Бесновато

      Виктория давит рвотный позыв, сшивает крепко, хотя шить-то не особо умеет. Края раны сходятся плохо, оставляя плоть наружу. В данном случае она не может ничего сделать, кроме как подумать, что «и так сойдёт». Кровь стучит в висках: морок поставила на весь этаж. До полуночи ещё шесть часов, продержит столько или нет — хороший вопрос. Самой наверно в морг пора будет после такого. Каждый раз чертыхается, прерывая заговор, когда игла идёт не туда или, наоборот, не может пробить кожу.       — Прости-прости. Потом спасибо скажешь. — И после паузы: — Или проклянёшь с того света.       Ритуал, если это так можно назвать, забирает у неё всего час. Голова болит всё больше. В конце концов, она садится на пол у подножья металлической каталки, на которой покоится Саша, и позволяет себе ненадолго отпустить морок.       Набирает Марьяну.       — Я сделала, — выдыхает она и понимает, как жутко звучит её голос со стороны.       — Теперь ждём, — отвечает Марьяна, а на заднем плане будто бы кто-то говорит: «Главное, чтобы не ошиблась нигде».       — Кто там с тобой?       — Голунова Елена Валерьевна.       — О как.       — Мы Влада утопили, — голос у Марьяны спокойный, ровный, и если бы Вика не знала её как облупленную, она бы подумала, что та целиком и полностью уверена в своих действиях и в своём фирменном сумасшествии ничего не боится. Но Вика может её считать: лёгкая запинка и дрожь в голосе достаточно очевидны.       — Всё с ним будет хорошо.       «А если мы его и правда убили?» — остаётся невысказанным.       — С этим всё нормально будет, — говорит Голунова, протягивая Марьяне кружку с горячим чаем, когда она кладёт трубку. — Его бес держит. Умный, тварь, следит, чтобы тело не начало коченеть. Можешь посмотреть, — кивает на ванну.       — Потом.       — Вика твоя точно всё сделала?       — Сказала, что да.       — Я ещё часик здесь с тобой побуду, послежу за чернокнижником, чтобы раньше времени сюда не вернулся, а ближе к двенадцати поеду в морг.       — Тоже морок наводить будете?       — А как ещё? У тебя ключи и пропуск есть?       Марьяна кивает ей и отпивает чай.       Времени на том свете нет. Часы в доме у бабы Нюры и на руке у Александра стоят. Если бы Влад умел определять время по солнцу, он мог бы что-то предположить, но кажется, что пока он здесь, солнце так и осталось на месте.       Они прошлись по деревне, поговорили с местными — абсолютно бессмысленная трата застывшего времени, на взгляд Влада. Умерший человек постепенно освобождается от шелухи земной жизни: эмоций, воспоминаний, опыта. Надо знать, о чём спрашивать, вытягивать информацию силками, но дело в том, что они с Сашей даже не представляют, в какую сторону двигаться. Все вопросы о мистике и колдовстве словно проходят мимо. С Ожоговыми никто близко не общался. Слова «икотка» вообще никто и никогда не слышал.       Мужики пьют безвкусный алкоголь, женщины заняты своими делами: покормить животных, которых нет, постирать чистые вещи и всё в этом роде. Жутко. Если бы они были в реальном мире, можно было подумать, что все оморочены. Может ли мёртвый быть оморочен? Вопрос, которым обычные психически здоровые практики никогда не задавались. Но, в принципе, об одержимости мертвецов они до этого дела тоже никогда не задумывались.       — Тут сутки вообще сменяются? — спрашивает Влад, и для него этот вопрос ничего не значит, так, проходной интерес без предположения, что ответ на него может быть отрицательным.       Саша молча достаёт из пачки ещё одну сигарету, закуривает. На секунду его профиль теряется в облаке дыма.       — Я не помню, — в итоге говорит он.       