Painite sorrel / Сердце цвета пейнаита

Ким Сокджин даже не подозревал, что ему понравится запах утренней росы, туман перед дождём, тихий перебор гитарных струн, вкус клубники. Манящая мелодия скрипки, сладость шоколадного молока, нежные звуки пианино. И - влюбиться в Мин Юнги. Ким Сокджин не знал, что ему может не понравиться мятно-шоколадное мороженое. Или потерять человека, которого он любит.

АКТ II.

— Что значит, он отчислился?! Мин Юнги?! — Сокджин спорил с тётенькой в регистратуре, сжимая лямку своей сумки до побелевших костяшек. — Он не может уйти до выпуска! — Я ему не семья, — флегматично ответила женщина за стойкой. — Спросите у его родных, если вы его знаете, мальчик. Я вам не справочное бюро. — Но я даже не знаю его семью… — пробормотал Сокджин. — Это моя проблема или твоя? Сокджин издал сдавленный звук. — Пожалуйста. Пожалуйста, посмотрите ещё раз... — Следующий! Зазвенел будильник и разбил остатки тишины в квартире, которая никогда не чувствовалась как дом. День говорит: пора вставать. Однажды Сокджин поймал Чимина после пар. Подбежал к нему почти бегом, умоляя: — Чимин! Чимин-а, если ты что-то знаешь про Юнги… он не отвечает ни на сообщения, ни на звонки… Чимин остановился, взглянул на него холодно. — А тебе-то что? Ты будто и не волновался о нём совсем, когда была ярмарка. — Пожалуйста. Выслушай. Всё было не так... — Сокджин пытался объясниться, отчаянный, уставший, но Чимин только покачал головой с видом полного разочарования. — Он ведь правда тебя любил, хён, — сказал он с горечью, разворачиваясь, чтобы уйти. Но вдруг застыл, бросил последний, обжигающий взгляд. И Сокджин знал. Он знал это лучше всех. Знал, что Юнги любил его. И он не должен был в этом сомневаться. Он знал, что это всё - ошибка. Он не хотел ранить его. Он не хотел причинить боль тому, кого любит больше всего на свете. Но это случилось. И хуже всего - что не кто-то другой причинил Юнги боль. Это был он. Только он. Некого винить, кроме себя. — Он любил тебя. Он хотел отдать тебе всё, что у него было, — Чимин помолчал, потом фыркнул. — Удачи с моим бывшим. Вы друг друга стоите. Но эти слухи не были правдой. Он ведь даже не встречался с Чонгуком... — Это не так! Чимин! Чимин-а! — крикнул Сокджин, побежал за ним, но младший юрко исчез в толпе студентов, заполнивших коридоры. Всё рухнуло. Белоснежная шитцу - прямо как из сказки - запрыгнула на кровать и принялась лизать руку, торчащую из-под одеяла. Сокджин пошевелился. — Что ты сказал Чимину? — Сокджин набросился на Чонгука сразу, как только пришёл домой. Он даже не пошёл на выпускную церемонию - лишь бы застать Чонгука, который с тех пор, как всё случилось на День святого Валентина, всеми силами его избегал, несмотря на то, что они жили под одной крышей. Чонгук вздрогнул, книжка по медицине, лежавшая на его лице, со стуком упала на пол. Он попытался встать, но Сокджин уже схватил его за локоть и дёрнул на себя. — Говори! Почему он думает, что мы встречаемся?! Я тебя даже не отчитывал за ту сцену на ярмарке, но это уже перебор! — Я ничего не говорил! — отозвался Чонгук, взвизгнув от боли, когда Сокджин сильнее сжал его руку. Он попытался вырваться, но Сокджин был злее, и потому сильнее. — Клянусь, я ничего не говорил! Слухи пошли сразу после той ссоры! — Почему ты не сказал, что это неправда?! Что это началось, потому что ты полез в ссору с Юнги из-за меня?! — выдохнул Сокджин, с глазами на мокром месте. — Потому что все это время он вел себя как мудак! — сорвался Чонгук. — Ты думаешь, я стал бы молчать, если бы кто-то поливал тебя грязью, пока я рядом?! Да мне всё равно, кто это! — Чимин был твоим, блять, парнем! — Сокджин посмотрел на него с недоверием. — Почему ты выбрал меня, а не его?! — Если ты думаешь, что я выберу отношения, в которых даже не уверен, вместо чего-то, что у меня было с самого начала - то у тебя с головой не в порядке! — Чонгук толкнул его в грудь. Сокджин не шелохнулся. — Лучше бы тебе перестать врать, — прошипел Сокджин. — А то... Фраза сорвала Чонгука с цепи. Он вырвался и резко толкнул Сокджина в ответ. — А то что? Закопаешь нахуй нашу дружбу, потому что твой бойфренд сбежал? — Да пошёл ты! — прорычал Сокджин, откинул руку, замахнулся, чтобы ударить, но Чонгук поймал кулак. — Я бросил Чимина ради тебя, хён! Потому что боялся потерять тебя! — Чонгук кричал. В его голосе была злость, боль и откровенное отчаяние. — Я расстался с ним, потому что он сказал, что ты ведешь себя токсично по отношению к Юнги-хёну! И даже не выслушал меня, когда я пытался объяснить! Сокджин застыл. Он замер с открытым ртом. — Что? — Я выбрал тебя, — Чонгук произносил каждое слово сквозь зубы. И всё же голос его сник. — Потому что ты сказал, что у тебя есть сомнения. Потому что я верю тебе. Потому что ты мне брат. Больше, чем однокурсник. Потому что ты мой лучший друг. — Это... безумие, — прошептал Сокджин. — Чимин бы никогда... Чонгук покачал головой с сочувствием. — Ты не можешь контролировать мысли других людей. Даже если это твои друзья. Сокджин отступил, наткнулся на пуф, споткнулся и бухнулся прямо на пол. Он ссутулился, схватился за голову и начал дёргать себя за волосы, как будто физическая боль могла хоть немного перекрыть ту, что внутри. Хоть немного приблизиться к той боли, что, наверное, чувствовал Юнги. И тут он понял. Язык любви. Юнги был не как он. Он не был громким. Он никогда не был открытым. Это не его способ любить. Но у него он был. И он любил. Всё это было. Всё было перед глазами. С самого начала. Нужно было только научиться смотреть. Плейлисты. Сокджин вытащил телефон, разблокировал, открыл Спотифай... и застыл. Все. Все семь плейлистов, которые Юнги для него создавал - исчезли. Удалены? Юнги удалил их? Значит... Телефон выскользнул из рук и глухо упал на пол. — Я идиот. Просто сраный идиот, — твердил Сокджин, как заезженная пластинка. — Долбанный идиот! Он свернулся в себя, обхватил себя руками и пытался сдержать крик, застрявший в горле. — Я понял, — тихо сказал Чонгук. — Понял, что у всех - свой способ любить... мне жаль, хён. Сокджин больше ничего не слышал - только бешеный стук сердца и собственное раскаяние. — Он любит меня... — прошептал он и начал дрожать, тихо всхлипывая, пряча лицо в коленях. — Он правда любит меня... Юнги любил его. Но Сокджин так и не понял, почему тот сбежал в тот день. Он искал его. Пытался разглядеть в толпе. Но Юнги просто исчез. И так и не вернулся. Ши-тцу продолжала облизывать ему пальцы, и Сокджин прищурился, морщась от солнечного света, пробивавшегося сквозь шторы. — Глосс, — зовёт он собаку, и та тут же тявкает, прижимая голову к его ладони. — Доброе утро, малышка. — Поздравляем, выпускники! — бодро кричал ведущий на церемонии вручения дипломов, несмотря на фонящий микрофон - и весь выпускной курс радостно зааплодировал ему в ответ. Церемония окончена. Сокджин наконец-то отправляется в медицинский институт. Кто-то подошёл вплотную к нему, и он улыбнулся, сразу узнав знакомый запах - запах дома, квартиры, которую они скоро будут покидать. Чонгук и правда слишком много времени проводил внутри. — Всё ещё никаких новостей о нём? — спросил Чонгук, пока они вместе шли к выходу, а их родители болтали позади, обсуждая, как классно будет, если их дети вместе снимут квартиру на время учебы. Сокджину было плевать. Он покачал головой. — Нет. Я снова пытался спросить у регистратора, но они отказались дать мне его домашний адрес или номер. — А по телефону? — спросил Чонгук после паузы. — Недоступен, — тихо сказал Сокджин, глянув на него. — С тех самых пор после Дня святого Валентина. Чонгук промолчал. Они прошли к площадке рядом с актовым залом, где проводилась церемония. Выпускники собрались с семьями, повсюду звучали поздравления и смех. — Прости, хён, — сказал Чонгук с дрожью в голосе. — Я пытался достучаться до Чимина, но... он уже подписал контракт трейни в какой-то компании. Его брат сказал мне это, а потом послал нахрен. Они остановились под огромным деревом, и Сокджин присел прямо на корни. Чонгук опёрся спиной на ствол. — Всё нормально. Кроме того... — он усмехнулся, но тут же заговорил с грустью в голосе. — Это всё моя вина. Похоже, я не так хорошо знал Юнги, как думал. Чонгук присел рядом и начал выдёргивать травинки из земли. Они молчали, слушая, как вокруг смеются и разговаривают семьи выпускников. — Знаешь, хён, — мягко сказал Чонгук. — А? — Когда вы были вместе... ты, правда, стал счастливее. Счастливее, да? Сокджин застёгивает ремешок часов, чуть поправляет тугой галстук. Смахивает с пиджака несуществующую пыль. Долго смотрит на своё отражение в зеркале, чуть склоняя голову то влево, то вправо, проверяя, как уложены волосы. Это помогает