юнги вежливо кивнул в ответ. Это «эй!» применительно к Юнги всегда звучало неискренне. Всё дело в слове, в голосе, в манере. Будь то краткое приветствие или игривая насмешка - оно казалось резким и пренебрежительным. Должно быть, студенты решили, что круто использовать его гораздо чаще, чем обычные привет! или здравствуй!которые почти исчезли как нормальный способ начать разговор. Пак Чимин, кажется, не был исключением. — Йо-йо, Юнги-хён! — раздалось весело. — Я обыскал весь факультет творческой музыки! — Чимин буквально подпрыгивал на ходу. Пак Чимин - студент третьего курса театрального факультета. Часто выступает как в Сеуле, так и за его пределами, уже не раз привлекал внимание агентств, покорённых его ангельскими чертами и изящной внешностью. Пожалуй, если захочет, его дебют на большом экране лишь вопрос времени. Он ещё и слишком энергичен для вкуса Юнги. — Господи, Чимин, я прямо перед тобой, — стонет Юнги. — Не обязательно орать, чтобы привлечь моё внимание. — Но на тебе наушники! Откуда мне знать, что ты опять не слушаешь музыку, и тогда я буду выглядеть как идиот, разговаривающий с кирпичной стеной, — жалуется Чимин, явно чем-то расстроенный. — Есть куча других людей, с которыми ты можешь поговорить, — мрачно говорит Юнги. — Я не единственный, кто способен тебя выслушать. — Но мне нравится болтать с тобой! — радостно заявляет Чимин, усаживаясь рядом и пододвигая стул вплотную. — С тобой так спокойно, хён. — Я теперь психотерапевт? — усмехается Юнги, убавляя громкость на телефоне. — У тебя ведь полно друзей. Хосок с хореографического, Намджун с прикладных наук, Тэхён с кинофакультета... — И ты один из них, хён, — тихо говорит Чимин. — Что? — Моих друзей. Ты ведь тоже мой друг. Это один из тех редких случаев, когда Юнги задаётся вопросом, почему Чимин так зациклился на том, чтобы подружиться с ним, ведь он понятия не имеет, почему кто-то популярный с театрального факультета вообще заинтересовался им. Но он благодарен. Тем не менее, это смущает его, а быть смущенным - не самая приятная вещь. Вдох. Выдох. Юнги, чтобы сохранить лицо, притворяется, что ничего не слышит, сосредоточившись на телефоне. Однако Чимин настойчив. Настойчив так, как бывают назойливые младшие братья - или могли бы быть. Он, конечно, не знает, потому что у него никогда не было хороших отношений со своим братом. Бывают моменты, когда он, как старший из двоих детей, отходит в сторону, позволяя брату оказаться в центре внимания. Те, кто хорошо знал Юнги, понимали, что он никогда ни о чём не просил. Он умел довольствоваться тем, что имел. Даже когда родители уговаривали его быть жаднее, не стесняться своих желаний, уверяя, что их сделает счастливыми просто сам факт того, что он чего-то хочет, он всегда молчал. Они говорили, сколько раз он мог запомнить, что отдали бы ему весь мир. Хотя, нужно сказать, никто не владеет миром, и его родители, должно быть, преувеличивали. Юнги хмыкает, стараясь скрыть смущение, вызванное словами Чимина. — Ты опять в режиме молчания? Пытаешься сократить выбросы углекислого газа? — надувается Чимин. Юнги закатывает глаза. Очевидно, сеанс прослушивания музыки на сегодня окончен. — С кем ты сейчас общаешься? Это самая бесполезная вещь, которую я от тебя слышал, — говорит он ровно, мельком взглянув на Чимина и снова уставившись в телефон. — И это о многом говорит. — Ух ты, грубо! Но… да, Чонгук тоже сказал, что это бесполезно, — вздыхает Чимин. — Всё, что он говорит, кроме медицины, балансирует либо на грани скуки, либо бреда. — Мне плевать на твоего бойфренда, — бурчит Юнги. — Мы встречались всего дважды. — Но, хён! Он такой классный! Просто мечта! — Чимин делает паузу для драматического эффекта, и с заговорщицким шёпотом добавляет: — Я тебе говорил, что он самый молодой старший по своей группе на практике? Они вскрывают трупы... — Чимин, — устало говорит Юнги. — Я слышал это уже бесчисленное количество раз. Он много слышал о Чоне Чонгуке - парне Чимина, студенте-медике - который также известен в кампусе как отъявленный отличник. Чонгук, по словам Чимина, как Дионис, который превращает воду в вино, словно по волшебству. Но для Юнги он просто очередной одарённый засранец. Он встречал Чонгука дважды, и, честно говоря, тот показался ему высокомерным и самоуверенным. Чонгук интересует Юнги ровно настолько, насколько его интересуют арахис в глазури, то есть ни капли. Чимин берёт паузу на перезагрузку, и Юнги делает вид, что не чувствует его давящего взгляда, сосредоточенного на пустом столе Юнги, которому не хватало одной ключевой детали: еды. — Ты опять не ешь. Да сколько можно? Уже обед! — ворчит он и, пересаживаясь ближе, обнимает Юнги за талию и кладёт подбородок ему на плечо. — Давай купим что-нибудь поесть! Я угощаю. Он слышит только слабые приглушённые слова, заглушённые наушниками и басами песни, которую слушает. Но он уловил слово «угощаю», и это бодрит его. Чимин замечает его реакцию и широко улыбается, затем вскакивает и машет рукой, бегом направляясь к очереди, чтобы заказать что-то для них обоих. Юнги смотрит ему вслед и невольно улыбается. Это как раз тот случай, когда он действительно рад, что Пак Чимин - его друг. Не из-за бесплатной еды или других мелочей, а потому что чувствует в нём настоящую заботу. Он может с ходу перечислить десятки раздражающих черт Чимина - начиная с того, что тот никогда не перестаёт говорить о своём «медике-красавчике» - но всё это меркнет на фоне доброты, которую Чимин проявляет по отношению к нему. Но на этом всё. Переведя взгляд обратно на телефон и полностью выключив звук, он хмурится, потому что всё ещё смотрит на пустой плейлист. Плейлист, который он хочет создать, но не может найти вдохновения. Список треков остаётся пустым, без названия, и, очевидно, заброшенным. Создание плейлистов не обязательно и не нужно, и он может жить без этого. Но он верит, что единственный способ показать то, что он чувствует, что он думает, какие послания хочет передать, какие секреты хочет выкрикнуть, какие отчаянные крики показать миру - это через песни. Музыка для Юнги всегда была способом избавиться от напряжения. Если ему хотелось на время уйти от реальности, ему достаточно было наушников и специально подобранного плейлиста, и все остальное отходило на второй план. Это своего рода исцеление и пища для души. Музыка - это своеобразное маленькое спасение, способ общаться, когда слова бессильны, и она всегда будет универсальным языком человечества. Для него это единственная свобода от собственных оков, пропуск из жестокой реальности. Прослушав Keshi на повторе и не придумав тему для плейлиста, Юнги решает, что на сегодня с него хватит, временно отказавшись от своего ежедневного музыкального занятия. Он кладет телефон как раз в тот момент, когда Чимин возвращается к их столику в сопровождении еще одного человека. Он поднимает бровь в молчаливом вопросе, а Чимин намеренно уклоняется от его вопросительного взгляда, предпочитая восхищаться своим парнем, который сейчас подтягивает стул прямо перед тем местом, где сидит Юнги. — Привет, хён, — приветствует Чонгук кивком, усаживая Чимина к себе на колени. Юнги смотрит в пустоту и сдерживает желание нахмуриться. Похоже, Чимин даже забыл о покупке еды, потому что вернулся с пустыми руками. Вдох. Выдох. — Пак Чимин. Твой бойфренд будет моим обедом? — бесстрастно спрашивает Юнги, и его комментарий заставляет Чонгука расхохотаться. — Фу, — бормочет тот, а потом лицо его озаряется. — Хотя, с другой стороны, не виню тебя. Слышал, я на вкус просто потрясающий. — Гуки! — ахает Чимин, шлёпая его по плечу. — Ты не можешь предлагать себя кому угодно! Только мне! Юнги издаёт какой-то сдавленный, мучительный звук в горле. Он размышляет, стоит ли ему молча собрать вещи и уйти, избегать Чимина всю неделю, забанить его в Спотифае, потому что он постоянно добавляет электронную танцевальную музыку в его плейлисты, или, может быть, он может притвориться, что два выставляющих напоказ свои чувства идиота перед ним - не что иное, как плод его воображения. Однако его отчаянные попытки избавиться от этой отвратительной парочки прерываются, когда у их столика появляется ещё один человек, балансируя на руках три подноса. На его лице была глубокая хмурая гримаса. И, чёрт возьми. Это лицо. Вдохни, напоминает себе Юнги. Выдохни. Если бы Богиня Афродита была мужчиной, то выглядела бы именно так. Сногсшибательно красив. Бах воспел бы его. Бетховен встал бы из гроба, забыв о своём упрямстве. Вивальди посвятил бы ему целый оркестр. Юнги зависает на мгновение, его зрение затуманивается розовой дымкой, хоры начинают повторяться в голове как фоновая музыка. Он потеет, в горле пересыхает, он смотрит на это воплощение Адониса перед собой. Ему следовало бы серьёзно волноваться, потому что в груди что-то икает, но он застрял в дилемме. Мужчина ослепительно красив, но что-то в нём успокаивает Юнги. Странно, его больше беспокоит то, почему его разум решил сыграть именно скрипичные