Он правда не помнит. Ещё помнит, как умер, но уже теряется в том, когда это было, вчера или позавчера. Где он был всё это время? Решает, что лучше об этом не думать. Влад всё помнит, и хорошо. Нужно будет вернуть его домой, пока он, как Саша, не начал забывать, куда ему возвращаться.       Дождь усиливается и размывает землю под ногами, и в какой-то момент Влад утопает босыми ногами в грязи. Холодно. На краю деревни — дорога, поворот на шоссе должен быть всё там же, но его не видно за густым туманом.       — Вот и всё, — разводит руками Саша. — Здесь моя Навь заканчивается.       — Это ещё не Навь, так, перекантоваться.       — Ага.       Холод пробирает до костей, и Влад чувствует себя до смешного живым. Даже зубы начинают стучать и чуть колотит ознобом.       — Обратно? — Саша на Влада даже не смотрит, вглядывается в туман, будто может разглядеть там ответы на все свои вопросы.       — Не, надо понять, где может быть мост.       — Тогда пальто моё возьми, а то совсем околеешь.       Реальность Саша воспринимает немного заторможено; в голове есть понимание, что нужно делать, и вероятно, если бы он был живым, то истерил бы, мерил быстрым шагом улицы и громко командовал, что им с Владом необходимо делать. Сейчас он спокоен, и именно это его в самом себе и пугает. Никак не отпускают мысли помочь местным. На них невозможно смотреть: такое скопление потерявшихся душ бьёт по нервам почти так же, как собственная смерть.       Туман здесь морочный, словно преграда: войдёшь в него, а потом вернёшься на то же место. Они такой туман уже видели в реальности. Граница между Навью и Явью здесь почти стёрта. Нехорошее место.       Они идут по главной улице, гравий шуршит под Сашиными ботинками и больно впивается Владу в босые ступни.       — Дома я в ледяной воде лежу. Может быть, поэтому холодно.       Саша не знает, что на это можно сказать, кроме:       — Зря ты за мной пошёл.       Влад останавливается, смотрит практически зло и чувствует гнев — не бесовской, свой. Впервые за долгое время.       — Давай без этого, — сжимает челюсть так, что зубы скрипят.       — Как бес тебя сюда отпустил?       — Он мой бес, никто у него не спрашивал.       Саша вздыхает, чувствует загривком чужое негодование, но ни капли угрызений совести. Нельзя мертвеца вернуть назад, зато очень легко можно самому стать мертвецом. Он уверен, что моста здесь нет только потому, что Влад хочет перейти его вместе с ним. Как только его рядом не будет, Влад мост увидит и перейдёт его спокойно в любой момент, и не обязательно даже в полночь. В любом случае, времени здесь нет. Оговорённое время больше похоже на ловушку для Влада.       — На вот. — Саша снимает с себя пальто как жест примирения.       Влад сразу теряется, не понимает, продолжать ему злиться или нет. Забавный, всё-таки. И, судя по всему, очень отходчивый.       — Да как-то бессмысленно наверно…       — Тебе холодно.       — Замёрзнешь же сам.       — Я уже умер, Череватый. Простуда мне не грозит.       — Так я технически тоже. — Влад пальто всё-таки забирает. Оно мало в плечах, в принципе мало, но сразу становится как-то полегче. Словно это фантомное тепло и правда сможет его согреть. От пальто вкусно пахнет какими-то травами. Не одеколон, скорее, какое-то ароматное колдовское масло.       — Пахнешь вкусно.       Саша улыбается и отворачивается. Кажется, что в сердце вкручивается штопор. Череватый в смысле отношений оказался похож на бродячего пса: капля тепла и внимания — и он уже крутится вокруг и смотрит почти влюблёнными глазами. Пошёл ещё за ним сюда, откуда не возвращаются, как за невестой на выданье. Дурак.       Мыслей много. Саша душит их все на корню, чтобы не окунаться в бессмысленные надежды.       