Бесновато

      Холодает, в воздухе пахнет уже даже не осенью, а зимой. В квартире у Влада холодно, стены холодные, батареи, естественно, ещё не греют — рано. Он встаёт каждый день в семь утра, чтобы к девяти быть на рабочем месте, и на выходных иногда тоже подрывается в это время, хотя совсем этого не планирует. Из окна видна церковь и старое кладбище. Идеальное место для чернушника.       Выходит на балкон покурить, смотрит на церковь и кладбище; сбоку школа и слышно детские крики. Толик молчит.       — Куда пропал, тварь?       В ответ молчание. Одиночество давит на виски. Такие моменты тишины наедине с собой самые сложные. Он хочет было написать Олегу, но откладывает телефон. Смешно. Писать больше некому. Родители? Друзья? Никого не осталось. Все ушли или умерли. Постепенно стёрлись из памяти, оставив только пустоту, которую нечем заполнить. Квартира на пятом этаже, и в голове крутится тупая мысль, что если выброситься, то вероятность остаться в живых и в инвалидном кресле довольно-таки большая, и вариант так себе. Повеситься всегда казалось идеей самой удачной. Самоубийство он рассматривает как нечто неотвратимое, что-то, что произойдёт в любом случае. Толик дал ему отсрочку, и иногда кажется, что его жизнью живёт именно он, а не Влад. Может быть, так оно и есть, и тварь просто хочет вспомнить, каково это — быть человеком, если он, конечно, когда-то им был. Родовой бес появляется только двумя путями: когда с ним заключает контракт целый род или когда чёрный колдун умирает и решает остаться в родовой системе, постепенно забывая о человечности и о прошлом. О своей смерти Влад думает, как о возможности исчезнуть и забыться. На нём род прервётся, Толик освободится, а он? Он надеется, что просто растворится и, наконец, перестанет чувствовать эту больную неприкаянность и собственную неполноценность.       — Приходи, тварь, расскажи, погода какая сегодня будет.       Бесовская Алиса, твою мать.       Толик молчит, и Влад всё-таки звонит Олегу. Надо отвлечься, надо с кем-то поговорить. Не Александру же звонить, в конце концов?       — Привет.       — Влад, что-то случилось?       — Ничего, я… так просто, наверное… — Это тупо, но ничего лучше он придумать не может. Качели взлетели и качнулись куда-то вниз, ещё не в ненависть, но уже в собственное ничтожество. В груди давит не из-за Толика.       — Утро воскресенья, Влад.       — Да, да, я знаю. Просто… шо-то мне не очень, знаешь…       — Это из-за беса твоего?       — Что?       — Я слышал, они влияют на настроение, из-за ваших икоток вот вообще люди вешались. Мне приехать?       Влад молчит, смотрит на кладбище и на школу.       — У тебя же там парк рядом? Погуляем.       — Да, давай.       Олег красивый. Приезжает через час с этими своими кудрями и перстнями на пальцах. И они просто идут гулять. Они похожи на двух друзей, никто ничего не подумает, и Влад спокоен.       Когда он выезжает на работу с Сашей, на них смотрят. Окружающие считывают Сашу сразу: его походка, жесты, взгляд — всё его выдаёт. На него смотрят, соответственно, смотрят и на Влада, пытаются понять из чистого человеческого любопытства: да или нет. Это бесит. Он всю жизнь пытается сделать так, чтобы не смотрели, не поняли, не считали. Даже амулеты специальные носит, мешающие смотреть по ауре. Она, кстати, отличается, немного, но отличается, и для знающего специалиста не составит труда понять всё про Влада с одного взгляда.       Перед встречей с Олегом он амулеты не надевает. Он спокоен и уверен.       Олег рассказывает какую-то смешную чушь, отвлекает, не обвиняет, не жалеет. И Влад ему искренне благодарен.       — А ты никогда не хотел жить свободно? — в какой-то момент в конце прогулки спрашивает Олег.       — В смысле?       — Ты говорил, что ты ещё и медиум. Родового беса можно снять, насколько я знаю. Никогда не хотел, ну, не знаю, быть спокойнее, жить без постоянного надзора и… — Он обводит руками пространство вокруг. — Этого? Просто работать. Если тебя так часто охерачивает подобными эмоциями, это плохо.       — Да уж, — отвечает Влад, просто чтобы что-то ответить.       — Нужно, чтобы рядом был кто-то.       — Хотелось бы.       — Ну ты же понимаешь, что этому кому-то придётся жить не только с тобой, но и с твоим бесом?       Влад не думал об этом, не думал о нормальной жизни в принципе. И то, что Олег говорит об этом так спокойно, вселяет надежду, что, может быть, и правда он на это способен. Может быть, у него ещё есть шанс.       Мысли о петле оставляют его на какое-то время. И он Олегу за это очень благодарен.       В понедельник им с Сашей спускают срочную командировку в Ульяновск.       «Собирай вещи, заеду в десять»       «Поезд?»       «Самолёт, Шереметьево»       «Ок»       Серый «Мини Купер», как и было обещано, стоит у подъезда ровно в десять. Влад по обыкновению пыльным мешком заваливается на переднее сидение и кидает дорожную сумку на заднее.       — К тебе вчера приезжал Олег? — спрашивает Саша сразу, стоит им тронуться с места.       — А шо такое?       Саша не отрывает взгляд от дороги, выезжает через дворы на проспект, пытается подобрать слова самые аккуратные, но не выходит.       — Я волнуюсь за него.       — По поводу?       — Я не понимаю, почему он с тобой общается.       Вся сонливость тут же сходит с Влада, словно его облили ледяной водой.       — В смысле?       — Ты чернушник, — в итоге Саша решает говорить, как есть. — А Олег всегда был против таких методов, не одобрял их. К тому же… — Вот это прям сложно, но сказать надо. — Он не по мужикам, Влад.       Саша чувствует бурлящий коктейль из чужой злости, удивления и даже стыда.       Влад не знает, что из сказанного задевает его больше. Вся фраза как сильная оплеуха.       — Александр, а вам не кажется, что вы лезете не в своё дело? — Влад не говорит, шипит, как кот.       — Нет, — отрезает Саша. — Особенно если дело касается моего брата.       — То есть я недостаточно белый и пушистый для твоего сияющего брата? Чернушник, соблазнил натурала, ещё и с дьяволом работаю, какой плохой Череватый.       Саша молчит, не отвечает сразу.       Ты как шкатулка с секретом, думает он, слишком хороший для чернушника, слишком широко мыслящий для медиума. У тебя всё слишком, и это потрясающе, думает он, но отвечает:       — Так и есть.       Что ещё он может ответить? Дело тут не во Владе, а в чём-то ещё. Дело в Олеге, но объяснять всё это Череватому бессмысленно, он не будет слушать. Слишком сфокусирован на себе, на своих комплексах, слишком быстро привязался к Олегу. Всё у него слишком.       Череватый смеётся. Смех у него страшный сейчас. Нервный и злой.       — Вы лучше со своей жизнью разберитесь, Александр, прежде чем лезть в чужую.       До Ульяновска на самолёте два часа, а потом ещё полтора часа на машине до места назначения. Вещи бросают в придорожном отеле, где среди посетителей одни дальнобойщики. Друг с другом стараются не разговаривать.       Дело явно бесовское; его сначала передали Ангелине с Максом, казалось их специализацией: проклятый, по классике, дом, шаги, шорохи, семья на нервах. Но, разбираясь в показаниях очевидцев, напарники, что редкость в последнее время, пришли к общему выводу, что один из домочадцев попросту одержим.       Когда вечером Саша с Владом, наконец, с помощью местного сотрудника полиции приезжают в нужный дом, Толик сразу, как охотничья собака, просыпается, нарушает длившееся почти несколько дней молчание. Хочет работать, хочет жрать. Чует, в ком дело, и не просит за это ни водки, ни сигарет.       Саша наводит на домашних морок; мёртвые, как обычно, шепчут им в уши, усаживают перед Сашей живых, и все они якобы под контролем.       «Хозяйку дома смотри», — говорит Толик, и приходит очередь Влада работать.       «Жрут её, она рада, нет силы в ней, удержать не может нашего брата».       — Бес в ней, — показывает Влад на женщину, полную блондинку лет сорока. — Силу хотела, силу получила.       Саша кивает и сосредотачивается на её мёртвых. Начинает говорить с ними, расспрашивать, как на допросе живых людей.       «Смотри дом, там причина».       Мёртвые за спинами остальных домочадцев стоят молча. Ждут, что их выслушают. Саша обещает им это, и Влад не знает, раздражаться на него из-за этого или уважать чуть больше.       Первый признак бесовщины — запах.       Бесы пахнут. Иногда жжённой бумагой, иногда гнилью, иногда, по словам Ангелины, грязными носками. Зависит от беса и от практика. Один и тот же бес для разных практиков может пахнуть по-разному. Или для одного практика все бесы могут пахнуть одинаково.       Второй признак — перебои электричества.       Злость или любая другая сильная эмоция носителя вызывают мигание света или даже короткое замыкание. Зависит от эмоции и силы.       Третий — несчастья и странные происшествия в доме.       Здесь они собрали бинго.       — Мертвецы хотят икону показать, — говорит Саша и идёт за молчаливой тенью.       Их ведёт отец одержимой, понимает Влад.       Толик их разговор не озвучивает для Влада, не хочет или не может.       — Икону взяла вместе с бесом, — говорит Саша, понимая интуитивно, что Влад ждёт информацию и что ему разговор с отцом не озвучивали. — В иконы их закрывают разве?       Влад смотрит скептически:       — Пф, конечно. Прекрасное место. Самое популярное. — На икону смотрит внимательно, но в руки не берёт.       Саша наблюдает за Владом, видит его в собственной, практически родной стихии. Он действует уверенно: достаёт зеркало, водку, свечи. Наговаривает, зовёт, обещает, но не упрашивает.       Олег Влада в деле по-настоящему ещё не видел; если бы видел, Саша с натяжкой мог бы поверить в его интерес, мог бы его понять. Зрелище завораживающее, страшное, но эффектное. Саша ловит себя на том, что любуется. Знает уже, что Влад никому своей работой вреда не причинит, и может расслабиться и просто смотреть.       Хозяйка дома, одержимая, приходит к ним сама. Её к Владу ведёт бес. Бес у неё в глазах и на языке. Она смотрит на Влада взглядом пустым и радостным одновременно, будто после долгой разлуки встретила старого друга.       — Привет, — ласково говорит Влад, как говорил бы с собакой или ребёнком. — Привет, мой хороший. Скучно тебе?       — Скучно, — тянет женщина мужским низким голосом, и Саша чувствует, как мурашки бегут у него по спине.       — Веселиться любишь?       — Люблю, — улыбается женщина, и улыбка похожа на оскал.       — Я тоже люблю. Хочешь со мной?       — Я люблю внутри быть.       — Так нет проблем.       — Ты занят.       — Он пустит. Пустишь же друга нам, дорогой?       — …пустит.       — Пустит-пустит.       Шёпот разлетается по комнате, оглушает Сашу на мгновение, но мёртвые тени окружают его тут же, защищают.       — Принеси стакан воды, — говорит Влад, и Саша без колебаний воду приносит.       — Иди ко мне, — шепчет Влад, протягивая стакан женщине.       Влад забирает беса через воду — глоток она, глоток он. Всего-то.       Его сразу буквально ломает изнутри; Саша видит, как он весь сжимается, сдерживает рвоту.       — Ванна где?       Женщина в ужасе, но в нужную сторону показывает, и Влад походкой очень пьяного человека идёт туда. Саша делает шаг навстречу, чтобы помочь или поддержать, но Влад жестом останавливает его.       За дверью звуки льющейся воды и шёпот матом.       Выходит Влад только через пятнадцать минут, весь мокрый: умывался холодной водой так, что замочил себе все рукава и всю горловину водолазки.       — Можно идти.       