собраться с мыслями. Затем он тяжело вздыхает. Пора идти. Доктор Ким Сокджин должен заботиться о других. Даже если теперь некому заботиться о нём. ОДИН ГОД И ДВЕ НЕДЕЛИ Чёрный, сверкающий углём Aston Martin мягко притормаживает у входа в Сеульскую национальную больницу. Из спортивного авто выходит доктор Ким Сокджин - в сшитом на заказ дорогущем костюме от Yves Saint Laurent: белый халат, чёрная рубашка, персиково-розовый галстук, брюки в тон и туфли, сверкающие как будто из витрины итальянского бутика. Он передаёт ключи парню на парковке и поправляет рукав, на котором блестит золотые часы Hublot. Он заходит в лобби - волосы уложены, аккуратно зачёсаны назад. Улыбается охраннику на входе: — Доброе утро. Хорошей смены. Кивает пациентам, которых встречает и провожает, шутит: «надеюсь, вы больше сюда не попадёте», и те смеются. Некоторые даже останавливают его, спрашивают, когда на следующий осмотр. Сам вестибюль больницы выглядит скорее как лобби элитного отеля: стены цвета сливок, пол выложен мрамором с чёрно-золотыми вкраплениями, с потолка свисает огромная люстра, сбоку - чёрный лифт и изящная винтовая лестница. Ресепшн - такой же кремово-мраморный, украшен горшками с папоротниками. За стойкой - блестящие золотые буквы: СЕУЛЬСКАЯ НАЦИОНАЛЬНАЯ БОЛЬНИЦА. Рядом висит яркий баннер на жёлтом фоне с тёмно-синими буквами: «Сеульская национальная больница. 10 лет престижа», а под ним - список докторов, занявших топовые места в национальном рейтинге по своим направлениям: Чон Чонгук - анестезиология. Ким Сокджин - кардиоторакальная хирургия. Пак Минён - терапия. Ли Джиу - неврология. Чонгук - на первом месте. Он стал главой анестезиологии после той самой легендарной операции - удаления аппендицита у Президента Кореи. Об этом трубили по всем телеканалам. И как по заказу - именно он сейчас тащит Сокджина за рукав прямиком в отделение неотложки. — Ты что, идёшь, будто у тебя вся жизнь впереди?! — взрывается Чонгук, весь взлохмаченный, с огромными мешками под глазами. — На метро авария! Код красный! 30 пострадавших! Нужно срочно распределить, кто на операцию, кто уже... — он сглатывает. — Кто уже мёртв. Сокджин сразу переключается. — Зелёный - лёгкие травмы, красный - срочная операция, чёрный - смерть. Не забудь! — кричит Чонгук, скрываясь в хаосе скорой помощи, халат его развевается, как плащ. Как будто бы он мог забыть. Иногда Чонгук его недооценивает. Сокджин и не такое вытаскивал. И с большим количеством пострадавших. Но ирония в другом - кто-то сейчас только проснулся и сделал свой первый вдох, а кто-то рядом делает последний. Ещё даже девяти утра нет, а воздух уже пропитан смертью. Сокджин покачал головой и пошёл в самую гущу. Запах крови, пота, крики, плач - всё это выжигало его изнутри. Но он привык. Годы в одной больнице, в одной операционной - тут ничто уже не шокирует. Повсюду раненые, везде хаос. Время: 09:04. К нему подбегает вымотанная медсестра в белой форме, испачканной кровью. — Доктор Ким! Слава богу, вы пришли! У пострадавшей из метро - осколки в артерии! Она тащит его к женщине лет пятидесяти с изодранной одеждой и бледной кожей, вся в крови, еле дышит. Сокджин вынимает фонарик, проверяет зрачки - не реагируют. Мозг почти отключён. Плохо. Он замечает ножницы, хватает их, разрезает одежду - кровь хлещет. В груди собирается жидкость - пневмоторакс, лёгкое сдавлено. Он стискивает зубы - нужно срочно прокалывать. — Неси набор для прокола грудной клетки! Живо! Сестра мчится. Он хватает кислородную маску, подключает к баллону, надевает пациентке. Затем - антисептик, перчатки, обработка зоны прокола - вторая межрёберная по средней ключичной линии. Сестра возвращается, он берёт набор, ставит иглу под прямым углом, делает вдох, выдох, прокалывает. Выходит воздух. Женщина начинает дышать. — Катетер, — просит он, заменяет иглу на трубку, фиксирует. Дыхание стабилизируется. Спасена. — Созови команду. Где бы они ни были, пусть готовят пятую операционную. Я беру это на себя, — говорит он медсестре. А потом кричит через весь зал: — Чонгук! Пятая операционная через пятнадцать минут! Ты главный анестезиолог! Сестра кивает и уносится. Чонгук поднимается у соседней койки, рядом двое плачут над телом. Он застёгивает чёрный браслет на запястье мёртвой. Кивает Сокджину. — Принято, увидимся через пятнадцать минут, главный хирург. Сокджин кивает в ответ. В этой толпе, прямо перед ним, проходит парень в голубой рубашке и тёмных очках. Случайно задевает плечом. Но Сокджин не обращает внимания. Ему некогда. Дальше всё - как в тумане. — Пациентка Ок Эча. Сердечный ритм восстановлен в 19:00, — докладывают. Чонгук сдёргивает маску, оседает к стене, тяжело выдыхает. — Боже. Я уже забыл, каково это - шесть часов подряд провести в операционной. — Слабак, — усмехается Сокджин, заканчивая шов. Работает быстро, точно, уверенно. Закрепляет, обрезает нить, убеждается, что рубец минимальный. — Я не виноват, что меня гоняют по отделениям помогать всяким интернам! — бурчит Чонгук. — Тебе повезло - председатель тебя любит. — Любит? Он меня терпеть не может, — фыркает Сокджин. — Все сложные случаи скидывает на меня. — Да? Назови хоть один. — Помнишь ту септальную миотомию месяц назад? Если бы пациент не хотел жить так сильно, с кардиомиопатией мы бы не справились, — говорит он, обходя стол, проверяя, как работают его люди. — Вот почему у тебя 98% успеха. Похвастайся ещё! — смеётся Чонгук. — Говорит тот, кто оперировал Президента. — Заткнись. Я ненавижу тот день. Почему вызвали меня? Мун бы справился. — Потому что доктор Мун - не лучший анестезиолог Сеула, — ухмыляется Сокджин. Чонгук бурчит в ответ. Команда завершает работу. Медсестра звонит, сообщает: операция окончена. — Переводим пациентку в реанимацию, — говорит она, и по комнате проходит тихое, уставшее «ура». — Молодцы, ребята, — говорит Сокджин. — Как насчёт выпить сегодня? Команда оживляется. Чонгук поднимается. — Ты платишь, чудо-доктор. — Хватит меня так называть. Я не чудо. Мы просто делаем свою работу. — Да. Но помни - мы не всегда можем всех спасти, — говорит Чонгук и уходит. Один за другим хирурги выходят, кланяясь. Последними - медсёстры, выкатывающие койку с пациенткой. И вот Сокджин остаётся один. Только тишина и тихое пиканье аппаратов. Он знает. Он давно знает, что спасти всех - невозможно. Он понял это ещё в последний год университета. Когда они с Чонгуком вышли из операционной, в зале ожидания за стеклом раздался шквал аплодисментов. Главврач, директор больницы, врачи из других отделений - все они наблюдали за операцией и теперь встречали их, как героев. Всё ещё в хирургической форме, Сокджин снял с головы шапочку и начал крутить ее в руках. Он поворачивается к пожилому мужчине в строгом костюме и кланяется. — Директор О. Не знал, что вы будете здесь. — Отличная работа, доктор Ким. Я знал, что могу на вас положиться. Ещё один такой случай - и вы возглавите наше кардио-торакальное отделение, — рассмеялся директор. — Как нам так повезло заполучить такого молодого гения? Толпа врачей согласно закивала, засыпая Сокджина похвалами за его фирменную методику на открытом сердце - «идеальный разрез», при котором кожа даже не кровоточит. Настоящее чудо. — Поздравляем, доктор Ким! — Гений! Ни капли крови, ты видел? — Как он это делает? — У него золотые руки, не дрожат вообще! — Доктор Ким и доктор Чон - лучшая команда. Все пациенты, за которых они брались, выживали. — Руки Мидаса. Но, честно говоря, все эти похвалы для Сокджина - как шум под водой. Будто он сидит с головой в ванне, а вокруг кто-то что-то говорит. Что толку в славе и признании, если не с кем этим поделиться? Для него это как старая песня из детства - он вроде бы слышал её когда-то, но совсем забыл. Потерял. Стер. Говорят, на вершине всегда одиноко. И это правда. Всё имеет мотивацию. Взаимодействие рождает разговор. Разговор - отношения. Отношения - восхищение. Восхищение - признание. Признание - успех. Успех - провал. Провал - одиночество. А одиночество? Одиночество заставляет Сокджина работать ещё усерднее. Чтобы забыть. Чтобы не было времени думать о тех бесконечных «а что если» и «а вдруг», о сожалениях, о том, что он не смог удержать, не смог сохранить. Возвращает в реальность лёгкое прикосновение Чонгука. Он показывает, что уходит. Сокджин кивает, машет ему и снова оборачивается к директору, натянуто улыбаясь и включая вежливую светскую болтовню. Когда-то давно Сокджин не верил, что сможет дойти до вершины. Не верил, что справится. Что будет стоять на самом верху и оставаться там так долго. Но кто-то другой верил. Кто-то знал, что он справится. Даже тогда, когда у самого Сокджина не было на это сил. Но теперь этого кого-то больше