Бесновато

      Стоит им приземлиться в Москве, Саша вдруг понимает, что забыл вообще про всё, кроме Череватого. Не подумал о деле ни вчера вечером, ни ночью, ни перед посадкой в самолёт.       Набирает Артёма, продолжая следить за Владом краем глаза. Тот всё ещё не в себе: двигается ломано, взгляд прячет, кажется пьяным.       — Слушаю, — голос у Артёма как всегда чуть ироничный, спокойный.       — Забери копию дела об одержимости в Ульяновске у ребят, и давайте туда. Если получится, то прямо сегодня.       — Вы там?       — Уже нет.       На том конце провода молчание — Артём ждёт продолжения.       — Там был бес, Череватый его забрал, но по ряду причин мы никого не успели опросить. Знаю только, что бес был в иконе.       — Забрал?       — Да. Артём, пожалуйста, не сейчас.       — Как скажешь. Всё как обычно, по протоколу?       — Да.       — Сделаем. — И отключается.       До машины Саша тащит Влада практически на себе.       — Повеселились? — спрашивает таксист дружелюбно.       — На свадьбе были, — отвечает Саша и тут же отводит глаза таксисту «не смотри, не запоминай», и остаток пути они едут молча.       Серость вокруг давит, таксист хочет спать и секса. Саша чужие ощущения читать не собирался, случайно их задевает и чувствует себя гадко.       Минут через десять тишины решает всё-таки написать Олегу:       «Как дела?»       «Норм», — только и приходит в ответ. Больше ничего, как и всегда в последнее время. Пытаться звонить тоже бессмысленно.       В какой-то момент они проезжают мимо аварии: скорая как раз отъезжает, а мёртвая тень в панике мечется от дороги к машине. Саша отворачивается. Не хочет чувствовать. Ему и своих эмоций достаточно. Череватый в полусознанке расковыривает ногтем почти зажившую ладонь.       — Совсем плохо?       — Терпимо.       «Могу набрать?» — сдаётся Саша и пишет Голуновой. И пусть она унижает его столько, сколько захочет. Он потерпит.       От Шереметьево до Влада не так долго, хуже было бы, если бы они прилетали во Внуково или Домодево.       Саша кое-как нашаривает в сумке чужие ключи, здоровается с консьержкой и уточняет, где квартира его друга. Влад практически уже висит на нём, являя собой зрелище жалкое и беспомощное. Консьержка смотрит на них неодобрительно, но номер и этаж называет.       У Влада небольшая однушка, со средненьким ремонтом, балконом в кухне и комнатой, в которой только разобранный диван, шкаф и алтарь. На алтаре — пачка сигарет, бутылка дешёвой водки и нож.       Саша сгружает его на диван прямо в куртке и кедах. Спину ломит. Череватый не сопротивляется. Смотрит в потолок пустым взглядом какое-то время, а потом вырубается.       Голунова сообщение пока не прочитала, не отвечает.       Саша садится на край дивана, выдыхает и звонит Ангелине.       Она чует беду, спрашивает сразу:       — Что с Владиком?       — Без сознания.       — Что там у вас опять случилось? — голос у неё становится чуть взволнованный.       — Он беса у одержимой забрал и себе подселил.       — Ох, — только и говорит Изосимова. — Хорош.       — Так можно вообще?       — Можно всё что угодно, Александр, вопрос, переварит ли. Он проблевался?       — Да, вчера.       — Хорошо. Сегодня поспит, бес устроится, а завтра можно пробовать его выселять.       — Это сложно?       — Как договоришься. Но Владик у нас в этом мастер, так что можно не волноваться, я думаю.       — Я послежу за ним.       — Будет спать долго, вечером надо будет его смотреть. Мне приехать?       — Давай, спасибо.       Голунова звонит через полчаса. Всё это время Саша так и сидит в том же месте, в той же позе, памятником самому себе.       — Случилось что, Саш?       Он не знает, с чего начать. Идёт на кухню. Прикрывает дверь в комнату, где спит Влад.       — Саша?       — Может ли мертвец быть одержимым?       — Так, Саш. — Она строгая, как учительница. Господи, как ему её не хватало. — Давай по порядку. Что случилось? И где ты вообще? Фонит чернухой.       Она профессионал каких мало, видит и чует, держит силу под контролем. Сила — это всегда про ответственность и контроль.       