Церковь всё на том же месте. Тогда, в первый раз, они поехали в деревню именно из-за неё, но так сюда и не дошли, не осмотрели. В отчёте ей уделялось много внимания, аналитики тогда даже сделали предварительный вывод, что церковь проклята и проклятье переползло на деревню, поэтому люди и стали вешаться.       Неподалёку стоит участковый, смотрит мимо них и будто сторожит эту церковь, но, возможно, не здесь, а в реальности.       — Жутковато.       Влад рассматривает участкового как хищника в зоопарке: пристально, но на расстоянии. Часть этих людей привязана к физическому миру, часть — застряла где-то здесь на границе. Хочется подойти ещё ближе к Саше, убедиться: он-то по крайней мере цельный, — но он одёргивает себя в последний момент. Перебор.       — Помнишь, что было в отчёте?       — Про церковь? — Влад переводит взгляд на полуразрушенное здание и покосившийся, как будто треснувший пополам крест. — Разрушена при советской власти, священника расстреляли. Возможно, проклята.       Саша кивает, он этого уже не помнит. Многого не помнит, на самом деле: чем дольше он здесь, тем больше деталей земной жизни от него ускользают.       — Я думаю, церковь ни при чём, — продолжает Влад, всё-таки подходя ближе. — Икотки к ней никакого отношения не имеют. Мы это уже выяснили.       — Ага, — кивает Саша, легко считывает эмоции Влада, и тут же снова увеличивает расстояние между ними, сходит с дороги в сторону церкви.       Участковый оборачивается в их сторону, но ничего не говорит, смотрит будто бы сквозь.       Трава высокая. Влад, чертыхаясь, следует за Сашей.       — Блять, надо было в ботинках топиться.       — Радуйся, что не голый.       — Да пошёл ты.       Саша только тихо посмеивается, идёт сквозь высокую траву, не теряя направление. Ветер задувает в спину, шумит почти оглушающе, даже причитаний Влада, спотыкающегося где-то сзади, почти не слышно.       — Думаю, через церковь можно будет помочь местным пройти дальше.       Деревянное крыльцо прогнило и почти разрушилось, само здание тоже не в лучшем виде: доски потемнели от времени, где-то тоже прогнили, на втором этаже виднеются пустые глазницы окон, главный вход заколочен.       — Я с церковью не работаю.       Толик церкви не любит, в них ему плохо и как-то по-особому, не по-человечески страшно. Он не любит священников и ругается матом каждый раз, когда их видит. Не все бесы такие; есть, например, Абара — бес, обитающий почти в каждой церкви. Живёт себе припеваючи за иконой Николая Чудотворца и берётся за самые низменные просьбы. Тем и живёт.       — Ты здесь без беса, — напоминает Саша и дёргает дверь, та не поддаётся. — Придётся поработать, надо бы выжечь икоток из каждого.       — Ты думаешь они здесь застряли из-за икоток?       — А из-за чего ещё? — Саша отходит от главного входа и идёт вдоль здания, в надежде найти другой вход. Влад идёт за ним, стараясь не увеличивать расстояние, чувствует себя ребёнком, который боится потеряться в торговом центре. Только вместо торгового центра у него пространство Нави, а за ответственного взрослого Александр Шепс.       — Кто-то сначала заразил их икотками, а потом уже мертвецами привязал к деревне и поставил что-то охранять.       — Ожогов, — напоминает Влад, со смесью ужаса и восхищения наблюдая, как Саша приценивается к оконному проёму, чтобы пролезть в здание.       — Не уверен. — Саша, как заправский домушник, ловко перепрыгивает через подоконник. — Помнишь бабу, которая мне икотку ставила? — кричит уже изнутри.       — Как тут забудешь… — Влад перелезает не так ловко: босиком больно и неудобно.       — Живая она была или нет?       — Мёртвая вроде.       — Уверен в этом?       — Нет.       — Вот и я не уверен.       