нет. Остался только Сокджин. Позже, в самом популярном среди медиков месте - баре, где собираются все интерны, медсёстры и врачи после смен, Сокджин поднимает бутылку пива и чокается с командой хирургов, успешно справившихся с операцией. — За лучшую хирургическую команду Сеульской национальной больницы! — провозглашает он. — Ура! — разносится в воздухе под неоном, переливающимся фиолетовыми, красными и синими всполохами. Вокруг - музыка, алкоголь, техноцвет, яркое послесменное безумие. Бар похож на живую неоновую картину. Хирургическая команда, собравшаяся за круглым столом, постепенно расходится - кто-то явно пошёл искать, с кем бы провести ночь после удачной операции. Остались только Сокджин и Чонгук, который, с начала вечера, уткнулся в телефон. Сокджин отпивает полбутылки, потом толкает Чонгука в плечо и перекрикивает музыку: — Ты чего в телефоне завис? Мы вообще-то в баре. Ты что, совсем не хочешь сегодня никого подцепить? Чонгук усмехается, блокирует экран и убирает телефон в карман кожанки. Потом берёт стакан и наклоняется к Сокджину. — Мне и стараться не надо. Когда захочу - тогда и подцеплю. — Фу, ты опять про свои аптечные интрижки, — корчит рожу Сокджин и отталкивает его. — Можешь перестать трахаться среди лекарств? Люди потом их пьют, между прочим. — Да брось, хён! Таблетки - не люди, не видят и не жалуются, — хохочет Чонгук. — Ещё как видят. Они ж нас потом спасают, — важно заявляет Сокджин. — Ты странный, — улыбается Чонгук. — Правда странный. — Ну да, — смеётся Сокджин. — Нет, ты классный. Ты такой, какой ты есть, и в этом вся суть. Улыбка Сокджина чуть гаснет. Когда-то был человек, который считал его странности чем-то особенным. Может, это было просто слепое восхищение, розовые очки. Но всё равно. Он допивает остатки и заказывает ещё. Может, он и правда странный. — Ну, наверное, да. Когда-то Юнги думал, что он интересный. ОДИН ГОД И ОДНА НЕДЕЛЯ — Быстро! Быстро! Язва пробила! Пациент теряет сознание! Сокджин обсуждает с медсестрой свои обходы, когда мимо проносится каталка и раздаётся крик. Скорая ситуация. Он поднимает брови, услышав знакомый голос - и замечает, что рядом бежит встревоженный Чонгук. Хотя он вообще-то не гастроэнтеролог и не должен лезть в это. И тогда он видит, кто на каталке - корчащийся от боли человек. — Пак Чимин? — поражённо выдыхает Сокджин. Чонгук оборачивается с такими же круглыми глазами. — Уйди от меня! — визжит Пак Чимин - самый популярный айдол в стране, с которым Сокджин не виделся уже много лет. — Мне не нравится этот врач! Дайте другого! Чонгук уворачивается от розового пушистого веера, которым его пытается отогнать Чимин. Сокджину это кажется чертовски забавным. — Заткнись, ты себе хуже делаешь! — сквозь зубы произносит Чонгук, одновременно раздавая указания медсёстрам: готовить операционную и искать гастроэнтеролога. — Я не хочу его! Лучше сдохну! — хнычет Чимин, а потом уже просто воет от боли. Каталка скрывается за дверями, а Сокджин всё ещё стоит в ступоре. Медсестра дёргает его за рукав, возвращая к реальности. Он кивает и идёт с ней на обход. Он и не знает, что в ту же самую минуту, когда он поворачивает за угол, из отделения кардиохирургии выходит человек, с которым он столкнулся на прошлой неделе. Иногда судьба - это странная штука. ОДИН ГОД — У нас новый случай, — заявляет Сон Бёнчоль, один из кардиохирургов, входящих в команду. В руках у него прозрачная папка. В отделении шесть специалистов, Сокджин - лучший из них. — Это та самая редкая болезнь с пульсом до 4000 ударов в час. Пациент X, — он кидает папку на стол и поворачивается к Сокджину. — Думаю, это твой профиль. Сокджин откидывается на кресле, складывает руки на животе и поднимает бровь. — Прогноз? — Как обычно, придирчив, — хмыкает Сон. — Фибрилляция предсердий. Неустойчивый пульс, боль, одышка, сердцебиение. — Это флаттер? — спрашивает кто-то. — Нет, другое, — перебивает другой врач. — Может, брадикардия? Начинается буря предположений. Сокджин наблюдает за коллегами с лёгкой усмешкой. Все любят редкие случаи, но к простым ОРВИ относятся как к пустяку. А разве не все болезни одинаковы, независимо от степени тяжести? Сон прочищает горло. — Как я говорил: пациент прекратил активное лечение ещё в детстве. — Продолжай, — машет рукой Сокджин. — Проблемы с электрической проводимостью. Симптомы - с детства. Может быть, суправентрикулярная тахикардия. Но в целом - редчайший случай. — Ты хочешь сказать, у него одновременно и тахикардия, и брадикардия? — уточняет один из врачей. — Это же смертельная комбинация! — И всё это - пока только догадки, — говорит Сокджин и берёт папку. Он читает: Пациент X. 26 лет. Мужчина. Родом из Тэгу. Профессия: музыкант. Мед. история: 10 больниц за 20 лет. Сокджин моргает, вглядываясь в строчки. Что-то в этом до боли знакомо. — Десять больниц за двадцать лет? — спрашивает он. — Ни одна не смогла поставить диагноз, — кивает Сон. — Это что-то совсем редкое. Мы до сих пор не знаем, существует ли это заболевание в реальности. Сокджин медленно закрывает папку. — И он придёт через месяц? — Да. Сам просил сохранить конфиденциальность. Звезда, видите ли. Не хочет, чтоб его узнавали, — кривится Сон. — Не завидую. — У меня все дни расписаны! С семи утра до одиннадцати вечера! — возмущается Сокджин. — Главврач хочет, чтоб ты занялся. Я уже записал его на приём. Сокджин вздыхает, сдаётся. — Ладно. Придумаю, как выкроить время. Заберу документы домой. — Как хочешь. После собрания диагностов Сокджин будто в тумане. Всё вокруг кажется розовым и эйфоричным, но он понимает: это не радость, это стресс, просто хорошо замаскированный. Получить новый случай - всегда шанс подняться по карьерной лестнице. Но иногда Сокджин ловит себя на мысли, что использовать чужие болезни как трамплин к власти - это, ну, мягко говоря, неэтично. Врачи должны спасать жизни, а не думать, как бы потолще получить зарплату. Директор О сказал: ещё один случай - и он станет новым заведующим кардиоторакального отделения в Сеульском национальном госпитале. Сокджин смотрит на пластиковую папку у себя в руке и резко вдыхает. Несправедливо. Ну правда, чертовски несправедливо, что Пациент X стал для кого-то очередной ступенькой к успеху. Он внезапно понимает: не хочет брать это дело. Его мутит. Его гложет вина. Почему - он не может объяснить, но его разрывает на части. Но он в первую очередь врач. А уже потом - человек, которому платят деньги. У него есть долг. Он давал клятву Гиппократа. «Лечить больных настолько хорошо, насколько ты способен». Одна из самых нудных, но совершенно неизбежных вещей в профессии врача - это разбор медицинских карт. Особенно когда перед тобой не одна карта, а целая кипа бумаг с записями из разных больниц. У Пациента X десять лет медицинской истории. А значит - бессонные ночи, тонны чтения и изучения. Но Сокджин и не жалуется. Он с этим с самого периода довузовой подготовки, у него это всегда получалось. Надо перечитать всё, выделить, систематизировать, отфильтровать процедуры, назначения, реакции, результаты - всё, что имеет значение. Пропустишь хоть что-то - можешь убить человека. Он не позволит себе такую ошибку. Он думает о Глоссе - бедная собака, ей опять придётся страдать от бессонницы, пока он в этих бумагах. В голове у него крутится мысль: может, взять ей братика или сестричку? Может, это поможет избавиться от ночного воя. Хотя, может, дело в другом? Он же не ветеринар, но иногда ему кажется, что она воет потому что у неё течка. В таком случае... может, лучше не друга, а бойфренда? Завести ей пса, пусть влюбятся, заведут щенков, и тогда в доме станет хоть немного теплее. Повезло собаке, мрачно думает Сокджин. Вот бы мне тоже быть собакой. И осознаёт: звучит жалко. Он шаркает по коридорам больницы, уставший, на автопилоте, с нулевым запасом кофеина. Волосы в полном беспорядке, глаза затянуты туманом усталости. И тут он врезается в кого-то. Стук. И он падает прямо в груду бутылированной воды. Кто, чёрт возьми, вообще оставил тележку с бутылями посреди коридора?! Прямо посреди дня?! Этому человеку точно надо запретить приближаться к воде на сто метров. — Ай! — всхлипывает Сокджин, больно ударившись о холодный пол. Вещи рассыпаются вокруг него. — Проклятье! — Блять! Вы в порядке?! — над ним кто-то склоняется, явно взволнованно. — Простите, я не увидел ни вас, ни эти бутылки... — Я в поряд... Перед ним появляется рука. В чёрном рукаве, мягкая, тёплая, протянутая с заботой. Сокджин замирает. Сердце начинает стучать бешено. В груди - не просто лошади, а целый табун носится, всё внутри вверх дном. Будто целая ферма с коровами вырвалась на свободу и устроила в его грудной клетке топот и хаос. Он медленно поднимает