концерты Вивальди - но он не жалуется - когда этот незнакомец смотрит на него и ярко улыбается. Незнакомец ставит подносы с разными мисками еды. Юнги чувствует, как его сердцебиение учащается, и это, очевидно, нехороший знак, но его это совершенно не волнует. Он знает, что учащённое сердцебиение вредно для него, но он ещё больше удивлён, обнаружив, что ему наплевать на смерть, если последнее, что он увидит перед тем как закроются глаза, будет это красивое улыбающееся лицо. Вдох. Выдох. Вдох носом, выдох ртом. Успокоить разум, расслабить сердце. — Не могу в это поверить, — настроение парня тут же меняется. Он шипит и мгновенно набрасывается на Чонгука, слегка стукая его по затылку. — Ты видишь Чимини и сразу забываешь обо мне! Ты заставил меня заплатить за еду, которую сам же заказал! Чонгук стонет, а потом виновато улыбается, утыкаясь лицом куда-то Чимину в шею. Тот автоматом обнимает его за плечи и тихо смеётся. — Прости, хён, — говорят они хором, а затем снова смотрят друг другу в глаза. Если бы это был любой другой день, Юнги уже сбежал бы. Если бы он мог перечислить вещи, которые ему не нравятся, то сцена, разворачивающаяся перед ним, была бы одной из них. Он не вуайерист и никоим образом не заинтересован в том, чтобы видеть, как парочки буквально занимаются сексом глазами. Но сегодня всё по-другому. Потому что сегодня красивый парень смотрит на него и ярко улыбается. Он мгновенно прирастает к месту, отключаясь с головы до ног. — Извини за них, — говорит тот парень. Прежде чем Юнги успевает сформулировать связную мысль, тот самый узел дискомфорта начинает беспорядочно дёргаться внутри его грудной клетки. Он пытается заглушить его успокаивающими вдохами, что, кажется, чудесным образом срабатывает, и он благодарен, что не забыл принять профилактические лекарства. Он уверен, что на его лице застыло искажённое выражение. Это могло быть неловко, но широкая улыбка парня сдувает все второстепенные мысли из его головы. Он сбежал бы от стыда (в основном потому, что его сердце ведёт себя опасно безумно), если бы не был слишком отвлечён идеальным рядом белых зубов и шармом, исходящим от незнакомца. — Эм, ничего страшного, — глупо говорит Юнги, кровь приливает к щекам. Каждый удар сердца становится всё более явным, и он молча посылает благодарность небесам за однообразный график мамы, заставляющей его принимать лекарства каждый день. — Ничего, если я сяду здесь с тобой? — спрашивает парень, и нерешительность на его лице не нравится Юнги. Зачем он спрашивает разрешения? Столовая - свободное место. — Да, ладно, — вяло отвечает он. Парень кивает и занимает пустое место рядом с ним, поскольку Чонгук и Чимин автоматически сядут рядом друг с другом, если только они не заняты флиртом и Чимин не обосновался у Чонгука на коленях вместо стула. Когда Чимин начинает издавать чмокающие звуки и мять щёки Чонгука, Юнги закрывает глаза и тихо вздыхает. Это привлекает внимание незнакомца, который слегка толкает его в бок. — Знаешь, — шепчет парень слишком близко, от него исходит слабый аромат сладкого жасмина. — Я не знаю никого в мире, кто способен терпеть их вместе. Чёрт. Даже его голос на пониженной октаве звучит как песня, и Юнги, пытаясь отвлечься от нахлынувшего на него волнения, не отвечает. Он тихо сглатывает, молча наблюдая, как парень раскладывает еду с подносов, раздавая каждую миску, приборы и напитки их законным владельцам. Юнги не совсем уверен, как реагировать, он просто смотрит на свой кацудон. Его взгляд переключается с еды на Чонгука, на Чимина, затем на незнакомца рядом с ним, который корчит рожицы парочке напротив. Лишь мгновение спустя Чонгук решает заговорить. — Я чуть не забыл, — говорит он, откашливаясь. Он наклоняется вперёд, похлопывая Чимина по бедру, чтобы тот встал. Чимин подчиняется и плюхается на пустой стул рядом с Чонгуком. Затем он указывает на нового знакомого и говорит: — Юнги-хён, это Ким Сокджин. Он пенсионер с медицинского факультета. Ким Сокджин. Юнги пробует имя на слух и повторяет его снова и снова, как мантру. Имя Сокджина означает «великое сокровище». Мгновенно лучик вдохновения пробивается сквозь затуманенные закоулки его невдохновлённого разума. Плейлист медленно формируется из разных треков, заставляя его чуть не забыть о правилах этикета в пользу того, чтобы достать телефон. — Ты, мелкий засранец, — рявкает Сокджин, бросая обёртку от своих палочек для еды в смеющегося Чонгука. — Назовёшь меня пенсионером ещё раз - и я уложу тебя спать рядом с трупом на следующих практических занятиях. — Я шучу! Боже, даже чувство юмора у тебя на пенсии, — подкалывает Чонгук, корча рожицу. Сокджин отвечает ему с той же интенсивностью. Юнги смотрит туда-сюда между ними, непривычный к шуму и гвалту, и встречается взглядом с Чимином. — Они лучшие друзья, — беззвучно говорит ему Чимин. Непонятно, почему Юнги испытывает облегчение от этого. Сокджин поворачивается к Юнги с лёгкой улыбкой, а затем протягивает руку для рукопожатия. — Я Ким Сокджин. И, пожалуйста, не верь тому, что говорит этот сопляк. — Мин Юнги. Он говорит это, уставившись на протянутую руку, не зная, стоит ли её пожимать. Но прежде чем он успевает себя остановить, он уже сжимает её в своей. Его пронизывает дрожь от крепкого, но мягкого пожатия Сокджина. А затем колючие иглы паутинистой боли всё портят, впиваясь в кожу, словно раскалённые штыри. Он отдёргивает руку, будто коснулся огня и обжёгся, мысленно матеря себя после осознания того, насколько грубым был этот жест. Сокджин вместо этого широко улыбается, не обижаясь. Юнги в полном недоумении. — Обещаю, я мыл руки перед тем, как уйти из лаборатории, — подмигивает Сокджин. Чонгук начинает давиться рамёном от смеха, выплёвывая кусочки обратно в тарелку. Чимин уже сует ему салфетки, а Чонгук всё ещё кашляет, не в силах остановиться. — О, Боже, не могу поверить, что настал тот день, когда ты встретил кого-то, на кого не действуют твои чары! — дразнит Чонгук, вытирая губы салфеткой, сминая её и бросая на поднос с остатками еды. — Кто сказал, что я больше не очаровательный? — Джин мило надувает губы, поворачиваясь к Юнги. Это плохо. Вдох. Выдох. Это просто лицо. Просто великолепное лицо. Блять. Юнги чувствует, как дыхание сбивается на каждом вдохе, воздух будто застревает в горле. Сердце стучит всё быстрее, кровь шумит в ушах. Он вспоминает тихие дыхательные упражнения, которым его учили, и пытается их применять, чтобы успокоить сердечный ритм. Он замирает, приоткрывает рот, потом снова его закрывает, не зная, что сказать, чтобы не выставить себя дураком. Но вопрос - внезапный импульс - срывается с губ прежде, чем он успевает остановиться. — Тебе нравятся плейлисты? Сокджин замирает. Юнги уверен, что это молчание означает, что он сказал что-то глупое, и теперь весь стол ждёт, когда он окончательно опозорится. Но Сокджин улыбается и кивает. Юнги замечает, как ямочки появляются в уголках его губ. Это пытка. — Нравятся. Что ты предлагаешь? — спрашивает Сокджин. — Плейлист номер один, — тихо бормочет Юнги, уставившись в еду. Он чувствует взгляд Сокджина, чувствует, что Чимин и Чонгук тоже уставились на него. От этого хочется провалиться сквозь стул. — Плейлист номер один? — Снова переспрашивает Сокджин с набитым ртом. Он сначала проглатывает, а потом добавляет: — Как мне его найти? — Нет... эээ... я его только создаю, — бормочет Юнги, отказываясь поднимать взгляд для зрительного контакта. — Я могу отправить его тебе, если хочешь? Сокджин усмехается. Юнги решается бросить на него быстрый взгляд. Он видит, как Сокджин смотрит на него с интересом. Затем тот откладывает палочки на чашу и тянется к карману, доставая оттуда телефон. Некоторое замешательство. — Может, ты... скинешь свой номер, чтобы мы могли связаться? — спрашивает Сокджин, и на его щеках появляется лёгкий румянец. — Музыка - это здорово. Мне нравятся плейлисты, — добавляет он неуверенно. — Да, конечно, я... — Юнги запинается, сам не понимая, почему так нервничает. В воздухе витает что-то, что не только связано с жиром, потом и запахами столовой. Это заставляет Юнги волноваться, а он прекрасно знает, что волнение - не лучший спутник. Чонгук озорно улыбается, приподнимает бровь и прерывает их, говоря: — Знаешь, Юнги-хён… Сокджин-хён любит слушать Лакримозу, когда оттачивает техники вскрытия. Чонгук и Чимин знали, что это произведение было конкурсной пьесой Юнги. Он не просто так это вспомнил. Юнги смотрит на Сокджина. — Ты знаешь Лакримозу Моцарта? — Ага, — кивает Сокджин, протягивая ему телефон. — Красивая композиция. Всё-таки смотреть на мёртвое тело всегда тяжело. Даже если это Джейн или Джон Доу. Да упокоятся их души. Юнги рассеянно берёт устройство, бездумно вводит свой номер и возвращает его Сокджину. Их пальцы соприкасаются, на мгновение посылая разряды электричества по всей его коже, в голове паника. Он делает вид, что всё в порядке. Четыре тысячи ударов сердца, напоминает он себе. Не больше четырёх тысяч ударов в час. Не