Она нанимала Сашу на работу, муштровала, ругалась, но никогда не бросала в беде. Он бы её обнял сейчас, если бы мог.       — Я в квартире у Влада Череватого.       — Кто это? Не помню.       — Чернуха на заказ: порчи, привороты. Бизнесмены в Сити.       — А, — вспоминает она. — Заразу помню. Максим с Гелей им занимались.       — Да, он.       — И?       — Я думаю, мой брат подхватил какую-то дрянь на одном из выездов. Диагностика ничего не показывает. — Сказать — как сорвать пластырь.       — Если не показывает, то почему так думаешь?       Саша знает, как это будет звучать, но всё равно говорит:       — Он меня избегает.       — И?       Господи, хоть бы она его не послала и не покрыла матом сразу.       — Он начал активно общаться с Череватым. Ты знаешь, он вообще никогда не воспринимал колдовство, а тем более чернуху, — начинает тараторить, чтобы она его не заткнула раньше времени. — Я знаю, как это звучит, но у меня ощущение, что моего брата подменили, понимаешь? Это не мой брат. Мой брат не будет избегать меня почти месяц и флиртовать с чернокнижником.       — А тебе самому Череватый нравится, я правильно понимаю?       — Если ты хочешь намекнуть, что я сошёл с ума из-за ревности, то нет, это не так.       — Не, это просто любопытство. Не только чернухой же фонит.       — Лена.       — Саш, можно схватить что угодно и как угодно. Я ответила на вопрос?       — У нас два дела в новгородской области. Первое — повешенная, там Череватый почуял бесовщину, а я не поверил. Олег эту душу к себе подселил.       — Так.       — Второе дело — деревня. Там же, недалеко, жители заражены икотками, сама деревня была оморочена, мертвецы стояли по периметру.       — Что говорили?       — Ничего.       — А повешенная?       Сашу прошибает осознанием. Какой же он идиот, надо же.       — Тоже. Она заговорила только тогда, когда Олег её в себя подселил.       — Я не буду спрашивать, какого хрена ты позволил брату играться с подселением. Лучше скажи мне, что твой специалист Череватый на это говорит?       — Ничего. Он… — Саша ничего и не спрашивал. Не просил выводов, не разговаривал, не считал нужным. Возможно, Вика была права: пора снимать с головы корону.       — Нихрена ты так в бесах и не понимаешь, Саш. И в людях тоже, — делает свой вывод Голунова. — Икотка куда крепится?       — В горло.       — Ну? Почему мертвецы не говорят? Икотка не обычный бес: мелкий, почти беспомощный и не может выжить без носителя. Когда носитель умирает, обычный бес либо уходит, если контракт закрыт, либо идёт в родовую систему, если он родовой, либо остаётся мучить семью, если контракт не закрыт. А икотка никуда уйти не может, её либо забирать, либо так в горле она и сидит.       — У мертвеца?       — А какая ей разница? Это бес.       — Я не понял, не учуял.       — Так слава богу, что твой специалист учуял. Я бы тоже не учуяла. Он же почти одержим, правильно? Это не он чует, его бес чует.       — Почему от Олега тогда не чует?       — Ты у него спроси, не у меня. Может, и никого Олег не схватил. Ты задал мне вопрос, можно ли схватить? Можно. Понял почему мертвецы молчат? Понял.       Саша уходит из квартиры Влада, прихватив с собой ключи. Ангелина должна приехать к семи часам вечера. Далеко уходить от дома не хочется, поэтому он просто шарахается по ближайшим улицам и парку. Без особой цели и смысла. Холодно.       Владу плохо, он плавает между сном и реальностью. Во сне — отец на него орёт, бьёт мать и его. Влад свою мать защищает, она его — нет. Наяву — его ломает изнутри, внутренности горят, кости будто все сломаны и ноют. И опять хочется всё закончить, прекратить, удавиться к чёртовой матери. Но пошевелиться он не может, словно придавило сонным параличом, не двинуть ни рукой, ни ногой.       Владу кажется, что Толика нет, что он бросил его справляться самому, но нет, он всё ещё тут, под сердцем, и он тоже ломает ему кости, выламывает изнутри рёбра.       — Сука ты, — говорит ему Влад, вслух или нет, он не уверен.       Все эти мучения, чтобы он отдал контроль над телом, дал новому «другу» поиграться, повеселиться. Он же обещал.       