взгляд. Замирает дыхание. Если судьба - это шутка, то какого чёрта? Есть список вещей, которые Сокджин не ожидал никогда. Апокалипсис во время смены. «The Chainsmokers» в палате новорождённых. Коллег, трахающихся в комнате отдыха. Лопнувшие шины. Царапины на машине. Ошибки Чонгука, из-за которых его можно увольнять. Но больше всего - он не ожидал увидеть прошлое. Лицом к лицу. Просто вот так, сидя на полу среди разлетевшихся бутылей, он поднимает взгляд - и видит его. Лицо, которое не видел уже много лет. И даже не мечтал, что увидит снова. Всё замирает. Всё как в замедленной съёмке. Он видит только бледную кожу, тёмные глаза и когда-то чёрные, а теперь светлые волосы. — Сокджин? — удивлённо и немного напуганно произносит парень. Сокджин вздыхает, почти ахает. — Юнги. Судьба. Такая жестокая штука. ОДИННАДЦАТЬ МЕСЯЦЕВ Сегодня на SBS News! Известный на весь мир музыкант Мин Юнги делает перерыв в мировом турне по личным причинам. Поклонники опечалены: они не смогут услышать его живые выступления, и просят хотя бы видео с его игрой. Что будет с его карьерой? Ходят слухи о его болезни - всё из-за внезапного обморока, попавшего на видео за кулисами на одном из концертов. Мин Юнги болен? Сокджин выключает телевизор. Открывается дверь наблюдательной палаты. Входит Юнги. — Я Ким Сокджин, твой лечащий хирург. Прошу, присаживайся, — Сокджин указывает на кожаный диван перед собой. — Как ты себя сегодня чувствуешь? Юнги кивает, подходит и садится. Усмехается. — Нормально. Рад снова вас видеть, док. Сокджин прочищает горло, старается не пялиться. Он замечает всё - каждую деталь, которая изменилась за эти годы. Юнги изменился. Сокджину больно это видеть. Но он надевает маску. Сегодня - не день для воспоминаний. Сегодня он не влюблённый парень. Он хирург. А Юнги - его пациент. — Начнём. Пациент №001: Мин Юнги. Диагноз: заболевание сердцебиения. — Ведётся запись истории пациента Мин Юнги. Моё имя Ким Сокджин, кардиоторакальный хирург, лечащий врач, — голос Сокджина звучит за кадром. Камера ловит мужчину, сидящего на чёрном кожаном диване. — Мин Юнги-ши, расскажи немного о себе. Сокджин смотрит запись. Он впервые видит это видео, пересматривает его, чтобы собрать как можно больше данных по случаю. Парень - Мин Юнги - бледная кожа, тёмные глаза, светлые волосы и абсолютно каменное выражение лица. Он сначала смотрит в сторону, а потом прямо в камеру. — Мин Юнги. 26 лет. Музыкант. Пациент с болезнью сердцебиения. Что ещё нужно? Сокджин усмехается. Сарказм в голосе Юнги почему-то идеально ему подходит. И одновременно - совершенно не подходит. Особенно в этом ярком бирюзовом свитшоте на фоне чёрного дивана. — Расскажи подробнее о болезни, — продолжает Сокджин. — Я болею с детства. Всю жизнь с этим живу, — отвечает Юнги, опуская взгляд. — Так и рос. — Как все было? — Сокджин неловко прочищает горло. — Ничего личного, просто для истории болезни. — Да не парься. Я привык, — Юнги хрипло усмехается, снова смотрит в камеру. — Ад. Это был ад. Я ничего не мог делать сам. Все всё время боялись, что я просто свалюсь и умру. А я не хотел этого… этого одиночества. Оно жрёт изнутри. Сокджин ёрзает на диване. Весь свет в комнате - от экрана ноутбука. Уже два часа ночи. Вместо того чтобы спать, он уставился в экран. Смотрит на Юнги. Кусает губу. — Пример? — спрашивает Сокджин. Слышен лёгкий стук по микрофону. — За несколько недель до выпуска. Было тяжело, — Юнги на секунду замолкает, сглатывает. — Это был самый жёсткий приступ. Я восстанавливался месяцами. Даже на собственный выпускной не попал. Говорят, меня нашли, когда я закричал от боли, — он опускает глаза. — Можешь… — Сокджин сбивается, теряет нить, но быстро возвращается. — Можешь описать симптомы? — Как обычно, — спокойно отвечает Юнги. — Хроническая боль в груди, головокружение, онемение конечностей, дыхание как у рыбы, выброшенной на берег… и тому подобное. Потом он вспоминает. Воспоминания накрывают его, как шторм, лишая воздуха. Всё, что было не так с Юнги в прошлом - всплывает, как мёртвые тела на воде. Внезапные приступы отдышки, как будто он марафон пробежал, хотя всего лишь прошёлся. Постоянная тревожность. Рука, которая без конца теребит грудь. Правда прилетает пощёчиной жёстко, без пощады. Это самый болезненный способ всё понять. И тут до него доходит, каким он был слепым. А Юнги всё это время молча терпел. — Ты говоришь так, будто привык, — тихо говорит Сокджин. — Как ты справлялся с болезнью? Юнги пожимает плечами, глядя на свои пальцы. — Дыхательные упражнения. Ментальная работа. Я принимал кучу препаратов и лекарства для сердца, пока они не перестали помогать. — Понятно… спасибо, что ответил, — мягко говорит Сокджин. — Ещё пара вопросов - и всё. Юнги-ши, в твоих записях указано, что ты часто менял больницы? Юнги кивает. — Ага. — Как тебе это далось? — Тяжело, — Юнги облизывает губы. — Чувствовал себя подопытным кроликом. Будто я лабораторная крыса. Постоянные анализы, процедуры, всё снова и снова. Пока семья, наконец, не послушалась меня и не остановилась. На самом деле, вопреки расхожему мнению, это чертовски больно - когда на тебе тестируют разные методы лечения. Казалось, тело просто развалится. Я ненавижу лечение. Поклялся себе - никаких операций. Никогда. Тиканье метронома с рабочего стола Сокджина слышно на записи. Молчание. Где-то за кадром кто-то шевельнулся. Сокджин даже не сразу понял, что плачет. Сначала одна слеза. Потом вторая. Третья. А потом они текут, и уже не сосчитать. Он плачет. Ему больно. Он опустошён и переполнен одновременно. Будто его вывернули наизнанку и повесили сушиться. — И вот ты приходишь в Сеульскую национальную больницу, — выговаривает Сокджин. — Хотя говорил, что ненавидишь лечение. Почему? Юнги усмехается - сухо и мрачно, качая головой. — Нифига себе, это что, сеанс у психотерапевта? — Ответь, пожалуйста. — Ладно, — бурчит Юнги. — Мама хотела, чтобы я жил. А мне… мне уже всё равно. Все мы умрём в итоге. Сокджин пытается понять - что изменилось? Почему Юнги теперь так легко говорит о жизни, будто ему вообще неважно, жить или нет? Сокджин передёргивается от собственного голоса, звучащего так... по-деловому. — Ты же понимаешь, — осторожно говорит он. — Мы не сможем тебе помочь, если ты сам этого не хочешь. — Блять, — Юнги мотает головой. — Док, жизнь - это не какая-то вечная помощь друг другу. Жизнь - отстой. Она не прекрасна. Она пиздец ужасна. У меня просто нет времени, — он старается скрыть боль в голосе, но она всё равно просачивается. — Я больше не могу требовать чего-то от жизни. Пауза. Сокджин настраивает камеру, теперь в кадре белый, пустой кабинет и Юнги - сидящий в самом центре. — Тебе остался всего год, — тихо говорит Сокджин, голос полный боли и сочувствия. — Что ты хочешь успеть? — У меня остался год, как ты сам сказал, — Юнги бросает взгляд в объектив. — Может, просто оставите меня в покое? Слёзы льются, не останавливаясь, застилая глаза. Он уже не видит экран, но голос Юнги - словно нож по сердцу. Слова жёсткие, холодные. Но голос - мягкий, как колыбельная. И Сокджин не может насытиться этим. Это чертовски больно. — Жизнь не так работает, Юнги-ши, — шепчет Сокджин. — Если твоя семья хочет, чтобы ты боролся, то я, как врач, тоже хочу дать тебе этот шанс. — А ты что, волшебник? Болезнь заколдуешь? — бормочет Юнги. — Врачи - не единственные, кто творит чудеса. Если пациент хочет жить, врач будет делать всё, что может. Это своего рода танец. Нужны доверие и сотрудничество. — Забавно, что ты так говоришь, — усмехается Юнги. — Прости, что? — Ладно, чёрт с ним, — Юнги откидывается в кресле, скрещивает руки на животе, закидывает ногу на ногу. — Я хочу попробовать жить. Но скажу честно - я уже чувствую себя мёртвым. — Ты не можешь быть в этом уверен. — Ты не управляешь моими эмоциями. — Почему ты всё усложняешь? — вырывается у Сокджина. Потом шёпотом: — Прости... Господи, думает Сокджин. Он звучит как лицемер. Юнги, наверное, уже его ненавидит. И он плачет. Сильно. Без остановки. Грудь болит. Слёзы не перестают течь. Он задыхается в рыданиях, всё внутри будто ломается. Юнги выглядит... развлекающимся. Он трогает пальцами губы и говорит: — Хочешь знать, чего я реально хочу прямо сейчас? — Говори. — Хочу чувствовать себя живым, — говорит Юнги и смотрит ему прямо в душу. — Как? — шепчет Сокджин. Юнги молчит, потом наклоняется вперёд, локти на коленях, пальцы переплетены под подбородком. В его взгляде - огонь, который невозможно описать. — Будь снова моим. Конец записи, 9:11 утра. — Нет, Юнги, — шепчет Сокджин в экран своего ноутбука, уже чёрный. Его лицо всё в пятнах от слёз. Глаза опухшие. Нос красный. Он плачет и не может остановиться. Ему больно - и ничего нельзя