выходить за пределы. Вдох. Выдох. — О! Победная пьеса Юнги-хёна на прошлом музыкальном конкурсе - Лакримоза! — выпаливает Чимин, который, как всегда, не знает, когда нужно заикнуться. Юнги хотел бы прокомментировать эту лишнюю информацию, хотел бы спросить, почему Чимин счёл необходимым упомянуть об этом, если бы только он не был так отвлечён Сокджином. Если бы только он не был так сосредоточен на Сокджине, открывающем пакетик острых читос. Если бы только он не был так зациклен на том, как Сокджин берет один кусочек, бросает его в рот и облизывает сырную пудру с кончиков пальцев. Внезапно дыхательных упражнений становится недостаточно. — Ты участвовал в конкурсе национального уровня? И выиграл? — Сокджин поворачивается к Юнги с широко раскрытыми, восхищёнными глазами. — Ты должен дать мне послушать, как ты играешь! Бах, Моцарт, Паганини и Вивальди - мои фавориты. Он не знает, что это за странное чувство в груди, но от него у него бегут мурашки по коже. Он уверен, что у него не приступ, потому что грудь не сдавливает. Скорее, он чувствует какое-то спокойствие, словно погружаясь в сон. Контраст с тем, как сильно его сердце бьётся рядом с Сокджином. Странно. — У тебя… отличный музыкальный вкус, — кашляет Юнги, изо всех сил стараясь говорить спокойно. — У Вивальди потрясающие концерты для скрипки. Сокджин громко хохочет. — Ты слышал это, Чон Чонгук? — дразнит он. Юнги смотрит на Сокджина, который указывает своими палочками для еды на раздражённого Чонгука. — Ты единственный, кто не любит классическую музыку за этим столом! Чимини любит! Брысь отсюда, отродье, брысь! — Эй! Ты нудный! — Чонгук злобно смотрит на Сокджина, слабо защищаясь. — Я просто ненавижу то, что она вызывает у меня чувство усталости. Ничего личного! — Это всё равно, что сказать, что она скучная, — фыркает Чимин. — Ты и мои выступления на классике тоже скучными считаешь? Поэтому всё время зеваешь в зале? — Что? Нет, не говори ернуды, — пытается выкрутиться Чонгук. Безуспешно. — Так значит, теперь я ещё и ерунду говорю? — Чимин ахает. Ссора уже начинается. Юнги уверен, что не пара была её зачинщиком. Юнги тихо усмехается, наблюдая, как ловко Сокджин увёртывается, выводя себя из конфликта. Он смотрит на Сокджина, видит, как тот откидывается на спинку стула с довольной самодовольной улыбкой на лице. — Тебе нравится наблюдать за хаосом, — говорит Юнги констатирующим тоном. Каким-то образом это предположение звучит так подходяще характеру Сокджина, и он ловит себя на улыбке. — Ах. Если ты так ставишь вопрос... — Сокджин щурится, смотря на ссорящихся влюблённых, выглядя гордым за свою маленькую работу. Чимин и Чонгук сейчас спорят о вещах, которые даже не связаны с причиной, по которой они начали ссориться. Сокджин посмеивается. — Иногда нам нужен хаос, чтобы напомнить себе, что мы живы. Хаос. Напоминание, чтобы почувствовать себя живым. Юнги размышляет над этими словами, откидываясь на спинку стула, и, делая это, задевает локтем руку Сокджина. Он замирает, дыхание перехватывает в горле, прежде чем он успевает это осознать. Еда перед ним остаётся нетронутой, и всё, на чём он может сосредоточиться - это маленькие смешки, срывающиеся с губ Сокджина, пока тот наблюдает за разворачивающейся распрей пары перед ними. До окончания обеденного времени Юнги успешно сохраняет контактную информацию Сокджина. Новый друг, думает он. Он идёт на следующую пару со странным чувством надежды и новым плейлистом в голове. Он играет с идеей основывать выбор песен на том, как он встретил Сокджина, на том, какие чувства это у него вызвало, и на том, как он ловит себя на том, что прокручивает в голове тот самый момент, когда тогдашний незнакомец - теперь знакомый - улыбнулся ему. Юнги запомнит этот день. Он запомнит, как на Сокджине была розовая рубашка с принтом фламинго, закатанные рукава с потертыми краями, и белый лабораторный халат поверх. Как его чёрная вьющаяся чёлка отбрасывала тень на миндалевидные глаза, сиявшие, как луна. И как Юнги иронично подумал, что Сокджин такой же острый, как те чипсы, что он ел за обедом. И как впервые его сердце забилось по другой причине, не ради того, чтобы просто поддерживать жизнь. Той ночью он открывает контакт Сокджина. Несколько раз стирает и перепечатывает сообщение, пока не находит тон, подходящий для первого шага.

Сегодня 21:45

Ким Сокджин? Это Мин Юнги, мы познакомились ранее. Если ты еще не спишь, можешь послушать этот плейлист, чтобы сосредоточиться на учебе или быстрее уснуть.

Прикрепленная ссылка.

Сокджин отвечает сразу, не мешкая ни минуты.

Сегодня 21:46

Спасибо, Юнги. Я обязательно послушаю его во время учебы. Не стесняйся присылать мне еще, если хочешь. Юнги нежно улыбается, прижимая телефон к груди. Он понимает, что ему приятно делиться с кем-то тем, чем он гордится, что ему нравится. Он благодарен за это. И ему хочется большего. Затем он вспоминает, что нужно проверить приложение «Здоровье». Он нажимает на иконку, прокручивает в памяти всё, что случилось в тот день, и листает вниз к своему среднесуточному пульсу. 3,780. Новый рекорд. СЕДЬМОЕ ИЮНЯ Ким Сокджин, по сути, был не просто красивым лицом. Он был гораздо большим. Встреча с ним была чем-то абсолютно новым и по-хорошему выбивающим из колеи. Но самое главное, что изменилось после того, как пути Юнги и Сокджина пересеклись - это то, как в скучную, однотонную жизнь Юнги внезапно ворвались краски. Юнги вообще не был тем, кто просто так выходит из дома или растрачивает силы на всякую ерунду. А появление Сокджина в его жизни практически свело на нет все шансы вернуться к прежней, размеренной рутине. Почти всегда он оказывался втянут в какие-то очередные затеи этого парня. И то же самое волнение происходит с Юнги в данный момент, когда он встречает Сокджина на автобусной остановке. Восемь утра, и он сопровождает Сокджина в магазин художественных принадлежностей, помогая выбрать материалы для проекта по клеточной структуре, над которым тот работал несколько недель. С Ким Сокджином цепи Юнги, его ограничения и запреты на то, что он может делать, чего не может делать и чего никогда не позволял себе делать, легко вылетают в окно. Прошли месяцы, и, когда сезон медленно менялся, менялась и глубина их отношений друг с другом. С Сокджином было легко говорить, он обладал проницательными чертами и тихой мудростью, ему было чем поделиться. Сокджин всегда был терпелив, и Юнги был чрезвычайно очарован этими качествами. Он находил Сокджина прекрасным. Сколько бы Юнги ни рылся в своих мыслях, он не мог понять, почему Сокджин выбрал проводить время именно с ним. Почему Сокджин подружился с ним больше, чем с кем-либо ещё. Он обнаружил, что Сокджин был настолько же громким, насколько и тихим. Имел тенденцию быть намеренно несносным, любил много улыбаться и смеяться. Он шутил, и даже если Юнги это отрицал, самые дурацкие каламбуры не раз заставляли его смеяться. Он понял, что за этим добродушным, ярким образом скрывается куда больше. Сокджин учится на четвёртом курсе подготовительного медицинского отделения, серьёзно погружён в науку как в обязательный предмет, чтобы поступить в медицинский университет. Сокджин обожает мармелад, читает вебтуны, как и Юнги, разрешил Юнги называть себя хёном после того, как узнал, что он старше, является огромным поклонником аниме (он много раз уговаривал Юнги посмотреть с ним фильмы Хаяо Миядзаки) и очень хорошо осознаёт свои эмоции. Ким Сокджин уверен в себе и обладает той самоуверенностью, которой Юнги мог только желать для себя. Юнги восхищался этими качествами Сокджина. Тем, как Сокджин справляется с трудными ситуациями, особенно потому, что он всё ещё способен шутить, несмотря на стрессовую нагрузку своей учёбы. Но если бы он мог сказать, что ему нравится в Сокджине больше всего, то это потому, что Сокджин любил все плейлисты и рекомендации песен, которые Юнги ему дарил. Что, за неимением лучших объяснений, всегда давало Юнги маленькие поводы для искренней радости. Чувствовать связь. Ким Сокджин для него словно солнце, выглядывающее после дождливого дня. — Это помогает мне успокоиться... — говорит Сокджин, просматривая наборы цветных карандашей на полках художественных принадлежностей в книжном магазине. Он смотрит на Юнги, затем снова начинает искать. — Знаешь, слушать Моцарта, когда я разрезаю грудную клетку? Баха, когда беру кровь? Вивальди, когда спорю с профессорами о правильном угле для точного разреза, который не вызовет кровотечение? Юнги некоторое время обдумывает эти слова, затем хмурится. — Я... понятия не имел, что классическую музыку можно использовать для подготовки к практике, хён. — Только я так делаю, — отмахивается Сокджин. — Чонгук говорит, что я странный. — Ты не странный, — улыбается Юнги. — Ты интересный - такой, какой есть. — Спасибо, Юнги-я. Ты и сам такой, — — Сокджин застенчиво улыбается, затем берёт набор цветных карандашей из 24 штук. Он смотрит на Юнги мгновение, словно что-то обдумывая, затем вздыхает. — ...