Внутри темно, под ногами скрипят прогнившие доски, и кажется, что в любой момент можно провалиться. Свет пробивается через окна на хорах и дырку в крыше.       — Ожогов — обычный человек, а чтобы сотворить то, что он сотворил, нужно обучаться годами. Думаю, не всё так просто.       — Так давай перейдём через мост, вернём тебя и подумаем?       Влад снова сокращает расстояние, смотрит в глаза, пытается уговорить максимально аккуратно, как может.       «Не будет тут для меня моста, Череватый», — хочет сказать Саша, но говорит:       — Сначала люди, потом мост.       — Можно отпустить их позже, когда тебя вернём.       — Уверен?       — Нет.       Они уже видели эти молчащие тени в реальности — их не то что не отпустить, с ними на связь не выйти.       Саша кивает, делает круг по церкви, но не чувствует ничего, кроме засасывающей тоски. И, вероятно, хотелось бы быть эгоистом: плюнуть на всех, кинуться Владу на шею и поверить, что тот переведёт его через мост. Но время утекает, Владу нужно уйти отсюда как можно скорее, чтобы остаться в мире живых. А без помощи Влада Саше своих сил не хватит людей отпустить; Влад уйдёт, и он просто забудет, что нужно делать. Так лучше потратить их время на что-то полезное, чем на пустые попытки повторить сказочный сюжет.       — Икотка остаётся в энергетическом теле после смерти. Мёртвые не говорили, потому что в горле у них, у каждого, по паразиту. Часть их души-сознания, называй как хочешь, ушла сюда и застряла без возможности идти дальше, а часть, заражённая икоткой, осталась там. Обычная энергетическая привязка. Там не души в нормальном понимании, а почти зомби. Поэтому и не говорят. Часть их живёт тут, в Нави, и даже не знает, что умерла, а другая часть…       — Кому-то подконтрольна?       — Бинго, Влад.       Икотка — инструмент управления, мёртвые, стоящие на страже, повешенная девушка. Это не Ожогов. Ожогов — дурак. Слабый и, возможно, вообще омороченный.       — На каком языке та женщина говорила?       На какую-то долю секунды Саша снова ощущает себя живым, будто нарастают на него слой за слоем эмоции, восстанавливаются воспоминания.       — Я не знаю, но не на русском и не на украинском. — Влад наблюдает за ним внимательно, впитывает каждую живую эмоцию и радуется.       — Зачем Ожогов сам обратился в БЭС?       Влад пожимает плечами в немом «не знаю».       — Думаешь, есть какая-то глобальная цель?       — Конечно. Мы сейчас разгреблись только с икотками и одним случаем одержимости, но по факту у нас этих одержимостей ещё тьма, и это не совпадение. Кто-то целенаправленно подсаживает бесов. Экспериментирует. Кто-то знал, что мы будем копать, и ставил такую воронку, чтобы засосало туда максимум людей.       — Откуда ты узнал, что воронка непростая?       Саша улыбается широко:       — Не скажу.       Влад сначала хочет начать расспрашивать, убедиться в том, зачем Толик пошёл к нему по нити тогда, выяснить, почему Саша согласился на предложение чужой бесовщины. Но его озаряет догадка, отодвигающая всё это на второй план.       — Откупается, — понимает Влад.       Элементарно же. Всё это время было элементарно. И форум, и Ожогов, и даже женщина с рунами — всё это складывается в одну красивую картинку.       Он сам об этом думал до прихода в БЭС, был уверен, что однажды придётся откупаться, если он захочет сохранить себе жизнь. Что придётся отдавать на прокорм чужих людей: брать у них кровь, подсаживая на бесовские контракты, отдавать их вместо себя. Подсчитывал, какое огромное количество их должно быть. Думал завести блог или свой форум (ха-ха), выходить в медийность и брать всё больше клиентов, отдавая их вместо себя под видом помощи.       