с этим поделать. Как он не заметил? Все знаки были на поверхности. А он - самый близкий человек Юнги тогда - и не понял. — Прости, — всхлипывает он, закрывая лицо руками. Слёзы не останавливаются. Всё тело дрожит. Вина душит. Словно тысяча иголок в кожу. Боль невозможно выносить. Она затягивает всё глубже и глубже. В пустоту. В сожаление. В осознание того, что он так и не отпустил прошлое. — Я хочу, чтобы ты снова был моим, — мучительно шепчет Сокджин, наконец позволяя себе выплакаться. Глосс прижимается к его ногам, поскуливая. Ему плевать на детали. Он согласился. Он сказал Юнги «да». И теперь это причиняет ещё больше боли. Тогда он подвёл Юнги. И, похоже, подведёт снова. Прости. Прости. Он повторяет снова и снова. В пустоту. В четыре стены, которые молчат. Одиночество на этот раз больнее прежнего. — Что? Ты притворяешься, что встречаешься со своим пациентом? — ошарашенно спрашивает Чонгук за обедом в кафетерии. — Как? Кто это? Это редкий момент, когда у них совпадают перерывы. И Сокджин вообще-то ни с кем больше не дружит в больнице, кроме Чонгука. Когда ты наверху, трудно понять, кто к тебе с добром, а кто - нет. Еда безвкусная, но Сокджину не до неё. Он смотрит на Чонгука. Внимательно. Но мягко, будто говоря: «я сам в шоке» — Никто. Это не притворство, — бормочет Сокджин. — Это… своего рода договор. — Ага, конечно. Но это же то же самое, — фыркает Чонгук, прихлёбывая рамён. — Типа почти идентично. Сокджин тяжело выдыхает. — Хватит обо мне. А ты с Чимином снова вместе? — подозрительно прищуривается. — С чего ты взял?! Да ни за что! Он ебаный король драмы! — Он же айдол. — Мне сейчас не до этого. Пациентов хватает. Стресса и так навалом, — закатывает глаза Чонгук. Сокджин подумывает ещё что-то сказать, но передумывает. Достаточно уже, что он проболтался про «договорные» отношения. Правильно. Хватит драмы. У них и так жизнь - сплошная борьба со смертью. Чонгуку ни к чему знать, что речь идёт о Мин Юнги - бывшем Сокджина, его первом пациенте с заболеванием сердцебиения. С тем самым, с кем он сейчас в «фиктивных отношениях». Сокджину не нужен лишний взгляд со стороны. Не нужно, чтобы кто-то ещё знал, что всё - от момента, как Юнги снова появился в его жизни, до этого странного согласия на «договор» - катастрофа. Но это больно. Очень. Потому что он этого хочет. Он хочет снова быть с Юнги. По-настоящему. Не для галочки. Не ради того, чтобы последние месяцы были повеселее. А потому что он всё ещё его любит. Но это слишком. А Сокджин может выдержать совсем немного - особенно когда часы продолжают отсчитывать время до конца. Время - это буря, в которой все теряются. ДЕВЯТЬ МЕСЯЦЕВ Отсчёт начинается тихо, как обычное утро. Солнце сквозь шторы. Будильник. Глосс лижет руку. Но сегодня что-то по-другому. Что-то искрит. Что-то щекочет под кожей. Всё словно в розовом и бирюзовом тумане - как в кино. Телефон Сокджина вибрирует. Приходит сообщение: Доброе утро. Вставай. Я внизу. Буду у твоей двери через 5 минут. Господи, как он скучал по этому. По утренним сообщениям Юнги. По его «спокойной ночи» Он быстро набирает: Я встал. Сейчас открою. Впервые за долгое время всё кажется прекрасным. Солнечные лучи. Мягкие простыни. Глосс, лижущая руку. Новый день. Он улыбается. Пора вставать. Юнги ждёт. Это первый раз - из многих. Первая поездка не как студенты, без денег и мозгов, а как взрослые, успешные люди. Сокджин знает, что Юнги успешен. Знаменит. Богат. Он ночью пересмотрел все видео его концертов. Но особенно его зацепила Лакримоза. Теперь, зная, через что проходит Юнги, это произведение звучит иначе. Как крик боли, застрявший в музыке. Но сегодня он хочет, чтобы день был хорошим. Он хочет подарить Юнги лучший отдых. Так что, когда они выходят из машины и видят то место, куда приехали, он решает... поспорить. Почему? Сам не знает. — Знаешь… — начинает Сокджин, скрестив руки. — Когда ты сказал, что хочешь быть со мной снова… я не думал, что ты имел в виду это. Они стоят перед ничем не примечательным зданием - «Отель Луна». На деле больше похоже на мотель. Два часа от Сеула, маленький городок Бёнсан. Пахнет морем и свежестью. Волны слышны где-то вдалеке. Успокаивает. Всю дорогу Сокджин переживал. Беспокоился, как врач. А Юнги только отмахивался: мол, он не из стекла. Теперь Сокджин смотрит на него недовольно. — Что, доктор Модные Штаны не хочет останавливаться в дешёвеньком мотеле? — фыркает Юнги, передавая ему сумку. — Боже, ты что, весь дом упаковал? Мы же на пару дней. — Что мы тут делаем вообще? — игнорирует он. — Рыбачить будем? Это же прибрежный город. — Умный ты, — усмехается Юнги. — Извини? Я всегда был умным. — Знаю, — отвечает Юнги, уже направляясь ко входу. — Всегда знал. Сокджин едва не растекается на месте. Юнги оборачивается. — Ты чего там стоишь? Быстрее, а то сгоришь. Повторять дважды не пришлось. Во время их мини-отпуска в Бёнсане произошло много всего. Но в основном - Сокджин доводил Юнги до смеха так, что тот едва не падал за борт, потому что не мог поймать рыбу. Дважды. Они арендовали лодку, пошли на рыбалку, и оба раза Сокджин облажался. Но то, как Юнги смеялся, та драгоценная улыбка, которую Сокджин пытался навсегда сохранить в памяти, стоила того, даже если пришлось выставить себя идиотом. — Я... я что-то передумал насчёт лодки, — Юнги попятился. — Давай найдём какое-нибудь другое занятие? Сокджин уставился на него с подозрением, прикидывая, что не так. Юнги предложил это сам. Он заметил, как тот с тревогой смотрит на лодку, покачивающуюся на волнах, и как тяжело у него поднимается грудь. Всё размыто, но Сокджин почти на автомате хватает Юнги за руку и притягивает к себе. Обнимает крепко, одной рукой гладит по шее круговыми движениями, чтобы успокоить. — Я здесь, — шепчет он, зарывшись носом в его волосы, вдыхая мятно-сладкий запах. — Я с тобой, Юнги. Я не дам тебе утонуть. Мы в спасательных жилетах, всё нормально. Ты в безопасности. Юнги как-то неосознанно отвечает на объятие, его дыхание постепенно выравнивается, пока совсем не успокаивается. Он утыкается лицом в ключицу Сокджина. Так они и стоят, молча, чувствуя друг друга. Пока Юнги недовольно не фыркает, и Сокджин не отпускает его со смешком. — Всё, я в порядке, — бурчит тот, щёки у него пылают. Он марширует к лодке. — Пошли, посмотрим, насколько ты хорош в рыбалке на воде, а не на суше. — Думаю, мне не нужно ничего доказывать, — хихикает Сокджин. — Ты отстой, — довольно заявляет Юнги, скрестив руки. — Я поймал больше. Точнее, ты не поймал вообще ничего. — Ну, — Сокджин вспыхивает. — Я вообще-то врач, не рыбак. — Главное - чтобы тебе самому было не стыдно, хён, — смеётся Юнги, искренне и звонко. И внутри у Сокджина всё тает. Потому что Юнги только что назвал его «хён». За неделю до поездки в ленте Инстаграма Сокджину попалась реклама милой книги с иллюстрациями для пар. Он сразу заказал её - думал, будет интересно делать с Юнги что-нибудь из неё во время их «отпуска». Книга называлась «Puuung’s Love is…» - с иллюстрациями повседневной жизни пар. Суть книги была проста: любовь - в мелочах. Сокджин хотел попросить Юнги отметить, что ему бы хотелось сделать вместе, а потом воплотить это. Он протянул книгу Юнги перед ужином. Тот посмотрел на него с непередаваемым выражением лица. — Отметь всё, что хочешь сделать, — сказал Сокджин, смутившись. — И мы сделаем. Юнги пролистал книгу до страницы, где пара готовит вместе. Поднял лист и ткнул в картинку. — Вот это. Потому что уже ужин, и я голоден. — Конечно, — улыбнулся Сокджин. — Я возьму книгу. Потом верну тебе со стикерами на нужных страницах. После ужина Юнги молча протянул ему обратно книгу. Сокджин чуть не подавился зубной пастой - на каждой странице торчали стикеры. Каждой. Чёрт, Мин Юнги. — Ты хочешь сделать всё?! — ахнул он. — У нас же есть время, да? — усмехнулся Юнги шире. — Я не против сделать всё. Время. Конечно. — Да, есть. Мы сделаем всё, Юнги-я. Тот смущённо кивнул и прошептал: — Спасибо, хён. У Сокджина сжалось сердце от нежности. Поздно ночью, когда Юнги уже спал на кровати, а он сам лежал на полу (потому что джентльмен), Сокджин никак не мог уснуть. Он достаёт телефон, открывает Спотифай и копирует ссылку на плейлист, который создал через пару дней после того, как Юнги предложил фиктивные отношения. Тогда он проплакал весь вечер - и собрал в музыку свой ответ. Но в последний момент... передумывает. Подумает завтра. Он закрывает глаза и вспоминает Юнги - улыбающегося, лёгкого, свободного. Он хочет сохранить это. Пусть даже потом увидит его только на афишах или в записях. Пусть даже однажды их пути разойдутся. Он всё равно хочет видеть его улыбку. С этой мыслью он пишет доктору Сон: «Извините, что поздно. Можете