в конце семестра у меня устный экзамен на подтверждение знаний. Либо я сдаю его, либо проваливаю, и всё это будет напрасно. — Ты сдашь, — говорит Юнги, ободряя его. — Ты станешь лучшим кардиоторакальным хирургом в будущем, — он кивает Сокджину. — Они не знают, что их ждёт, когда ты справишься с этим, хён. Я знаю, ты будешь очень успешным. Сокджин смущённо улыбается, его уши краснеют, а щёки розовеют. — Спасибо. Я сделаю всё возможное. Это согревает сердце Юнги. Они с Сокджином, похоже, вообще во многом похожи. Как бы сильно Юнги ни любил быть в центре внимания, выступать перед огромной толпой, которая ожидает каждой сыгранной им ноты, он всё равно знает, что такое нервничать. Он всё ещё знает чувство неуверенности в себе, нерешительности, страха. Однако, учитывая его историю болезни, он не имеет права позволять себе запутываться в негативных эмоциях. Всё из-за Болезни Сердцебиения. Типа сердечного заболевания, которым страдают только 0,001% населения мира. Оно делает носителя уязвимым к любым видам экстремальных действий или эмоций, что в конечном итоге может привести к смерти. Если носитель превышает 4 000 ударов сердца в час в сутки, он покойник. С раннего возраста, как только его семья узнала о редкой болезни, с которой он родился, они проконсультировались со всеми доступными медицинскими экспертами - от кардиологов до психиатров - о том, что они могут сделать, чтобы помочь предотвратить его внезапную смерть. Это факт, привязанный к его жизни, что в любой момент, без предупреждения, он исчезнет, как облако дыма, сдуваемое ветром. Психиатры предложили решения в плане ментальной тренировки, того, как правильно контролировать разум, эмоции и реакции на вещи. Он вспомнил, что это было связано с четырьмя отделами его мозга, отвечающими за обработку эмоций, и тем, как он может обрабатывать рефлекторные эмоции. Он узнал, что такие вещи, как счастье, печаль, страх, тревога, нервное возбуждение, гнев, сексуальные позывы и все крайности, можно контролировать. Что, в конечном счёте, мозг - это то, что отвечает за сердце, и всегда будет отвечать. Но, как бы ему ни не хотелось это признавать, его ментальная тренировка не идёт ни в какое сравнение с непредсказуемостью Ким Сокджина. Они встают в очередь, и Юнги отходит в сторону, но стоит близко к Сокджину, руки спрятаны в карманах чёрной толстовки, через плечо перекинута чёрная сумка. Он одет просто - толстовка, джинсы, кроссовки - так как было ещё относительно рано для прогулок. Юнги размышляет о том, что они с Сокджином, вероятно, подумали одеться одинаково, поскольку он впервые видел его в повседневной одежде (в отличие от его широкого ассортимента розовой, фиолетовой и небесно-голубой одежды): белая футболка с круглым вырезом, рваные синие джинсы и белые кроссовки. Кудри Сокджина невинно лежат на лбу, пока тот рассуждает о своих трудностях с поступлением в медицинский институт после окончания подготовительного отделения. — Похоже, в следующем году мне снова придётся жить в общаге с Чонгуки, — вздыхает Сокджин. — Надеюсь, он не будет слишком часто приводить Чимина домой и устраивать отвратительно громкий секс. Я сойду с ума. Юнги становится любопытно. В груди возникает незнакомая пульсация, и он уверен, что это не из-за того, что его болезнь дала о себе знать. Это странное и неприятное чувство. — Как давно ты знаешь Чонгука, хён? Очередь двигается, до кассы осталось двое человек, но кассир явно не спешит. Сокджин улыбается. — С детства. Он был таким милым тогда, всегда хотел ходить за мной, — он хмурится. — А теперь он маленький дьявол, который подшучивает надо мной, когда я в стрессе. — Друзья детства? — спрашивает Юнги, желая подтвердить. Он не понимает, почему его голос звучит как смесь безразличия и натянутости. Он водит ногой по полу, опуская взгляд. — Это мило. Очень мило. У вас есть общее прошлое. Ирония ситуации заключалась в том, что он не замечал сигналов. Он не замечает этого, не замечает, как Сокджин кусает губу, сдерживая улыбку. Он не видит того самого момента, когда Сокджину это не удаётся, прежде чем на его губах появляется усмешка, когда он отводит взгляд, чтобы уставиться на что-то другое. Они остаются в таком положении, задумавшись, очередь наконец двигается, и Сокджин оказывается у кассы, оплачивая свою покупку. Затем они молча идут рядом, и единственные звуки - это шорох их подошв по бетону, шум машин на улице и спешащие люди, желающие успеть на работу. Уже пятнадцать минут десятого утра. — У меня есть ещё один плейлист, — выпаливает Юнги, чтобы прервать тишину. Он осознаёт свои слова и издаёт смущённый звук. — Э-э. Прости. Просто скажи, когда мне можно отправить его тебе? Сокджин останавливается, сумка прочно висит на плече. Юнги знает, что Сокджин широк в плечах, но его футболка не оставляет простора для воображения. У Сокджина красивые руки. Сокджин подтянут. Он великолепен. Юнги прогоняет свои мысли и переводит взгляд обратно на лицо Сокджина, обеспокоенный возможностью быть пойманным за разглядыванием. — Можешь отправить мне его сейчас, пожалуйста? — говорит Сокджин, затем достаёт телефон из заднего кармана. Юнги изо всех сил старается не слишком пристально смотреть на дыру в джинсах, расположенную в верхней части бедра. Сокджин ловит взгляд Юнги невинным хлопаньем ресниц. — Я послушаю его в свободное время в библиотеке. Что ты создал на этот раз? — Это… вторая часть. Для тебя, — бормочет Юнги, достаёт свой телефон из сумки, разблокирует экран, открывает Спотифай, затем копирует и вставляет ссылку на плейлист в окно их диалога. Приходит уведомление, пару нажатий - и знакомая мелодия песни, которую он включил в подборку, свободно льётся из динамиков телефона Сокджина. Юнги чувствует, как у него пылают щёки, осознавая, что добавить в треклист More than words было перебором. — More than words, да? — Сокджин напевает мелодию, шепчет слова, а затем нажимает паузу. В его взгляде, обращённом к Юнги, чувствуется напряжённость. — Очень хороший выбор. Я согласен, что есть вещи, которые невозможно передать одними словами. Приятный посыл. Юнги изо всех сил старается выдержать взгляд Сокджина, его сердце бешено колотится в груди, сжимаясь и перекрывая поток воздуха из лёгких. Вдох. Выдох. Сокджин выглядит прекрасно в мягком утреннем свете, словно в ореоле - пушистые волосы чуть шевелятся от ветра, и всё, что Юнги может делать - это напоминать себе, как дышать. Вдох. Выдох. Повторить. Он не может устроить себе приступ просто из-за того, что считает кого-то красивым. Это глупо и позорно. Но его пульс учащается. Он чувствует жар и огонь, чувствует, как тиски сжимаются внутри его грудной клетки, чувствует всё слишком сильно, а затем слишком слабо. — Да. Действительно есть вещи, которые словами не передать, — он кивает, руки становятся влажными, а мысли путаются. Он нервничает по другой причине, и предыдущее смущение сменяется страхом и беспокойством. Он делает большой глоток воздуха, выпрямляется и с трудом выдавливает слова: — Прости, хён... я, э-э, пойду. Доберись в безопасности. И он уходит оттуда быстрее, чем Сокджин успевает назвать его имя, не оглядываясь, не желая видеть возможное разочарование на лице другого. Той ночью он проверил приложение «Здоровье». 3 800. 8 СЕНТЯБРЯ Лето приближалось быстрыми шагами, весна пролетела незаметно, а свежий воздух был пронзительным и бодрящим, щекоча нос. Наступила осень. Юнги провел все летние каникулы с семьёй, и хотя ему не удавалось найти общий язык с братом, он пытался, несмотря на всю тщетность своих попыток. Он до сих пор помнил слова брата, угрожающие и резкие, несмотря на мягкость его тона. Для него, судя по всему, Юнги не человек. Он, как выразился его брат, «разъедающий металл». Ты паразит нашей семьи, хён. Если бы только ты не был болен. И он всё ещё помнил это язвительное замечание, когда в отчаянной попытке не впасть в депрессию сделал для Сокджина третий плейлист. Прежде чем он успел передумать, он уже отправил плейлист. Он выругался, вспомнив, что песни были депрессивными и могли выглядеть как крик о помощи. Юнги снова вспомнил Сокджина. Его дружелюбное лицо, красивую улыбку и добрые глаза. Затем новая волна вины накрыла его, и на этот раз дело было не в его семье, не в его натянутых отношениях с братом и даже не в его болезни. А в том, как он, кажется, портит отношения с другими людьми. Прошло уже несколько месяцев с момента его последней оплошности, и он избегал Сокджина, не давая никаких объяснений. Он чувствовал себя виноватым по многим причинам, и одна из них заключалась в том, что он также избегал сообщений Сокджина, как чумы. Медицинский факультет и факультет музыки казались расположенными за много километров друг от друга, а кампус огромен. То, пересекутся ли пути Юнги и Сокджина, зависит только от выбора или случая, и пока что ему отлично удавалось избегать его. Большую часть времени на парах и на переменах, когда он находится в лекционных аудиториях недалеко от факультета Сокджина (у него биология и музыкальная психология в здании рядом с медицинскими курсами), он ставит перед собой личную задачу оставаться незаметным в коридорах, отказываясь встречаться с кем-либо взглядом. Он не задерживается слишком долго в столовой, находя своё утешение и спасение на одной из крыш кампуса. Что-то в мягком ветерке на его коже, в закрытых глазах, когда он ложится на холодный цемент, в том, что он не слышит ничего, кроме далёких разговоров внизу, всегда помогает ему успокоиться. Это форма расслабления, при которой он может чувствовать, контролировать своё сердцебиение - небольшое преимущество в контроле над своей жизнью. Особенно потому, что в последние месяцы его сердце выходило из строя и сходило с ума только тогда, когда дело касалось Сокджина. Даже просто думая о Сокджине, его сердце бесцеремонно учащается. Он думает, что он в безопасности, предоставленный сам себе, пока предмет его избегания не материализуется перед ним. — Мин Юнги! — гремит голос. Начинается хаос. Юнги буквально чуть ли не падает на месте. — Ты не отвечал на мои сообщения! — голос сердито фыркает сзади. Рука Юнги начинает растирать грудь из-за внезапной боли, и Сокджин, должно быть, заметил его страдальческое состояние, потому что он сразу же оказывается рядом с Юнги, приседая перед ним с обеспокоенным видом. — Чёрт. Ты в порядке? Прости… тебе что-то нужно? Где болит? Юнги молча качает головой, пытается улыбнуться, но выходит криво. Он вдыхает через нос, пытаясь скрыть, как сильно сдавило грудь, потом делает слабый жест рукой, отмахиваясь от Сокджина. — Нормально. Просто замечательно, — ворчит он, заставляя Сокджина нахмуриться. — Почему у тебя такой вид, будто ты только что марафон пробежал? — спрашивает Сокджин, хмуря брови. Теперь он сидит, скрестив ноги, рядом с Юнги. Юнги приподнимает бровь, игнорируя вопрос. Вместо этого он отвечает Сокджину другим вопросом. — Кто сказал, что тебе можно здесь сидеть? — Ты владеешь зданием? — фыркает Сокджин. — Это демократическая страна, Юнги-я. — Что? Это не имеет никакого отношения к... — Имеет, если я так говорю. Юнги усмехается. — Как хочешь. Между ними повисает тишина, прежде чем Сокджин тяжело вздыхает. Юнги не двигается и не решается открыть рот. Он ждёт, оценивая, не та ли это ситуация, когда ему нужно бежать, но рука Сокджина, лежащая на колене Юнги, предотвращает его реакцию «бей или беги». — Я послушал плейлист, — бормочет Сокджин после нескольких мгновений тишины, заставляя Юнги внутренне застонать. Твою мать, думает он. — Да... Прости за это, — вздыхает Юнги. — Слушай, можешь проигнорировать его. Это жалко. Я не хотел отправлять его тебе на каникулах. — Эй. Прекрати, — Сокджин пронзает его строгим взглядом. — Не корми меня этой чушью. Ты сбежал от меня, отказывался разговаривать со мной неделями, полностью отключился, и вдруг я получаю от тебя плейлист... и ты... ты звучал так, будто тебе нужна помощь, а теперь говоришь мне его проигнорировать? Сокджин тяжело дышит, его щёки раскраснелись, он явно взволнован. Он сглатывает, отводит взгляд и закрывает лицо рукой. — Прости, я просто волновался за тебя. Юнги таращится, рот открывается, затем закрывается, прежде чем он снова сжимает его. Они остаются в таком положении, тихо оценивая друг друга, прежде чем Сокджин сдаётся. — Слушай, если что-то не так, что-то тебя беспокоит, может, я смогу помочь... — Ничего, — перебивает его Юнги. — Юнги, — предупреждает его Сокджин. Юнги сжимается. Ему не нравится строгий голос, исходящий из уст Сокджина, это кажется невероятно неуместным. Но голос другого смягчается, его рука снова находит путь к колену Юнги, обтянутому джинсой, и слегка сжимает его. — Я не смогу тебе помочь, если ты мне ничего не скажешь. Юнги заставляет себя успокоиться, потому что он начинает раздражаться. Он чувствует, как его пульс учащается, и он не собирается снова убегать от Сокджина. Но, несмотря на то, что его грудь кричит ему избегать любых разговоров, которые могут спровоцировать очередной приступ, он сам копает себе могилу. Дыхательные упражнения, напоминает он себе. Вдох. Выдох. Плавно носом и плавно ртом. — Я всё испортил? — начинает он, колеблясь. — Между нами, я имею в виду. Сокджин долго и пристально смотрит на него, прежде чем маленькая улыбка, которая в конце концов перерастает в широкую усмешку, изгибает его губы. Юнги может только смотреть с обожанием. — Боже. Ты такой глупый, — Сокджин делает паузу, кусая нижнюю губу. — Я сегодня прогулял практикум по биологии, чтобы найти тебя, — продолжает он, затем застенчиво смеётся. — Если это не является явным указанием на то, что ты ничего не испортил, то я не знаю, что ещё тебе сказать. Красота никогда не была столь очевидной, пока не омыла кого-то богатым свечением. Сокджин сиял, и Юнги поражался тому, как возможно, чтобы такой человек, как Сокджин, свободно существовал, ходил вокруг, позволяя людям бесплатно видеть его внутреннюю и внешнюю привлекательность. Он ещё более очарователен, чем тщательно аранжированный нотный лист, более привлекателен, чем самый грандиозный оркестр. — Ты такой красивый, хён, — говорит Юнги, и удивлён, что не заикнулся. — Ты заставляешь меня чувствовать, будто я краду произведение искусства из музея. Сокджин издаёт сдавленный звук, теряя самообладание. Он смущается, бормоча слова, которых Юнги даже не разбирает. Он бросает на Юнги лёгкий хмурый взгляд. — Замолчи. С каких пор ты такой милый? Кто тебе разрешил быть таким? Вдох. Выдох. Улыбка. — А правда теперь считается чем-то запретным? — поддразнивает Юнги. Сокджин заливается румянцем. Пульс Юнги резко учащается. Эта ситуация - Сокджин с ним на крыше, всё это - заставляет сердце Юнги биться чаще, и он рассеянно тянется к груди, потому что это нехорошо. Сокджин - это хорошо, но его учащённое сердцебиение рядом с Сокджином - это нехорошо. Совсем нет. И впервые ему больно. Ему больно от настоящей боли. Он не хочет быть «разъедающимся металлом». Он хочет быть способным справиться с последствиями, если он возбудится, быть способным чувствовать нормальный поток эмоций, быть способным парить на каждой вершине, не рискуя при этом своей жизнью. Юнги хочет быть нормальным. Он отчаянно хочет быть нормальным. И это больно. Это больно, потому что он знает, что это будет так хорошо. Это будет сладко. Это будет полноценно. Но он не может. У него никогда не было возможности быть таким. Небеса уже давно вынесли ему приговор. Он пытается забаррикадировать приближающийся приступ, пытается направить всю свою энергию на то, чтобы заставить сердце биться медленнее, хотя это невозможно, но он пытается. Дыхательные упражнения, ментальные тренировки — всё насмарку. Но он всё равно пытается. Ради Сокджина. Потому что Юнги хочет чувствовать то, что его болезнь пытается от него скрыть. Он хочет чувствовать всё, что жизнь может предложить, хочет упиваться тем, как кровь приливает к щекам, когда он взволнован или нервничает, хочет утонуть в том, как его эмоции выходят из-под контроля, он хочет чувствовать. Он хочет схватить всё. Но он не может. Он знает, что не может. И это больно. В груди тупая боль, и он крепче сжимает край своей толстовки, чтобы иметь хоть какую-то опору, чтобы оставаться в реальности. — То есть… — он начинает и прочищает горло, голос подскакивает на полтона. — Ты и я? Так ведь? — Может быть... — Сокджин облизывает губы. Он смотрит в глаза Юнги, затем его взгляд опускается к его губам, а затем снова поднимается. — Мы можем попробовать... нет ничего плохого, правда? В том, чтобы попробовать. — Ты и я? Мы? — Юнги старается не звучать надеющимся, но у него не получается. Его сердцебиение быстро учащается, и он не уверен, превысил ли уже лимит. Он принял подавляющие препараты ранее, и знает, что это поможет регулировать, но он больше ни в чём не уверен, особенно тогда, когда Сокджин наклоняется всё ближе и ближе к нему, пока их лбы не соприкасаются. Как тот, кто вырос, заставляя себя сохранять нейтралитет в вопросах, касающихся его эмоций, у него не было многого «в первый раз». Он не помнит, чтобы был слишком счастлив или взволнован чем-либо. У него не было первого раза, когда он выигрывал спортивный день со своей семьёй, не было первого раза, когда он поднимал руку, чтобы ответить на уроке, и отвечал правильно, не было первой драки с мальчишками его возраста, потому что это было опасно, у него даже не было шанса испытать другие формы любви, кроме той, что он получил от родителей. Влюбиться было тем, с чем он не был знаком. Он не знал, каково это. Но, каким-то образом, Сокджин, смотрящий на него с надеждой с надутыми губами, словно умоляя его поцеловать, обрисовал то, какой может быть любовь. Сокджин, дышащий рядом, тёплый и находящийся на расстоянии вытянутой руки, создал образ того, что такое любовь. Сокджин, трущий своими ладонями по коленям Юнги, заставляет его чувствовать головокружение, логические рассуждения рассеиваются, как тонкий дым в ясный день. Он не спрашивает и не колеблется. Он