Все их одержимые, все погибшие чего-то хотели: денег, здоровья, бизнес, правду. И всех по итогу сожрали бесы. Если бы Толик не повёл его в БЭС и не оставил в покое с оплатой, Влад бы делал так же. К тому же Толик — родовой, и, какой бы тварью он ни был, его основная задача — род, а не жратва. Всё бы было по-другому, будь он пришлым на договор.       — Это практик, — говорит Влад. — Подсаживает сущей за оплату, обещает решение, берёт кровь. Находит людей на форуме. Никогда рабочих вещей на таких форумах не было, а тут вдруг разом появились, как раз когда начались первые одержимости. Кто-то так находит клиентов, списывается с ними, предлагает помощь.       Саша смотрит наверх, на своды церкви, и думает, что слишком рано он умер. Много дел осталось решить. Слишком много для того, чтобы умирать.       — Икоток можно попробовать молитвой выжечь. — Выводы Влада сейчас делу не помогут, не здесь. Это всё он потом расскажет в БЭС.       — Серьёзно?       — Есть другие варианты? У нас ни инструментов, ни живой энергии. Только сильный эгрегор под боком, к которому можно обратиться. Молиться надо, — пожимает плечами Саша.       Христианский эгрегор — самый жестокий и очень сильный. Своих любит, но может жёстко наказать. К чужакам ещё жёстче. Жители деревни крещёные, может быть, и грешники, но крещёные. Им должны помочь.       — А если нас с тобой выжгут вместе с икотками? — вопрос справедливый.       — Ты раскрещивался?       — Нет. — Влад и не думал об этом. Раскрещивание всегда казалось ему модным веянием, а не чем-то необходимым.       Саша кивает.       — В общем, тогда либо помогаешь, либо можешь подождать снаружи.       Классический Александр Шепс.       — Ну спасибо, — цокает языком Влад.       Естественно будет помогать, понять бы ещё чем.       Саша начинает читать простую молитву Богородице, сбивается, так как помнит её плохо, несколько раз приходится начинать сначала. Пространство при этом словно съёживается, давит, как будто они плавают в киселе. Саша противостоять этому давлению не может, оно давит на плечи, как будто заставляя опуститься на колени. Что он и делает. Здесь ни алтаря, ни иконы, но сама здешняя пустота будто бы напитана силой, она и давит. На колени он опускается с глухим стуком. Влад наблюдает за ним внимательно, как заворожённый, как тогда на мосту, когда рвался из материнских рук в нелепой надежде помочь. Так же и сейчас смотрит и думает, какой всё-таки странный человек, очень жестокий к себе и, вероятно, к своим близким, но невероятно жертвующий и понимающий по отношению к незнакомцам. Сам бы Влад так не смог.       Молитва в какой-то момент становится больше похожа на просьбу, даже несмотря на то, что Саша крестится почти через каждое слово. В какой-то момент ему кажется, что он заново умирает. Есть такие ритуалы: тяжёлые и ставящие тебя на грань. Странно, что молитва им теперь ощущается так же. После Богородицы он обращается к святым и заодно к местному священнику, знает, что точно до него и дозовётся. Он же всё-таки медиум, хоть и мёртвый. Под сводами молитва разносится гулко, в каждом слове сила и зов, и зов этот гораздо сильнее, чем был бы в мире живых. Здесь — по ту сторону — возможно гораздо больше. И Саша, душа новопреставленная, с каждым словом дрожит от усилий, всё тело его прошибает ознобом, и Влад это не просто видит, а практически чувствует сам.       — Тихо-тихо, — говорил ему Левин, уводя от мёртвого тела.       — Тихо-тихо, — говорит Влад, аккуратно подходя к Саше сзади, когда тот, коленопреклонённый, падает лбом об пол в страшном подобии православного земного поклона. Влад садится на колени рядом, обнимает поперёк груди.       