прислать на почту всё, что у вас есть по аритмии и фибрилляции предсердий? Все случаи, все известные методы лечения. Спасибо». Может, лекарство всё-таки есть. Может, он сможет спасти Юнги. Он очень хочет верить, что это не просто надежда. ШЕСТЬ МЕСЯЦЕВ — Парк аттракционов? Мир Лотте?! — чуть ли не визжит Юнги. — Ты сам сказал, что хочешь почувствовать себя живым! — возмущается Сокджин. — И вообще, ты отметил «посещать новые места» в книге! — Почувствовать себя живым, а не умереть по дороге! — зыркает на него Юнги. — И мы уже бывали в новых местах! Каждый месяц! — Но в парке ещё не были… — мямлит Сокджин. — А ты отметил «есть мороженое вместе». Глаза Юнги смягчаются. Он ставит руки на бока, игриво приподнимает бровь. — Так ты хотел туда со мной? И да, я хочу есть мороженое с тобой, хён. И сахарную вату - для полного счастья. — Ты никогда не спрашивал, — бормочет Сокджин. — А я бы с радостью. Главное, чтобы ты был рядом. — Ну тогда, моя вина, — улыбается Юнги. Он берёт его за руку, крепко сжимает, переплетая пальцы. — Пошли. Моя вторая половинка. Сокджин закатывает глаза. — Порой я забываю, что ты можешь быть таким мрачным. — Быть парой - это романтично, — серьёзно говорит Юнги, проходя через турникет. — Это значит, что ты - мой водитель по жизни, а я твой пассажир. И куда бы ты ни поехал, я всегда буду с тобой. Они любят не просто так. Они те, кто не показывает свою любовь явно, но любят сильнее всех. Сокджин знал, что у любви не бывает ровной дороги. А их путь с Юнги - ухабистый и ломаный. Он позволил Юнги утащить себя на все аттракционы. Он не хотел на американские горки, но Юнги признался, что ни разу на них не катался. Сокджин согласился, проверив, принял ли тот лекарства. На всякий случай. Юнги сказал, что это бесполезно. Что таблетки уже не помогают. Что он просто хочет хоть раз попробовать - до того, как станет поздно. За всё хорошее приходится платить. Для Сокджина Юнги - лучший подарок. И если у судьбы был шанс вернуть его, пусть даже ненадолго, он готов был заплатить любую цену. Глядя, как Юнги сияет от счастья, с рожком мороженого в одной руке и сахарной ватой в другой, в забавных ободках на голове (у Юнги - с ушками кота, у Сокджина - лисьи), он понял: ничто в мире не сравнится с жизнью рядом с ним. Юнги был как глоток свежего воздуха. Тёплый, ясный, без иллюзий. Он - как весенний ветер, как запах цветов в поле. И Сокджин понял - за то, чтобы Юнги был рядом, придётся платить болью. Потому что время не ждёт. А у них осталось меньше года. В ту ночь, вернувшись домой после безумного дня в Лотте, Сокджин получил на почту сжатый архив от доктора Сона. Там была вся информация по аритмии, фибрилляции, новая теория о синдроме преждевременного сердцебиения и возможные способы лечения. Он открыл статью с процедурой «Лабиринт» - сложнейшая операция, которую могут сделать только лучшие хирурги. С высокой долей успеха. У него - 98%. Может быть. Просто… может быть. Иронично. Любовь - это правда лабиринт. А сердце - загадка. Сокджин и Юнги - просто игроки, попавшие в перекрёстный огонь. ЧЕТЫРЕ МЕСЯЦА — Хён, ты сможешь прийти в это воскресенье? — как-то раз Юнги заходит к нему в кабинет и протягивает VIP-пропуск на свой специальный концерт в Сеуле. Агентство объявило, что это его последнее выступление перед бессрочным перерывом «по семейным обстоятельствам». Прошло уже восемь месяцев, и всё это ощущается как лихорадочный сон. Сокджин проводит с Юнги каждый день, каждый час, каждую минуту. И ему не надоедает. Всё больше кажется, что он бежит наперегонки со временем. Всё становится тяжелее, болезненнее. Время уходит, и его всё меньше. Поэтому он кивает, радостно вскакивает, хватается за воротник Юнги и целует его до потери разума. — Для тебя все, что угодно, Юнги-я, — говорит он, губы в миллиметре от губ Юнги. — Абсолютно всё. Ты же знаешь. Они уже вычеркнули восемьдесят пунктов из списка Юнги - всего он отметил девяносто два. Единственное, что они, скорее всего, не успеют - зимние активности. В городе почти не было снега, да и времени на поездки в горы у них не было: Юнги готовился к выступлению, а Сокджин по уши зарывался в исследования по возможным методам лечения - и до, и после операции. Всё ради Юнги. Хотя Юнги сказал, что не хочет ложиться под нож. А Сокджин всё ещё не знает, как подступиться к этому разговору. — Спасибо тебе за всё, хён, — говорит Юнги после поцелуя. — Это правда очень много значит. — Я делаю это не из жалости, — Сокджин смотрит ему прямо в глаза. Достаточно серьёзно, чтобы тот понял: он говорит искренне. И достаточно мягко - чтобы почувствовать, как он его бережёт. В какой момент эта «игра в фальшивые отношения» стала чем-то большим? Сокджин не знает. Но для него это уже давно не игра. Всё по-настоящему. — Я знаю, — Юнги улыбается, кладёт ладонь ему на щёку. — Вот почему я благодарен. Сокджин прижимается к его руке. Запоминает, какая у него кожа, как она ощущается. Он боится. Очень боится. Время уходит, и он не знает, будет ли ещё возможность всё это почувствовать. Видеть его сияющие глаза, когда тот говорит о любимом. Слушать его смех. Пробовать каждое его блюдо. Прижиматься к нему ночью, когда они почти заходят слишком далеко. Опасно, жарко, страстно. Он не хочет отпускать. Никогда. Воскресенье наступает быстро. Сокджин стоит в толпе и аплодирует стоя - концерт был волшебным. Некоторые плакали. Особенно когда Юнги сыграл свою версию Liebesträume Франца Листа - «Мечты о любви». Это было как попасть в мир, окутанный дымкой цвета розового кварца, с переливами цвета слоновой кости, нежно-голубого и морской волны. Но по мере развития мелодии краски становились ярче, глубже, насыщеннее. Потому что любовь - это не только нежность. Это и правда, и боль. Это не всегда красиво. Но она всё равно прекрасна, даже с изъянами. Она настоящая. Даже если началась с притворства. Сокджин не хотел быть самонадеянным, но ему казалось, что всё это - послание ему. Он чувствовал связь. И даже если это был последний концерт Юнги, он будет помнить его именно так. Он встречает Юнги за кулисами - тот выглядит усталым, но всё равно красивым. Сокджин дарит ему букет красных роз. — Поздравляю, — шепчет он, целуя его в щёку. — Ты был потрясающим. Твоё место - на сцене. — Спасибо, — Юнги улыбается, показывая десны, и Сокджин чуть ли не тает. — Не за что, — Сокджин улыбается в ответ, немного глупо, и они просто смотрят друг на друга, будто никого вокруг нет, будто это романтический фильм, где на фоне играет Right Here Waiting. Юнги первый отводит взгляд, смущённо краснея. Сокджин тоже нервно трёт затылок, чувствуя, как горят уши. — Эм... там ещё афтепати, — говорит Юнги. — Пойдёшь со мной как мой плюс один? — Конечно, — не раздумывая отвечает Сокджин, и Юнги смеётся. И пусть - пусть все знают, как сильно он хочет быть рядом с ним. Афтепати проходит в шикарном зале Signiel Seoul, стилизованном под викторианский бал. Хорошо, что Сокджин надел лучший костюм - белый тройка, идеально контрастирующий с чёрным костюмом дирижёра на Юнги. Они танцуют посреди зала, окружённые другими парами, Юнги делает комичный реверанс, Сокджин хихикает как идиот, от счастья и эйфории. Они кружатся под The Blue Danube Waltz Штрауса, смотря только друг на друга. Сокджин чуть не наступает Юнги на ногу, но тот ловит его, прижимает ближе, ведёт. — Доверься мне, — шепчет Юнги, прижимаясь щекой к его плечу. — Я позабочусь о тебе. Просто следуй за музыкой. — Я не хочу отдавить тебе ногу, — бормочет Сокджин, но Юнги целует его в челюсть, и Сокджин замирает. — Даже если ты отдавишь мне ногу тысячу раз - я тысячу раз тебя прощу. Сокджин расслабляется, следует за ним в танце, и тихо шепчет: — Я тебе доверяю. — А я - тебе, хён. Танец - как краткий миг искусства, который исчезнет, как только закончится музыка. И если бы Сокджин мог запечатлеть навсегда хоть один момент, он бы выбрал любой, где был объятиях Юнги. Где он живой. Где бьётся сердце. Он хочет, чтобы время остановилось. Здесь. Сейчас. В его объятиях. В ту же ночь Сокджин получает сообщение от Чонгука - и испытывает странное облегчение. «Я слышал про твой «особый случай». Не злюсь, что ты от меня всё скрывал. Я помогу. Буду главным анестезиологом. Но ты должен поговорить с ним как можно скорее.» Он отвечает: «Спасибо, Гуки. Обсудим детали завтра. Без тебя операцию не провести.» Он надеется, что Юнги согласится. Потому что он уже по уши в этом. В надежде. В любви. ДВА МЕСЯЦА heartfluttererksj.04 опубликовал(а) новое фото! — На фестивале Морской дороги Муджанпо с Мин Юнги. (@bachmyg.09) jjksiology.01: ого, выглядит шикарно ↳ idolpjm.13: у них хоть вкус есть, не то что у тебя

↳ jjksiology.01: можешь не начинать, пожалуйста?