берёт лицо Сокджина в свои ладони и прижимается своими губами к его. Это неловко. Это его первый поцелуй с кем-либо. Но он пытается. Он пытается уловить и взять то, что может, просто желая почувствовать тепло и мягкость губ Сокджина своими. Это беспорядочно, но ощущается правильным. Ощущается как тысяча искр, вспыхивающих внутри. Он чувствует себя живым. Распускающимся. Растущим. Существующим. Сокджин издаёт довольный звук, затем поднимает руку, кладёт её на плечо Юнги и двигает губами в такт тому, как Юнги его целует. Они отрываются друг от друга через несколько секунд, тяжело дыша и пребывая в блаженном угаре. Первым заговорил Сокджин: — Ты мне нравишься, Юнги-я. Будешь встречаться со мной? — Да, — кивает Юнги, едва не теряя сознание. — И ты со мной, хён. Я… э… я тоже хочу. Ты мне нравишься. Очень сильно. Сердце бьётся в бешеном ритме, он не уверен, не превысил ли порог. Но ему всё равно. Он чувствует себя счастливым. По-настоящему счастливым. Самым счастливым за всю свою жизнь. Так произошел первый поцелуй Юнги. На пустой крыше, сидя на грязном бетоне, под осенним холодком, ласкающим их кожу. Это было потрясающе. Ничего грандиозного или вычурного. Ничего громкого или привлекающего внимание. Это было тихо, спокойно и уединенно, с небом в качестве свидетеля и крышей в качестве уютного пристанища. Это все, о чем Юнги мог только мечтать, и все, чего он мог только желать. Он не хотел ничего другого. Он хотел только Сокджина, и ничего больше. В тот вечер он отправляет Сокджину четвёртый плейлист. Приложение фиксирует новый рекорд. 3 999. 7 НОЯБРЯ Встречаться с Ким Сокджином для Мин Юнги было что-то вроде череды первых разов. Когда они находятся на территории кампуса, они держатся за руки без всякой причины. Просто потому, что им так хочется. Он навещает Сокджина на медицинском факультете, и они обедают вместе. С тех пор, как они начали встречаться в сентябре того года, его дни наполнены не чем иным, как легкой эйфорией. Он стал более жизнерадостным, сияет, и каждый день чувствует себя на седьмом небе от счастья. Есть определенный кайф в том, чтобы жить на грани. Сокджин - внимательный парень. Но он также громкий. Ему нравится хвастаться перед всеми - Юнги не устает это подчеркивать - что он встречается с музыкальным вундеркиндом, выигравшим национальный музыкальный конкурс. Это полная противоположность обычному характеру Юнги, но он не жалуется. Он все еще учится. Они провели свое первое свидание, поедая хот-доги, горячие рыбные котлеты, обмакнутые в суп на основе красного перца, курицу в соевом соусе и литр газировки, которую они разделили между собой. Они поехали в автокинотеатр, где Юнги припарковал свою старую выцветшую черную Toyota Hilux в самом конце (они едва могли видеть экран), а затем устроил заднюю часть пикапа с помощью одеял и подушек. Они так и не посмотрели фильм. Они просто целовались все время, пока не начались титры. Любить Сокджина было просто, хотя Юнги думал, что в его случае это будет сложно. Несмотря на всю громкость, с которой Сокджин выражал, как сильно он любит Юнги, он никогда не просил ничего взамен, что давало Юнги свободу исследовать свой собственный язык любви. Юнги постоянно следил за своим пульсом на протяжении всех отношений с Сокджином, и он удивлён, что может поддерживать свои дневные показатели на уровне 3 995 каждый раз. Это плохо, он знает, потому что это невероятно много по сравнению с его прошлыми показателями, которые колебались в пределах 3 500‑3 700, но это нормально. Это нормально, потому что его счастье маскировало чувство опасности. Он понимает, что способен любить, и что его тоже могут любить, за то немногое, что он может дать. Он думал, что любить будет непросто, но любить Сокджина для него было легко. Большую часть времени, начиная с октября после праздников Чхусок, Юнги делал всё возможное для своего любимого. Он ненавязчив, но всегда следит за тем, чтобы Сокджин знал, что он заботится о нём. Он следит за тем, чтобы покрывать потребности Сокджина, какими бы маленькими они ни были. Кофе каждое утро? Есть. Сокджину нужна помощь с рецензированием клинического случая? Юнги сделает это. «Доброе утро» в паре с «Я тебя люблю, береги себя», когда их расписания не совпадают? Есть. «Спокойной ночи», при этом Юнги напевает песни в телефон, ожидая, пока Сокджин заснёт на другом конце провода? Есть. Однажды он даже удивил свою мать, сказав ей, что хочет приготовить еду после долгого перерыва, когда он не подходил к кухне, потому что хочет сделать для Сокджина что-то, что не было куплено в магазине. — Ты уверен, Юнги-я? — спрашивает его мама, Мин Сольми. — Я могу помочь. Не хочу, чтобы ты переутомлялся... — Спасибо, мам, — ответил он и поцеловал её в щеку. — Ты так много помогала мне с самого моего рождения. Я сам справлюсь. — Ты стал счастливее, — с улыбкой заметила Сольми. — Что-то хорошее происходит в универе? Юнги только хмыкнул, готовя ингредиенты. — Может быть. А может, и нет. Кто знает? Он действительно был счастливее. Если кофе не было доступно в те моменты, когда их расписания на день совпадали, Юнги всегда приходил на тридцать минут раньше, чтобы вручить Сокджину бумажный пакет с овсяными хлопьями на завтрак, кусочками фруктов и холодной бутылкой свежевыжатого фруктового сока. Сокджин целовал его, не стесняясь тех, кто мог их видеть, и говорил: «я люблю тебя, мой Юнги», прежде чем его прогоняли, чтобы он мог вернуться в своё здание без опоздания на пару. Юнги понимает, что ему нравится, когда Сокджин называет его «мой Юнги». Это согревает его сердце, заставляет забыть, как дышать. Пока на заднем плане играет песня better days, Юнги снова проверяет приложение «Здоровье». 3 998. У него действительно были лучшие дни. Но даже если так, Юнги нравится думать, что дни, проведённые с Сокджином, были самыми лучшими. Он передаёт это чувство через плейлист номер пять, отправляя Джину ссылку на него с подписью: «Спокойной ночи, хёни. Ты моя единственная и неповторимая розовая луна.» 16 ДЕКАБРЯ Второй семестр начался уже давно, и всё это время Юнги чувствовал себя так, будто плывёт против течения. Зима не уходила, всё ещё было холодно, и воздух стал сухим. Юнги сидел, ждал, пока у Сокджина закончатся пары, и думал - как быстро меняются сезоны, им вообще плевать на всё. Увидев, как Джин выходит из корпуса - усталый и сонный - он встал и пошёл к нему с двумя чашками горячего шоколада в руках. — Привет, — улыбается, с красным от холода носом. — Подумал, тебе нужно немного подзарядки. Сокджин смотрит на него широко, с нежностью, берёт чашку, целует Юнги в щёку и шепчет: — Спасибо. Не знаю, что бы я без тебя делал. — Ты отлично справляешься, — говорит Юнги, переплетая пальцы с его. — Ты для меня всегда лучший. — Как же мне так повезло с тобой? — смеётся Джин, сжимая его руку. — Ты и для меня лучший, Юнги-я. Мой Юнги. Юнги обожает это слышать: мой Юнги. Обожает голос Джина, когда тот это говорит. Ему становится так хорошо, что трудно дышать. Он напоминает себе: дыши. Очисти голову. Успокойся. Но стоит взглянуть на Сокджина - и всё, он снова на нуле. Грудь сжимается, сердце скручивается, будто его лепят из дешёвого пластилина. Да ну нафиг это дыхание. Танго всегда на двоих. Это про доверие, про прикосновения, про объятия. Это как метафора для отношений. И Юнги с Джином танцуют в этом танго уже так долго, так сильно, что Юнги уже не знает, где он заканчивается, а где начинается. Всё крутится вокруг Сокджина. И он надеется, что и Сокджин - вокруг него. Но с тех пор Чимин не перестает его дразнить. — Ты влип еще больше, чем я! — поёт он. — Юнги-хён - взбитее взбитых сливок! — Заткнись, Чимин-а, я тебе клянусь… — шипит Юнги. — Нас кто-нибудь услышит! — Да все и так знают, что ты с ним встречаешься! — отмахивается Чимин. — Кроме тётки из столовой, — парирует Юнги. — Если бы я знал, что ты и Сокджин-хён в итоге будете вместе, я бы вас раньше познакомил! — хохочет Чимин. Юнги и забывает, что Чонгук тоже стоит в очереди за едой. Сокджин не смог прийти - у него встреча с преподавателем. Чонгук молчит. Вообще. Но Юнги замечает, что с самого начала отношений с Джином тот стал как-то особенно внимательно на него смотреть. Как хищная птица. Не то чтобы это напрягало, но всё же странно. Юнги не привык к такому взгляду. Их маленькая компания обедает вместе, когда получается. Чимин назвал их «весёлой обеденной тусовкой» - дико стремно звучит, но всем плевать. Юнги в последнее время вообще не думает, где и зачем он проявляет чувства. Ему просто... хорошо. Когда Чимин отошёл за соком, Чонгук вдруг заговорил: — Только не делай ему больно. Юнги замирает, медленно пережёвывает еду. Сердце сразу в тиски. Дыши. Просто дыши. — С чего вдруг? — поднимает бровь, пытаясь говорить уверенно. — Я серьёзно, — говорит Чонгук сквозь зубы. — Ты у него первый. Он ни с кем не встречался с начала учёбы. Ему не нужны мимолетные интрижки. Ему не нужно разбитое сердце. Ему нужно закончить предмед и поступить