Саша не обращает внимания, не сбивается с молитвы, продолжая читать и отдавая последнюю толику энергии и личной силы, в нём оставшуюся. Просит убрать бесовщину с невинных и виноватых, просит прощения за всех грешников и праведников, просит убрать и освободить, дать им пойти дальше.       Не по-божески это — мёртвому живому служить, не по-божески это — беса в себе носить.       Просит и просит.       Влад тоже начинает читать, только уже совсем другое. Шепчет заговор ему в ухо, обжигает дыханием на грани пошлости. Читает на передачу своей силы, на поддержку. Передаёт свой максимум: энергии в нём ещё много, она ещё живая, не мёртвая. Губами задевает ухо, чует запах сигарет и колдовского сбора. Прижимается всем телом, ощущая, как фантомно бьётся чужое сердце.       Выглядят они со стороны, наверное, бесновато. Посреди заброшенной церкви Влад сам будто бы бесом становится, шепчет Саше на ухо, как Толик ему всегда шептал, только вот обещает совсем другие вещи, которых при других обстоятельства никогда бы и никому не пообещал, такие вещи обычно перед священниками говорят, и в горе, и в радости. Нить, их связывающая, становится ещё крепче, оплетает теперь не только по рукам, но и по ногам, и по горлу, словно и правда брак заключили, а не просто на крови побратались тогда в лесу.       Саша оседает на пол внезапно на полуслове. Влад удерживает, но и самого его давит к земле так, что он без сил заваливается рядом.       — Успели, — проговаривает Саша сквозь зубы в тот момент, когда с грохотом отлетает в сторону парадная дверь.       Влад, лёжа на сыром пыльном полу рядом с Сашей, слышит стук каблуков, быстрый и деловитый. Сапоги останавливаются прямо рядом с ними. Влад видит тупые носы и чёрную кожу. Ни у одного, ни у другого нет сил поднять голову и посмотреть в лицо этой живой женщине. В том, что она живая, нет никаких сомнений.       Пауза достигает своего пика, пошевелиться кажется непосильный задачей, а женщина смачно плюёт в их сторону и отходит. Влад не видит, что она делает, слышит только шуршание, а затем как с характерным, еле слышным звуком зажигается спичка.       — Нас на охрану поставишь? — проговаривает Саша прежде, чем отключиться.       Свечку женщина ставит прямо на деревянный пол и уходит так же быстро, как и пришла. Темнота накрывает Влада волнами, он буквально захлёбывается в ней.       Так они и остаются лежать — ни живые, ни мёртвые.       Когда Влад открывает глаза, он слышит чей-то мелодичный голос. Голос этот напевает песенку. В песенке должны быть слова, но разобрать их Влад не может, хоть и почему-то прекрасно знает, что песенка эта о жизни и о смерти.       Тётя Маша задувает горящую свечку, замолкает и смотрит слепыми глазами на Влада:       — У вас пять минут.       Влад чуть приподнимается, смотрит сначала на неё, а потом на Сашу: дыхания нет, ресницы длинные, застыл восковой куклой. Видит, что часы на Сашином запястье снова пошли.       — Мы не нашли мост.       — Да? — притворно удивляется она и выходит из церкви.       Влад смотрит ей вслед несколько секунд.       — Ох. — Саша приходит в сознание почти сразу после её ухода. — Я как будто второй раз…       — Пошли. — Влад быстро поднимается, тянет Сашу за локоть. — Пошли быстро. У нас меньше пяти минут.       — В смысле?       — Давай, — тянет к выходу из церкви.       Снаружи теперь всё по-другому: снег, закатное солнце, зависшее на горизонте, и почти чёрная река. Они оба на пару мгновений застывают на пороге церкви в немом благоговении перед увиденным. Это и есть настоящая Навь, а не место для потерянных душ.       — Пошли, — уверенно говорит Влад и берёт Сашу за предплечье.       