Сокджин с тяжёлым вздохом блокирует телефон и поворачивается к Юнги, который паркует их машину у отеля Лотте Резорт в Пуйо, недалеко от пляжа Муджанпо. Юнги снял им номер, потому что хотел попасть именно на это побережье - на знаменитое природное явление «расступающееся море», как в библейской истории про Моисея. Оно случается всего раз в год, и Юнги очень хотел его увидеть. — Почему вздыхаешь? — спрашивает Юнги, отстёгивая ремень и кладя ладонь на бедро Сокджина. — Что-то случилось? — Просто Чонгук с Чимином опять ссорятся в комментариях под моим постом, — Сокджин закатывает глаза. — Почему они не могут просто помириться? Как мы? Юнги усмехается. — Не всем везёт на второй шанс, хён. — Верно, — тихо отвечает Сокджин и смотрит на него. Улыбка сама появляется на губах. Он поднимает руку и мягко касается его щеки большим пальцем. — Не всем так повезло, как мне - вернуть свою первую любовь. — Нет, — качает головой Юнги. — Не всем повезло, как мне - быть любимым Ким Сокджином. — Юнги... — Сокджин явно смущён. — С каких это пор ты такой поэтичный? — Музыканты всегда поэтичны, хён, — улыбается Юнги и чмокает его в губы. — Иначе нас бы не было. Сокджин тянется за ещё одним поцелуем, но Юнги неожиданно отклоняется, и Сокджин целует его куда-то под губу. Они оба смеются, пока Юнги не берёт его лицо в ладони и не целует по-настоящему. Сокджину всегда казалось, что целовать Юнги - как есть сладкую вату. Слишком сладко, слишком волнующе. Но он обожает это. Юнги отстраняется и смеётся. — Если мы не поторопимся, я забуду, что мы вообще заплатили за дорогущий номер, и усну с тобой прямо в машине. — Ах ты наглец, — смеётся Сокджин. — Как будто ты в прошлый раз не пытался сделать то же самое. Юнги открывает дверь машины, замок щёлкает, он обходит авто и встречает Сокджина с другой стороны. Обнимает крепко-крепко, не обращая ни малейшего внимания на посторонние взгляды у входа в отель. А ведь раньше всё было по-другому. Юнги всегда избегал публичных проявлений чувств. Его язык любви был иным. Они были как день и ночь, солнце и луна - такие разные, но старались найти общую точку соприкосновения. Но Юнги никогда не жаловался. Он принял язык любви Сокджина, искал свой собственный. И Сокджин любил его тогда. И любит сейчас. Даже когда смерть дышит ему в спину. Тогда их любовь была шумной, неуклюжей, вспыльчивой. А теперь… теперь она выросла. У неё появились крылья. Она больше не боится быть раздавленной. И Сокджин всё ещё смотрит на того самого Юнги. Того же, но повзрослевшего, сильного, выносливого. И тут он вспоминает: время всё ещё тикает. Оно не ждёт. Оно уходит. Сокджин думает - а Юнги вообще жил хорошо? Он счастлив с ним? Он считает эту жизнь - эту короткую жизнь - полноценной? И становится больно. Потому что Сокджин боится узнать ответ. Боится даже представить, как Юнги всё это воспринимает. Как он живёт, зная, что скоро конец. — Что случилось? — спрашивает Юнги, когда они отпускают друг друга, заметив, как у Сокджина дрожат губы. Он касается его лица. — Почему вдруг стал такой грустный? Сокджин тяжело вздыхает, прижимает лоб к его лбу. — Я просто... я не хочу снова тебя потерять, Юнги. Юнги улыбается. Кладёт ладонь ему на грудь, туда, где сердце. — И не потеряешь. Я всегда буду здесь, — шепчет он. — Даже когда меня не станет. Жестоко. До невозможности жестоко. Потому что тогда Юнги уже не будет, а Сокджин останется. Один. С огромной пустотой внутри, которую ничем не заполнить. Он ничего не говорит, просто позволяет Юнги провести его через холл отеля, через ресепшн и вплоть до их номера. Они ставят чемоданы, и Сокджин смотрит на часы. До начала феномена «расступающегося моря» ещё полчаса. Сокджин подходит к окну и раздвигает шторы. Из их номера открывается вид на море - как раз на ту часть, где идёт фестиваль. Всё побережье украшено красными фонариками, которые тянутся, как гирлянды, в воздухе. Вдоль берега - ларьки с едой и палатки с играми. Народу уже много, и вся территория подсвечена тики-факелами. Юнги подходит сзади, обнимает его за талию, крепко прижимается, а потом выглядывает из-за его плеча. — Хочешь пойти прогуляться по фестивалю? — спрашивает он. — Можем поесть карамельных яблок и попробовать поймать золотую рыбку. Вид за окном - просто завораживающий. Солнце уже полностью скрылось за горизонтом, уступив место ночному небу. Всё переливается цветами. Сокджин хочет ещё закатов, проведённых рядом с Юнги. Он не хочет считать оставшиеся дни. Не хочет жить, гадая - какой день, какой час, какая минута станут для Юнги последними. Он кладёт руки на те, что обнимают его, и улыбается. — Куда угодно, Юнги. Я пойду с тобой куда угодно. — Даже если я пойду в ад? — Ага, — смеётся Сокджин. — Даже если исчезну с лица земли? — Я найду тебя. В любом случае. Юнги хохочет, разворачивает одну из рук, берёт ладонь Сокджина и прижимает к губам, целуя каждый палец. — И я тебя, хён. Куда бы ты ни пошёл - я за тобой. Молчание. А потом Сокджин спрашивает: — Почему ты не сказал мне, что болен? — Не хотел, чтобы ты волновался, — отвечает Юнги так, будто это самый логичный вариант. — Мне так плохо из-за этого, — тяжело выдыхает Сокджин. — Конечно, я бы волновался, глупый. — Вот именно этого я и не хотел. Я не хотел, чтобы ты, самый важный человек для меня в тот момент, смотрел на меня иначе, чем все остальные, — говорит Юнги, прижимаясь щекой к его ладони. — Ты был единственным, кто не относился ко мне как к фарфоровой кукле. — Я любил тебя тогда, — тихо признаётся Сокджин. — По-настоящему. — Я знаю. И я благодарен за это, — Юнги улыбается прямо в его ладонь, и Сокджин чувствует это. — Тебе не за что чувствовать вину. Я всё уже простил. И буду прощать снова и снова. Начинается салют. Взрыв красок освещает небо. Сокджин и Юнги стоят у окна, не двигаясь, заворожённо глядя на то, как в небе вспыхивают яркие красные, синие, жёлтые, зелёные, розовые и оранжевые огни. Это длится минут пять, а потом Юнги отлипает от него, хватает за руку. — Пойдём. Я хочу увидеть, как расступается море. Смерть оставляет рану, которую не залечить. А любовь - воспоминание, которое невозможно отнять. Юнги - его. И он будет за него бороться. Даже если придётся идти против судьбы. Прямо сейчас Сокджин решает: он расскажет Юнги о плане операции, который разрабатывал все эти месяцы. Он не знает как. Не хочет портить им поездку. Но желание спасти того, кого любит больше всего, перевешивает всё. Он не потеряет Юнги. Никогда. Он врач. Но прежде всего он - любовь Юнги. Феномен расступающегося моря вызывает у Сокджина бурю эмоций. Главное из них - надежда. Восхищение. Адреналин. Он чувствует, что может всё. Даже летать. И он по-настоящему верит в это, пока Юнги срывает с него одежду, прижимает к двери отеля, целует его жадно и отчаянно. Сокджин думает, что Юнги - самый красивый человек на свете, когда он подминает его под себя, проводит руками по телу, стягивает джинсы. Он не хочет терять ни один из этих моментов. То удовольствие, которое ему даёт только Юнги - непередаваемо. И оттого всё это ещё больнее. Потому что шанс всё потерять - реален. Но Юнги будто читает его мысли. Он отвечает ему не вслух, а через прикосновения. Через свою философию о жизни. — Жизнь прекрасна, хён, — шепчет он, покрывая поцелуями шею Сокджина. — Потому что у нас с рождения уже есть плата - смерть. — Можешь, пожалуйста… — Сокджин тяжело выдыхает, когда чувствует, как рука Юнги скользит по его эрекции. —Не говорить о смерти, пока трогаешь меня? — Если я умру вот так, с членом в твоей заднице, — начинает Юнги, расстёгивая ремень Сокджина. Сокджин помогает ему, приподнимая талию, и, выпутавшись из ткани, начинает стягивать ее с себя, оставшись в нижнем белье. Юнги все еще в джинсах, а Сокджин уже почти голый, и он не может отделаться от мысли, что это безумно сексуально. Джинсы отбрасываются в сторону, на пол, и Юнги седлает Сокджина, вставая на колени по обе стороны от его бедер. Он двигает тазом, их эрекции трутся друг о друга, а голова Юнги опускается вниз, чтобы осыпать поцелуями нежную кожу под ухом Сокджина. Он шепчет: — Это был бы лучший исход. — Извращенец... — Сокджин стонет от трения, сам двигается в такт, пытается поймать это удовольствие, теряясь в ощущениях. — Кто сказал, что я позволю тебе засунуть свой член мне в задницу? — Кто сказал, что я этого не сделаю? — Юнги ухмыляется, глядя на след, который формируется на шее Сокджина. Он перекатываться набок, ложась рядом. И Сокджин хотел бы, чтобы он остался там навсегда, чтобы его тело всегда было рядом. Без повода, без причин. Просто было. Юнги смеётся, дразнит, кусает, стонет, сливается с ним так, будто каждый сантиметр тела - последняя возможность дотронуться. И Сокджин позволяет. Он даёт себя целиком. Он хочет отдать всё - без остатка. Пока не останется ничего. Пока не растворятся границы - где он, а где Юнги. — Ты так прекрасен. Мой ангел, — шепчет Юнги, пробираясь губами от шеи Сокджина к челюсти и, наконец, к губами. Прикусывает нижнюю губу, замирает на несколько мгновений, и говорит: — Мой Сокджин. Мой единственный и неповторимый ангел, — а затем снова захватывает чужие губы в жаркий поцелуй. Любовь Юнги - как голубое пламя: на вид холодное, но обжигающе горячее. И Сокджин хочет этого сильнее всего. Больше. Ещё. Пока не закончится время. Пока они не постареют. Пока Юнги не устанет от него. Пока они не окажутся в креслах-качалках с чашками чая, встречая закат на веранде в доме у моря. Потому что любовь Юнги - это больше, чем секс. Больше, чем любые удовольствия мира. Ради него Сокджин отказался бы от самых дорогих бриллиантов, выбросил бы золото, продал бы самое редкое серебро - лишь бы снова почувствовать Юнги. В каждом прикосновении, в каждом жесте, в каждом взгляде. — Юнги-я, — задыхается Сокджин, чувствуя, как губы Юнги медленно спускаются от ключиц к грудным мышцам, прессу и пупку. — Послушай меня. Юнги поднимает взгляд, его лицо в нескольких сантиметрах от члена