в медицинский. Дыши, снова напоминает себе Юнги. — Господи. Только из-за этого? — откидывается он назад, кладёт палочки. Усмехается. — Не переживай. Скорее я сдохну, чем он пострадает. — Что ты имеешь в виду? — хмурится Чонгук. — Кто знает, — пожимает плечами Юнги. Чимин возвращается буквально через секунду после этого разговора. Замечает, что воздух вокруг натянутый. — Что такое? Я что-то пропустил? — Ничего, — бормочет Чонгук. — Что купил? Юнги ловит взгляд Чонгука - тяжёлый, прямой. Он не врал. Он не собирается причинять Сокджину боль. Скорее уж сам умрёт. Потому что если вдруг Сокджин пострадает из-за него - это будет боль на уровне смерти. А смерть для Юнги - это давняя знакомая. Он даже не решается снова открыть приложение. Но тревожность берёт верх, и он отправляет Сокджину плейлист номер шесть. Он ведь и правда просто трус. ПЯТОЕ ЯНВАРЯ Январь выдался каким-то влажным. И сухо, и сыро, и холодно одновременно - в общем, полный бардак, хотя всё ещё зима. До марта рукой подать, потом начнётся второй семестр. Но для старшекурсников вроде Юнги прошёл уже целый учебный год. А там и до выпуска рукой подать - всего-то пару недель. После пары Юнги вызвал к себе декан. Попросил сыграть Лакримозу - ту самую пьесу, с которой он выиграл конкурс - на открытии школьного фестиваля ко Дню святого Валентина. Мол, раз он национальный чемпион, то должен делиться талантом и вдохновлять. И к тому же это отличный шанс засветиться и получить предложения по стажировке за границей. Юнги сам не был уверен, что когда-нибудь дойдёт до такого, но вот же он - живой пример. От него требовалось всего-то два часа в день - попрактиковаться и выступить. Без скрипки. Только он и рояль. Ирония в том, что он и учил эту вещь без скрипки. Только с фортепиано. В подростковом возрасте. В самый депрессивный период. Лакримоза - это как его личный крик. Безмолвная молитва, которая так и осталась неуслышанной. И теперь каждый день по два часа в одиночестве означали, что он будет реже видеть Сокджина. И, как бы это глупо ни звучало, от этого у него сжимается сердце. Они ведь не так давно начали встречаться. Но он уже не может насытиться. Хочет больше. Больше Сокджина. Больше времени рядом. Больше его. Раньше он думал, что не способен на жадность. Что у него просто нет на это ресурсов. Но теперь... он хочет. И это не про деньги, не про славу, не про какой-то успех. Он просто хочет Сокджина. И именно это его пугает. Пугает, насколько сильно он чувствует. Насколько глубоко его это затягивает. Эйфория пока ещё не рассеялась, но потихоньку с неё сдувает пыльцу, и Юнги видит, что под ней скрывается. Даже дыхательные практики больше не помогают. Он начал пить таблетки в два раза чаще - в надежде, что если удвоить дозу, то и эффект ускорится. Но нет. С момента, как он начал встречаться с Сокджином, его сердечный ритм стабильно держится на уровне 3995+. Это перебор. Даже для него. Поэтому он никому об этом не говорит. Он научился жить с этим, научился контролировать себя, заглушать чувства... но теперь всё сыплется. Он решил, что, может, музыка поможет привести мысли в порядок. После учёбы он сразу пошёл в музыкальный класс - с папкой, где хранились ноты пьесы. Зашёл, включил свет, и, увидев стоящий посреди комнаты рояль, немного успокоился. Кожаная скамейка чистая, солнечные лучи скользят по стенам. Уютно. Юнги провёл пальцами по корпусу рояля, открыл крышку, поставил ноты и сел. Приподнял крышку клавиатуры и, не глядя в ноты, начал играть - пальцы сами знали путь. Игра шла идеально... до того самого момента, когда с другого конца комнаты раздался хруст - кто-то жевал. Юнги вздрогнул. А потом услышал знакомый голос. — Прости, Юнги, — виновато сказал Сокджин, выходя из тени с пакетом чипсов в руках и неловкой улыбкой. — Чимин сказал, что ты будешь репетировать Лакримозу, вот я и... Юнги закрыл крышку клавиатуры и повернулся к нему. — Ты вообще в курсе, что с едой сюда нельзя? — он кивнул на чипсы. Сокджин замер, а потом быстро спрятал пакет за спину. — Ну, давай сделаем вид, что ты ничего не видел? — Уже поздно, хён. — Юнги усмехнулся. — Я всё видел. Они оба засмеялись. Смех эхом разнёсся по комнате. И смеялись они потом ещё минуту, потому что эхо звучало забавно. Юнги обнял Сокджина за талию, прижал его к себе и уткнулся лицом в его живот. Сокджин аккуратно поставил чипсы на крышку рояля, обнял Юнги за плечи и начал перебирать пальцами его волосы. Тот глубже уткнулся в его мягкий свитер, вдыхая запах жасмина вперемешку с санитайзером. Он притянул Сокджина к себе, пока тот не устроился у него на коленях. Их тела тесно прижались друг к другу. Тепло. Надёжно. — Ты чего такой? — прошептал Сокджин, устроившись удобнее. Юнги только промычал, зарываясь в него и стараясь просто... дышать. Только дышать. Сокджин взял его лицо в ладони, заставляя посмотреть ему в глаза. — Юнги, что случилось? Он хотел сказать «ничего», правда. Но вместо этого вырвалось: — А что бы ты сделал, если бы узнал, что твои дни на земле сочтены? Сокджин замер. Юнги приготовился к смеху, к подколу. Но ничего такого не было. Вместо этого Сокджин поцеловал его - долго, мягко, чуть прикусывая нижнюю губу. Отстранился с довольной ухмылкой. А Юнги был в шоке. Он будто взлетел в небо и забыл, где находится. — Я бы провёл их с тем, кого люблю, — ответил Сокджин. Юнги осмелился спросить: — И кто это? Он нежно провёл пальцем по щеке Сокджина, тот наклонился ближе, прижавшись к его руке. — А ты как думаешь? Ну давай, угадай. — Я не хочу гадать, — фыркнул Юнги. — А вдруг у тебя целый список? — Глупый. — Сокджин улыбнулся. — Это ты. Юнги затаил дыхание. — Что? — Я люблю тебя, Юнги, — прошептал он, глаза светились не от смеха, а от чего-то более глубокого. Юнги будто растаял. Он забыл обо всём. Даже о бешеном пульсе. Даже о том, что дышать сложно. Плевать. Плевать на дыхание. На спокойствие. На всё. — Я тебя тоже люблю. Блять, хён. Серьёзно. Очень. Губы дрожали, глаза защипало. А потом - поцелуй. Настоящий. Захватывающий. И всё было бы идеально, если бы не то чувство в груди. Тот самый груз, который душил его всё это время. Потому что с самого начала - с первой встречи, с первых чувств, с начала их отношений - Юнги прятал от Сокджина огромную правду. И от этого он чувствовал, как всё внутри выворачивается наизнанку. Он отправил Сокджину плейлист номер семь с сообщением: «я никогда, никогда тебя не забуду». 3 999. Почти. ЧЕТЫРНАДЦАТОЕ ФЕВРАЛЯ Аплодисменты. Поклон. Уйти со сцены. Конец выступления. Юнги вытирает капельки пота со лба и включает In My Dreams от REO Speedwagon, переодеваясь в гримёрке после выступления. Он стягивает с себя сценический костюм, возвращая пиджак, одолженный у университетского театрального клуба - спасибо Чимину. Вдох. Выдох. Юнги направляется к Сокджину, который ждёт его на университетской ярмарке. Из всех слов в мире, слово на «л» до сих пор остаётся для Юнги самым пугающим и непонятным. Потому что за ним всегда что-то стоит. Он читал однажды в книге: стоит только сказать это слово - и пути назад нет, маски спадают, всё становится по-настоящему. Это слово делает людей уязвимыми. Как будто прочные струны вдруг теряют натяжение. Как будто сталь начинает ржаветь. Наверное, именно поэтому он больше и не повторял этого - не говорил «люблю» Сокджину ни разу с того самого момента в музыкальном классе. Каждый раз, когда Сокджин говорит это ему, Юнги смущается. Каждый раз, когда он читает, слышит, получает эти слова от Сокджина - в груди что-то сжимается, становится тесно, и от этого хочется сбежать. Он не любит быть нелогичным. А его логика в том, что любовь - это не просто слово. Он уже сказал, как сильно любит Сокджина - в треках, которые подбирал для него. Этого, по идее, должно хватить. Любовь бывает разной. Любовь - это язык, понятный всем. И к Юнги она пришла в виде аромата жасмина, рубашек с розовыми фламинго, волнистых волос и лабораторного халата. Он думает об этом, пока идёт по университетской ярмарке, с интересом озираясь по сторонам. Организатор фестиваля - факультет Сокджина. Медики - вечно уставшие и живущие на кофе - устроили целый праздник: от диких идей вроде метания скальпелей вместо дротиков, шариков из перчаток, проверки давления после силовых игр, до стандартных ларьков с сахарной ватой, жирной едой, выиграй-приз и бинго с медицинским уклоном. Юнги поражён тому, что университету хватило бюджета даже на аренду карусели. С ума сойти. После выступления он сразу направился к палатке класса Сокджина, которая находилась в секции, посвящённой исключительно валентинкам и романтике. Сокджина несложно найти. Для Юнги он всегда выделяется в толпе - красивый, сияющий, невольно приковывающий взгляд. Он замечает, как Сокджин и Чонгук дурачатся, дерутся надувными шприцами, и замирает, просто наблюдая. Улыбка Сокджина... чертовски заразительная. Но тут его замечает Чонгук. Он толкает Сокджина локтем, тот оборачивается, находит взглядом Юнги в толпе и машет ему, приглашая