Влад контроль не отдаёт, знает, что нужно передавить, пересилить. Иначе позже будет ещё сложнее. Мучения временны, проверка на прочность, проверка — сдастся он или нет.       Потеряет контроль на секунду — слабак.       Затянет петлю на шее — тоже слабак.       Перед глазами мать, она плачет, не подходит близко к нему, плачет и просит у его отца прощение за то, что родила такого сына, что не так воспитала. Она виновата. Только она. Влад ненавидит её. Ненавидит отца. Ненавидит мальчика, в которого тогда в детстве влюбился. Ненавидит себя. Больше всего себя ненавидит.       Кости ломает, внутренности горят.       В голове вдруг всплывает шальная мысль, навеянная последним разговором с Олегом, что вдруг можно по-другому? Вдруг можно нормально?       Толик начинает смеяться. Он часто смеётся в последнее время. Сейчас его смех — что-то чуждое, страшное. Толик, как любой бес, уважает силу и контроль. Вчера Влад контроль почти потерял, и тварь вместо того, чтобы помочь ему, теперь наказывает и смеётся.       Влад еле-еле сползает с дивана, подходит к алтарю; там нож, а в ящике несколько кукол тряпичных. Берёт нож и куклу, идёт на кухню, всё ещё как пьяный, в тумане, без возможности сфокусировать взгляд.       — Бесвызванныйальзаселенныйизработыизохотыпосвоейволеиликолдовской доле… — действия автоматические, выученные годами.       Кастрюлька, воск, перчатки; не обжечься бы.       Намерение собирается в энергию, энергия выходит через рот и заходит обратно в тело, чистит и выходит отливкой воска, кривой, страшной. Бес внутри кричит, просит прекратить. Боится, теперь боится.       Влад выдыхает его в куклу.       И вроде всё, пауза. Кончилось. Он молодец. Но.       Сердце рвётся на части: Толик, предатель, цепляется за нового друга, радуется силе новой, не понимает, тварь (или, наоборот, понимает очень хорошо), что, если он будет держать дольше, сердце Влада просто не выдержит.       — Иди на хуй, — говорит Влад сквозь зубы. — Отпускай, тварь. Отпускай.       Но Толик держит, сердце заходится в бешеном ритме, и на секунду ему кажется, что у него сейчас будет сердечный приступ.       Злость накрывает Влада с головой, перед глазами снова встаёт образ матери: как вела его в детский сад, как рисовала с ним смешные картинки. Как плакала и извинялась перед его отцом. Влад чувствует, что его уносит на границу между явью и навью. Границу, привычную для медиумов, но не для него.       — Отпусти, тварь.       Влад теряет контроль.       Кастрюлька переворачивается, воск кипит, застывает на полу жёлтым пятном. Влад оседает на колени; Толик держит, не отпускает.       — ТябесагрязногозлобногоехидноговоскомотливаюножомотсекаюнатяБога призываюсокрестомиархангелы…       Сердце Влада останавливается секунд на десять, он это чувствует чётко.       «Посмотришь, как без меня будет», — говорит Толик и смеётся. Смех оглушает, бьёт из груди прямо в череп. Уши закладывает.       Толик отпускает его, сердце бьётся, можно дышать. Влад падает окончательно. Растягивается на белой кухонной плитке. Бес из Ульяновска в кукле, а Толик…       — Сука, какая же ты сука.       Толик ушёл.       Время пять вечера; у маленького торгового центра, где Саша обедал, толпа курьеров и один пьяный, в обнимку с бутылкой коньяка, бубнит что-то себе под нос.       — …сдохнет, замёрзнет и сдохнет, а подыхать рано ему, рано Владику моему, рано подыхать…       Саша застывает, поворачивается к пьянице — тот смотрит на него в ответ долгим внимательным нечеловеческим взглядом. Это длится секунду, а потом взгляд меняется, и он начинает бубнить чушь про царскую власть.       Саша чувствует, как нить, натянутая между ним и Череватым, натягивается струной, тревога накрывает волной, обрушивается сверху, давит на плечи.       В совпадения Саша давно уже не верит.       К дому Влада он возвращается бегом, там снова недовольная консьержка, замок заедает. В квартире никого — плита включена, на полу застывший воск, кровь и рвота. В углу валяется кукла.       Саша паникует, понимая, что мёртвые не придут на помощь. Влад всех своих от себя отсёк, никто ему не поможет. Никто Сашу к нему не приведёт.