На Сашу и на женщину не смотрит, проходит мимо как в трансе, на автомате двигается к машине. Садится на заднее сидение и закрывает глаза.       Саше бы поговорить с женщиной, с её мертвецами, выяснить подробности, но у него там Череватый в машине непонятно в каком состоянии.       — Всё потом, — говорит он и живым, и мёртвым одновременно, снимает морок и чуть ли не бегом вылетает вслед за чернокнижником.       Влада колотит.       — Как тебе помочь?       — Иди на хуй. Себе помоги, пидор.       Саша прекрасно понимает, что это не Череватый говорит, и решает оставить все разборки до отеля. Полицейский, который всё это время ждал в машине, тоже предпочитает ничего не комментировать.       В отеле Влад тоже ведёт себя неадекватно: обзывает девушку на ресепшене, сам пытается зайти за стойку и взять ключи, прихватив ключи и от других номеров тоже, а ещё безостановочно ругается матом.       — Пьяный, извиняюсь за него. Всегда дебоширит. Мы возместим.       Когда Саша проходит за Владом в номер, тот кидает в него стационарным телефоном, а увидев выражение лица Саши, начинает ржать.       — Мне нравится, когда ты боишься.       — Влад.       — Иди на хуй, медиум. Отстань от нас. Он обещал мне веселье.       — Череватый. — Саша в пару шагов подходит ближе и даёт Владу звонкую пощёчину. На мгновение ему кажется, что неВлад (или Влад, чего уж там) сейчас ему ответит и, вероятно, может сломать ему челюсть.       Но тот только фокусирует взгляд и говорит:       — Ебать, спасибо, — и оседает без сознания на пол.       — Прекрасно, — говорит Саша сам себе. — Просто замечательно.       Затаскивает кое-как Влада на кровать, садится рядом, смотрит и сам не знает, что пытается увидеть.       — Предупреждать о таком надо, Череватый, — говорит бессознательному телу и достаёт телефон. Хочется позвонить Голуновой, спросить совета, услышать от неё пару матерных слов и заветное, что они разберутся и всё будет хорошо. Спросить про Олега.       Но номер он так и не набирает. Просто сидит всю ночь и караулит Череватого. Не спит, хотя это уже давно не проблема: ему в принципе не спится. Во сне приходит Мэрилин и проклинает его, снова и снова, снова и снова.       — Если дашь воды, любить тебя всю жизнь буду, — кряхтит Череватый около пяти утра.       — Нет уж, спасибо, — отвечает Саша и идёт за бутылкой минералки.       В самолёте Влада вырубает, и весь полёт он дремлет на плече у Саши, как будто забыв о всех их предыдущих разногласиях. Вероятно, у него просто сейчас нет на них сил. Саша понимает, что хорошо бы отодвинуться, чтобы не вызывать лишнего негодования и не чувствовать потом того отвращения от Влада, как тогда в бане в Новгороде.       Но он буквально физически не может этого сделать, эгоистично хочется чужого тепла. Решает, пусть чуть-чуть поспит, он потом его отодвинет или отодвинется сам.       Череватый правда как шкатулка с секретом. Живой, интересный и совсем не жестокий, несмотря на огромный налёт тьмы снаружи и внутри. Даже с этой тьмой, он не плохой человек, тёплый, и Саша эгоистично позволяет себе погреться в этом тепле, которое никогда ему не достанется, хотя бы пару часов до Москвы.       И можно представить, что за пределами самолёта нет ничего, что они висят в пустоте, и ему бы хотелось, чтобы этот момент длился как можно дольше.       Внезапно снова хочется написать Мэр, но уже не упрёки, угрозы и просьбы, как раньше, а банальное и человеческое «прости». Этого «прости» не было на языке с самого начала, все десять лет, была только злость и мысли исключительно о себе, о том, что её наказание не равнозначно содеянному им. А теперь, с головой Влада на собственном плече, он вдруг думает: может быть, оно даже было недостаточным? Как же сильно она его любила, если так сильно наказала?       И, наверное, в этом всё-таки была какая-то честность.