подойти. Если бы это был фильм, в этот момент где-то на фоне точно бы заиграла Nothing’s Gonna Stop Us Now. Юнги подошёл бы, обнял Сокджина за талию, притянул к себе, поцеловал на глазах у всех, не заботясь ни о чём. Но жизнь - не фильм. Поэтому он просто идёт к палатке Сокджина, выглядя максимально уставшим: белая рубашка наполовину выпущена, галстук ослаблен, чёрные брюки, стоптанные кожаные туфли. И всё это на фоне пёстрого безумия красного, розового, фиолетового и оранжевого. — Юнги, — Сокджин встречает его сдержанно, слегка сжав руку, но держа дистанцию. — Ты пришёл. — Прости, задержался. Выступление немного затянулось, — бормочет Юнги, озираясь. Видит, что палатка Сокджина называется «крикни о любви». — Всё нормально, — Сокджин кивает и делает шаг назад, увеличивая расстояние между ними. Юнги замечает это и хмурится. Но прежде чем он успевает что-то сказать, Сокджин уже возвращается к палатке. Что-то с ним не так. — Эй! Сокджин, твой парень-гений уже здесь! — Пусть пройдёт наш челлендж! — Пусть громко признается тебе в любви! — Платишь всего 3000 вон - и просто кричишь с крыши соседнего здания! Эти выкрики из палатки только усугубляют ситуацию. Юнги неловко ёрзает. Он давно забыл, насколько Сокджин популярен и общителен - потому что рядом с ним он был другим: спокойным, тихим, своим. Но теперь снова напоминает себе, что весь курс знает об их отношениях. И это бесит. Его раздражает необходимость что-то доказывать. Всем. Тем, кто вообще не должен вмешиваться в их с Сокджином историю. Он смотрит на Сокджина - тот отводит взгляд, позволяет толпе подначивать. Почему он молчит? Почему не смотрит на него? Почему Чонгук хмурится? Почему все орут, будто ждут шоу? В голове у Юнги - шум. Он чувствует, как подступает приступ. Давление. Тепло. Вибрация в груди. Каждый взгляд будто впивается в кожу. Все глаза направлены на него. Он едва дышит. Руки дрожат. Ноги ватные. Тело покрывается холодным потом. Но никто же не знает. Никто не понимает, что крик - это триггер. Что громкие эмоции, вываленные наружу, могут буквально его убить. — Ты можешь отказаться, — говорит Сокджин, но в голосе слышна нотка разочарования. Юнги зажмуривает глаза. Он не может дышать. Чёрт. Вдох. Выдох. — Нет, не позволяй ему отказаться, хёни, — вмешивается Чонгук. В голосе - подозрение. — Я вообще ни разу не видел, чтобы он хоть как-то показывал, что любит тебя, когда вы вместе. — Гуки, это не так... — пытается возразить Сокджин. Юнги цепляется за собственное сердцебиение. — Серьёзно? Он даже не выглядит твоим парнем. Сомневаюсь, что ему вообще приятно, когда его так называют при всех. — Я же просил, хватит! — шипит Сокджин. Юнги стискивает кулаки. Ему становится всё хуже. Дыхание прерывистое. Становится тяжело. Почти невозможно. — Я не собираюсь молчать, хён. Он должен знать, что ты переживаешь. Сколько раз ты приходил ко мне, потому что боялся сказать это ему? — Оу, отличная идея, Чон! — Парень Сокджина-сонбэ так себя ведёт, будто не хочет им быть? — Я их вообще никогда вместе не видел. — Это парень Сокджина? — Интересно. Если ты кого-то любишь, не должно быть никакого колебания. Юнги колеблется не потому, что не любит Сокджина. А потому, что чувствует давление. Потому что люди, не имеющие никакого отношения к ним с Сокджином, хотят, чтобы он доказал что-то, что должно существовать только между ними. — Почему он колеблется? — Может, ему просто неловко? — А может, он на самом деле не любит Сокджина? Заткнитесь нахуй, говорит он про себя, но губы сжаты в тонкую линию, и изо рта не выходит ни звука. Он чувствует, как тело становится невесомым, липким, как будто кожа ему не принадлежит. Ему неуютно даже в себе самом. — Тебе не обязательно это делать, Юнги, — говорит Сокджин среди гула и разговоров. Но в его голосе - обида, как будто Юнги его чем-то задел. Словно он хочет сказать больше, но сдерживается. — Что ты хочешь, чтобы я сделал, хён? — шепчет Юнги. Перед глазами плывёт, и всё, на чём он может сосредоточиться - Сокджин. Юнги замирает. На лице Сокджина - сомнение. Юнги сожалеет, что вообще посмотрел на него. Это почему-то ломает ему сердце. Вдох. Выдох. — Я не сомневаюсь в твоих чувствах… — начинает Сокджин. — Он сомневается, — добавляет Чонгук. — Ради всего святого - заткнись ты уже! — огрызается Сокджин. — Ты сомневаешься во мне? — голос Юнги звучит хрипло, как рана. — Нет. Конечно, нет… — Он сам мне вчера сказал, что не уверен, действительно ли ты его любишь… — Чонгук! Заткнись! — Нет, хён! Ему нужно знать, чего ты боишься! Сколько раз ты говорил мне, что не можешь поговорить с ним об этом? Вокруг них начинают собираться студенты, их ссора превращается в представление, зрители уже образовали круг. Вдох. Выдох. Вдох через нос, выдох через рот. Успокойся. Спокойно. Спокойно. Спокойно… — Не нужно было говорить это вслух! — голос Сокджина повышается. — А как вы вообще встречаетесь, если ты не можешь ему доверять в такой пустяковой вещи? — язвит Чонгук. Юнги дрожит, пытается сфокусироваться на Сокджине, но всё плывёт перед глазами. Он выдавливает сквозь зубы: — Ты мне не доверяешь? — Доверяю! Поверь мне! Юнги-я, не слушай, что он говорит… — Да просто скажи ему, хён! Если хочешь что-то изменить - скажи! — Скажи мне что? — голос Юнги дрожит, губы подрагивают. — Что мне ещё нужно услышать, кроме всего этого? Вдох. — Здесь не место… — Ты сомневаешься во мне? — спрашивает Юнги. И он сам удивлён, как чётко и ясно прозвучал его голос, совсем не дрожащий. Дыши. Сокджин вскидывает руки в воздух, потом начинает размахивать ими, как безумный. — Блять, ладно! Хорошо! Я не сомневаюсь в тебе, ясно?! — почти кричит он. — Но я тоже хочу иногда чувствовать, что мои чувства важны! И может, да, я и правда хочу, чтобы ты крикнул на весь мир, что любишь меня, чтобы я почувствовал себя спокойно! Юнги не знает, нарочно он кричит или нет, но толпа реагирует бурно - все ахают, перешёптываются, таращатся. — Они что, ссорятся? Парочка, типа? — На День Святого Валентина? Фу, жалко. — У Сокджина парень какой-то слабак. — Я… — Юнги с трудом выдавливает слова. — Я не могу это сделать. Тишина. Первым не выдерживает Чонгук - фыркает, потом разражается громким, издевательским смехом. — Серьёзно? — он смотрит на Юнги с презрением. — Тогда ты не заслуживаешь Сокджина-хёна. Без обид. — Чонгук... — начинает Сокджин. — Не вздумай его защищать, после того как он сказал, что не может признаться тебе в любви! Это же элементарно! — шипит Чонгук. — Прости, Юнги. Это… — голос Сокджина гневный, усталый, полон разочарования. Он говорит, как будто в это вложено слишком много. И всё это - направлено прямо в Юнги. Юнги поднимает руку и вжимает в грудь, дышит неровно, с трудом, словно каждый вдох - боль. Вдох. Вдох. Вдох. Вдох. Тело само включает защитный режим. — Прости, хён, — шепчет Юнги. Где-то сбоку Чонгук издаёт недоверительный всхлип, а Сокджин его одёргивает. Юнги закрывает глаза и начинает выбираться из круга зрителей. Он пробирается сквозь них, пошатываясь, уши звенят, дышать тяжело. Он знает, что это такое. Это паническая атака. Болит левая рука. Челюсть. Спина. Живот. Всё болит. Его мутит. Пот льёт градом. Он даже не знает, куда идёт, просто несётся вперёд, едва держась на ногах, стараясь хоть как-то контролировать дыхание. Он не понимает, где оказался, но хватает за первую попавшуюся дверь. Это одиночный туалет. Он запирается изнутри, достаёт из кармана коробочку с таблетками, глотает сразу две, три, четыре. Ждёт. Не помогает. Потом он начинает плакать. Беззвучно, отчаянно. Дыши. Дыши. Дыши. Дыши... Дрожащими руками достаёт телефон, пытается набрать маму, но прежде чем успевает нажать кнопку вызова, из груди вырывается крик - такая сильная боль, будто всё внутри разрывается. А потом приходит темнота. Очнулся он позже, в больнице, лежащим на койке, с трубками, подключёнными к телу. Рядом мама, что-то шепчет, успокаивает, но он ничего не понимает. Только одно доносится до него чётко: — Нам пришлось отчислить тебя, дорогой. Врачи сказали, что нужно несколько месяцев, чтобы восстановиться. Прости, ты не попал на выпускной. Сокджин. Он хочет спросить про Сокджина. Но кислородная маска на лице мешает. Мама плачет рядом - испуганная, измученная, убитая горем. — Ты был без сознания три недели… твоё тело почти сдалось. Мы едва тебя не потеряли, Юнги-я, — всхлипывает она. — Это было очень близко. Твое сердце вышло за пределы допустимого ритма. Юнги закрывает глаза. Он так и не сказал Сокджину ничего. Ни правды, ни того, что чувствует. Он пытался намекнуть через плейлисты, но Сокджин ничего не понял. Может, выражать чувства через музыку - не лучшая идея. Может, в этот раз музыка не справилась с тем, с чем справились бы слова. Плейлист номер восемь остался неотправленным - весь из признаний в любви - не вышел в свет, не был услышан, не исполнил свою роль. Молча, Юнги плачет. Плачет от боли - душевной и физической. И, несмотря на всё, что случилось, в его сердце всё ещё только Сокджин.