Сокджина. Внутри все горит. Сокджин тяжело дышит, но ему нужно сказать. Даже если сделать это в разгар секса - не самая лучшая идея. — Любить тебя… — Сокджин глотает, сдерживая стон и дрожь в бедрах, когда Юнги касается его губами. — Это понять, что есть и другие формы близости… что любовь - это не только тело. Юнги медленно поднимается, его тело снова нависает над Сокджином, руки лежат по обе стороны, прижатые к мягким простыням. Он смотрит на Сокджина потемневшим от вожделения взглядом, облизывая губы. — Почему ты так говоришь? — Потому что любовь - в мелочах, — Сокджин мягко улыбается, на щеках появляется румянец, а руки тянутся к лицу Юнги. Тот прижимается к ним щекой. — Например? — Ты научил меня, что «доброе утро» и «спокойной ночи» - это тоже «я тебя люблю», но другими словами, — глаза Сокджина становятся влажными и он забывает, что все еще возбужден. — Что «привет» и «прощай» - тоже формы любви. Что даже молчание может быть заботой. Юнги нежно улыбается. Сокджин тает, как шоколад на водяной банк. Он так влюблен. — Ты научил меня, что даже молчание может быть нежным, — голос Сокджина дрожит, перед глазами плывёт от слёз. Он не хочет, чтобы Юнги уходил. Не хочет, чтобы он умирал. Это чувство становится всё сильнее. — Ты показал, что любить - не значит быть громким. И что… — он приподнимается, притягивает Юнги за лицо и целует, чтобы запомнить вкус. Отрывается, едва касаясь его губ, и шепчет: — Быть рядом, держать за руку, смотреть, как ты засыпаешь и просыпаешься, готовить вместе, идти куда-то - это тоже самые великие проявления любви. — Ты хочешь сказать…? — Юнги звучит растерянно и растроганно. Его губы дрожат, глаза блестят от эмоций, излучаемых любовью, желанием и тоской. — Я люблю тебя, — шепчет Сокджин, срываясь на смех и слёзы, что теперь текут без остановки. — Кажется, никогда и не переставал. Юнги касается его лбом, тоже плачет. — И я люблю тебя, хён. Тогда, сейчас, завтра. Всегда. — Твоя любовь - лучшее, что ты мне когда-либо давал, — шепчет Сокджин. — Даже лучше секса. Он чувствует, как Юнги снова целует его. Снова и снова. И он растворяется в этом, горит изнутри, всё тело пылает, разум туманится от любви, от желания, от ощущения, что их больше ничего не сдерживает. Юнги берёт его - сначала медленно, потом резко, то нежно, то грубо. До тех пор, пока Сокджин не распадается на части. Пока не теряет контроль, дрожа, вскрикивая, отдаваясь целиком. Пока Юнги снова не берёт его. Снова и снова. Боже, пожалуйста, пусть время остановится, — молится Сокджин. — Пусть хоть сейчас. Он не знает, слышит ли его кто-то там, наверху. Но всё равно просит. Это всё, что он может. На следующее утро Сокджин просыпается, а Юнги уже сидит на балконе с кофе и сигаретой. Он морщит нос. — Ты куришь? Это же вредно. — Хотел попробовать хоть раз, — фыркает Юнги, тушит сигарету в пепельнице и выливает туда кофе. — Не понравилось. Пресно. Хорошо, что раньше не начал. Сокджин мнётся, глядя на Юнги - с растрёпанными волосами, розовым носом и кофейной чашкой в руках. Пора. Он не сказал вчера, но скажет сейчас. — Послушай. Я знаю, что ты против операций, но… — Говори, — кивает Юнги. — Я думаю, что могу тебя спасти, — выпаливает Сокджин. Юнги замолкает. Смотрит на него сначала недоверчиво, а потом уже по-настоящему настороженно. — Ты что, издеваешься? — Я всё это время собирал протокол, разрабатывал процедуру... — Я не собираюсь это обсуждать. — Юнги-я... — Зачем ты хочешь, чтобы я жил? — резко спрашивает Юнги. Он звучит измученно. Уставшим. Не злым - просто... уставшим от всего. — Почему тебе так хочется, чтобы я остался? Сокджин долго думал, что скажет, если услышит этот вопрос. Он знал, что «потому что я тебя люблю» - недостаточно. Он не верит в «всё будет хорошо». Но он верит в Юнги. Он делает вдох. И смотрит на него так, будто тот - самое дорогое на свете. — Потому что я хочу, чтобы ты жил ради себя. Чтобы ты нашёл то, что будешь любить, и продолжал это любить, — Сокджин улыбается, несмотря на гложущий его ужас, несмотря на то, что он знает, что есть шанс, что Юнги и он в конце концов не будут вместе. Но он жаждет. Он верит и будет верить. — Потому что я хочу, чтобы ты испытал больше того, что может предложить жизнь, чтобы ты был счастлив, грустил, злился, страдал и испытывал все экстремальные эмоции, не беспокоясь ни о чем, связанном с твоим здоровьем. Я хочу, чтобы ты был счастлив, Юнги, даже если меня не будет рядом с тобой. Он вдыхает. Выдыхает. И продолжает: — Я хочу, чтобы ты жил, Мин Юнги. И чтобы ты увидел этот мир. Юнги молчит. Долго. А потом начинает смеяться. Сначала тихо. Потом громко. — Чёрт, Ким Сокджин, — он откидывает голову. — Ты, блять, охуительный. — Эй! Ты теперь материшься на меня? — возмущается Сокджин, пылая от смущения. — Ладно, ладно. Я слушаю. Рассказывай свой гениальный план. В конце концов, выживание - это всегда вопрос случая. НАСТОЯЩЕЕ ВРЕМЯ График: Хирургическая операция для Мин Юнги Место: Операционная №11 (кардиоторакальные случаи повышенной сложности) Время начала: 13:11 Ожидаемая продолжительность: 10–11 часов Предварительный диагноз: Заболевание сердечного ритма Состояние: Фибрилляция предсердий, аритмия с преждевременными ударами. Высокий риск сердечного приступа и инсульта с возможным летальным исходом. Больница: Сеульская национальная Метод лечения: «Лабиринт» - хирургическая процедура при фибрилляции предсердий. ЭКГ и радиочастотная абляция. Состояние пациента: Стабильное Операционная команда: Ведущий хирург: доктор Ким Сокджин, высшая академическая степень Ассистент-хирург: доктор Сон Бёнджоль, высшая академическая степень Анестезиолог: доктор Чон Чонгук, профессиональная медицинская степень Операционная медсестра: Чхве Ханыль Перфузиолог: Кан Джэхи — Готов? — спрашивает Сокджин, когда в операционной включается свет. На лице Юнги - кислородная маска, он не может ответить, но Сокджин всё равно спрашивает. Потому что должен. Потому что хочет, чтобы Юнги знал: он рядом. И в этот раз он не подведёт. Юнги слабо улыбается и чуть кивает, сжимая его ладонь - латексная перчатка Сокджина скользит под пальцами Юнги. Сокджин поднимает взгляд на Чонгука, тот готовит анестезию. Остальная команда - сосредоточена и полна решимости. Они кивают одновременно. Юнги беззвучно шепчет: я люблю тебя. Сокджин улыбается и отвечает: и я тебя. В операционной - тишина. Только слышно, как тикают часы. Сокджин глубоко вдыхает. — Лабиринт-процедура при фибрилляции предсердий. Начинаем. 13:11. Юнги закрывает глаза. Ассистент делает надрез по центру стерильной простыни, оголяя грудную клетку. — Скальпель, — говорит Сокджин. Медсестра протягивает инструмент. Он делает надрез - точно, ровно. Без лишней крови. Операция началась. — Доктор Ким! Мы его теряем! — кричит медсестра. — Доктор Чон! Давление падает! — Спокойно! Паника не поможет! Джэхи-ши, продолжайте следить за байпасом! Я перепроверяю показатели! — отвечает Чонгук сквозь маску. — Всё ухудшается, — говорит Сокджин, тяжело дыша под маской. Пот со лба стекает на щёку. Медсестра вытирает. — Доктор Сон, гемостат. Продолжайте вливать кровь и отсасывать лишнюю. — Сердце останавливается! — в панике кричит Сон. — Дефибриллятор! — Сокджин почти срывается, но старается не смотреть на раненое, окровавленное сердце. Юнги выживет. Я обещал, что спасу его. Какой же я врач, если не могу спасти любимого человека? Медсестра приносит аппарат. Сокджин тяжело дышит, не даёт себе впасть в панику. Он не должен потерять Юнги. Он не может. Смерть - может быть, старая подруга Юнги. Но для Сокджина - это злейший враг. Самый коварный. Самый ненавистный. — Двадцать джоулей. Чхве. Он берёт электроды. — Зарядить. Вдох. — Отойти. Разряд. Молчание. Юнги, ради меня. Пожалуйста. Не уходи. Сокджин молится. Умоляет. Обращается ко всем богам, какие только есть. Он отдаст всё. Всё, что у него есть. Только пусть Юнги останется. Пожалуйста. Не забирайте его у меня. Не снова. — Увеличьте заряд! — Зарядить! — Отойти! Тело Юнги подскакивает, потом обмякает. — Доктор Ким, не работает! — Чёрт! Готовьте СЛР! Я готов отдать свою жизнь, если надо, думает Сокджин, лишь бы он жил. Он - единственный, кто видел во мне настоящего. Кто смотрел не сквозь, а прямо в меня. Ким Сокджина. — Пожалуйста… — шепчет он, голос дрожит, он почти не дышит, готовится к массажу сердца. — Забери все мои удары сердца. Он делает искусственное дыхание. Давит на грудную клетку. Передаёт воздух. Плачет. — Пожалуйста… — Мин Юнги. Время окончания операции: 23:11, — сообщает медсестра. — Статус пациента: нестабилен. Зафиксированы многократные остановки сердца за последние пять часов. Пациент впадает в бессознательное состояние. Возможно постоперационное осложнение в ближайшие часы. Юнги не просыпается. Сокджин сделал всё, что мог. — Хён? — зовёт Чонгук. Сокджин отрывается от телефона, только что отправив плейлист-ответ в ответ на все песни, которые ему прислал Юнги. Он снимает хирургическую маску. — Да, гук? — Когда ты там, во время операции… сказал, что отдашь ему свои удары сердца… что ты имел в виду? Сокджин берёт стакан с кофе и горько улыбается. — Это секрет. Но вряд ли получатель сейчас сможет тебе объяснить, — тихо отвечает он. — Хён… — Всё нормально, — опускает голову Сокджин. Глаза пустые, уставшие. — Мне придётся с этим жить. Это - другой вид пытки. Сокджин заходит в палату. В руке - книга. Он садится на стул у кровати. Рядом - Юнги. Белые простыни, тихое дыхание. Он открывает книгу: «Эрос и Психея» и начинает читать с места, где остановился: «Он выжал слёзы из глаз Плутона и заставил Ад даровать то, чего добивалась Любовь. Amor vincit omnia.» — Amor vincit omnia, — повторяет Сокджин шёпотом. — Любовь побеждает всё. Юнги шевелится. Сокджин закрывает книгу. — Доброе утро. Я Ким Сокджин, ваш лечащий врач, — говорит он, мягко улыбаясь. — Как самочувствие? Юнги с трудом открывает глаза, голос хриплый и заспанный. — Привет. — С возвращением. Юнги улыбается. — Я дома.