Снег под ногами скрипит, воздух морозный и свежий, но холода при этом не ощущает даже босой Влад. Чувствует прохладу и как блестящая корочка снега царапает ноги, но не чувствует дискомфорта. Река громкая и быстрая, оранжевые солнечные лучи тонут в ней. На часах у Саши без трёх минут полночь. Моста не видно.       — Влад.       Но Влад не слышит, быстрым шагом идёт вдоль реки, всматривается в даль, как будто бы мост появится из ниоткуда, как появилось само это место.       — Влад, — повторяет Саша и останавливается. — Тебе одному надо идти, я не…       — Не будь эгоистичной сукой. — Влад оборачивается, в глазах его сталь. — Ты свои грехи замаливаешь мнимым благородством. Всё другим, ничего себе. Я не знаю, за что тебя прокляли и что тебе пришлось пережить. Могу догадываться только, что за дело, — слова как пощёчина. — А теперь ты думаешь, что не заслуживаешь ни любви, ни тепла, ни хорошего конца. И знаешь, что?       — Что? — Саша смотрит прямо, не отводит взгляд, как обычно.       — Так и есть, — пожимает плечами Влад. Подходит близко и больно упирается пальцем ему в грудь. — Так и есть. Но всем плевать. Кому и что ты хочешь доказать? Только себе. Как будто, если ты позволишь себе поверить, что сможешь вернуться, что что-то сможет наладиться, ты перестанешь быть хорошим человеком. Как будто, чтобы быть хорошим человеком, ты должен страдать. Но ты не хороший человек. Совсем. И я не такой.       Саша молчит. Каждое слово Влада — в цель. Каждое как удар.       — Я пришёл сюда, потому что верил, что смогу. Три слона магии — вера, ответственность и сила. Я смог прийти сюда за тобой, а ты не веришь, что сможешь со мной уйти. Чего ты так боишься?       Саша прикусывает себе щёку с внутренней стороны, косит взгляд в сторону. В реке лес отражается.       — Зачем ты за мной вообще пошёл? Я тебе никто вообще, если бы это был хотя бы Олег, я бы ещё понял.       Саша знает, чего он боится: что он вернётся, и всё будет как раньше, что он снова будет одинок, что снова будет бесконечно пытаться помочь всем, кроме себя. Зачем возвращаться туда, где ты не счастлив?       — Тебя только это волнует? Я не знаю! Я не мог не пойти. Ты упрямая сволочь с мерзким характером и сомнительными решениями, но я не мог не пойти. Я не знаю! Хочешь, чтобы я тебе пообещал любовь до гроба? — Влад смеётся. — Я не могу.       Саша отворачивается, кивает сам себе, давит позорные слёзы. Чувствует себя дураком. Стыдно за себя самого.       — Но я могу пообещать попытаться, — вдруг говорит Влад. Разводит руками, сдаваясь.       Солнце почти утонуло в реке, начинается снег.       — Этого хватит.       Влад кивает, и это обоюдное признание будит в нём давно позабытую нежность.       Подходит ближе, берёт Сашу за руку, сначала рассматривает её какое-то время — перстни на месте, боится посмотреть в глаза. Затем сплетает их пальцы и говорит:       — Пойдём на мост.       — Времени уже нет.       — Всё ещё без трёх минут. — Владу даже не обязательно смотреть на часы, чтобы это знать.       Он уже понял, как взаимодействовать с Навью. Понял, что Волхова Низина была испытанием и для Саши, и для него. Смертушка в облике тёти Маши и на вшивость их проверила, и помогла освободиться своим застрявшим между мирами подопечным.       Мост каменный, почти такой же, как был в Великом Новгороде, появляется и правда из ниоткуда. Выглядит неуместно посреди леса.       Они поднимаются по нему медленно. Каждый шаг даётся с усилием, ветер бьёт в лицо.       — Меня сильно изуродовало? — спрашивает Саша, когда солнце тонет в воде, а им остаётся каких-то три шага до другого берега.       — Всё хорошо с тобой. — Влад сжимает его руку сильнее и на последнем шаге с судорожным вдохом выныривает из собственной ванной.​