Бесновато

      Когда Виктория только начала слышать мёртвых, она думала, что сошла с ума. Это ощущение прошло с ней почти через всю жизнь вместе со страхом рано или поздно оказаться в психушке. Несмотря на свои способности и профессию, она всегда старалась мыслить рационально. Критически раскладывать ситуацию на составные части, не сваливая все события вокруг на колдовство и магию. Она небезосновательно считала себя самым рациональным из всех сотрудников БЭС. Гораздо рациональнее даже Башарова.       Так было ровно до того дня, когда ей позвонила Марьяна и сказала идти в морг. В тот момент вся рациональность рассыпалась прахом, и она поняла, что, возможно, и правда сошла с ума, раз соглашается идти зашивать красными заговорёнными нитями страшную рану в груди своего мёртвого друга и коллеги.       С другой стороны, могла ли она отказаться? Наверное, всё-таки нет.       Когда ей только сообщили о Сашиной смерти, она подумала «рано», прекрасно зная, что отмерено ему гораздо больше и что эта смерть ему совсем не по судьбе.       Все они это знали и чувствовали.       Предложение Марьяны — сумасшедшее, такое же, как и сама Романова (и Череватый вместе с ней). Череватого Виктория знает плохо, не понимает его мотивации, видела только искры взаимного притяжения между ним и Александром. Достаточно ли этих искр, чтобы умирать самому? Хороший вопрос.       Марьяна же не просто ведьма — самый настоящий исследователь, и за время дружбы с ней Виктория поняла очень важную вещь: для Марьяны нет ничего невозможного. Она всегда искала способы получить то, что хотела: знания, силу, красоту, деньги. Она каждый раз словно взламывала реальность. Виктория очень надеется, что ей удастся и в этот раз. Друзей у неё немного, Александр Шепс был одним из них. Они часто не сходились во мнениях, конкурировали, да и в принципе характер у них обоих так себе, но факт остаётся фактом: он был очень хорошим другом.       Она тоже постарается быть хорошим другом.       Заходит в Бюро судебно-медицинской экспертизы так, словно ныряет в океан; просто так её никто не пропустит, придётся оморачивать персонал. Вероятно, никогда в своей жизни она не оморачивала столько людей разом, Саша в этом специалист, не она. Ей тяжелее, она работает по-другому, но нитки с иглой уже у неё в кармане, а мёртвые наготове.       — Ну поехали, — говорит сама себе и зовёт на помощь всех, кого может дозваться.       Смерть пахнет по-разному: разложением, гарью, сырой землёй, формалином, хлором и спиртом. Ты чувствуешь смерть горечью на кончике языка и белым шумом в ушах.       Женщина, которая встретила Влада, не пахнет ничем, словно и нет её на самом деле.       Крыльцо скрипит под босыми ногами.       «Не ходи», — слышит Влад за спиной. Оборачивается, но там никого, одна только чёрная тощая собака смотрит на него почти человеческим грустным взглядом.       — Ты, тварь, мне указывать больше не будешь.       Влад это понимает чётко и ясно; всё это время он был уверен, что держит контроль, а на самом деле сам был под контролем у беса.       — За телом моим смотри, шоб я не сдох раньше времени.       Толик не спорит. Толик теперь его верный пёс, а не алкаш, сменивший отца на посту управления жизнью Влада. Собака разворачивается и бежит в сторону шоссе, ближе к живым.       Когда Влад заходит в дом, дверь захлопывается за ним с гулким стуком. Дом такой же, как у участкового из Волховой низины.       — Почему я опять тут?       Женщина сидит за столом, перебирает бумаги, за её спиной объявления о пропавших без вести. Фото Александра там тоже есть, будто специально, чтобы посмеяться над Владом.       — Где? — спрашивает она, и Влад понимает, что она слепая: на обеих её глазах бельма. — Я не знаю, что ты видишь.       Сам её облик тоже Владу знаком: мамина подружка, тётя Маша. Именно такой он её и запомнил. Даже свитер тот же. Забавно. У постового между Навью и Явью, между миром живых и мёртвых, облик человека, который в детстве казался Владу застрявшим между.       Одной зимой, когда он был ещё совсем маленьким, на голову тёти Маши упала сосулька и пробила ей череп. Её положили в больницу, где она лежала, не приходя в сознание. Это сейчас Влад понимает, что она была в коме, а будучи ребёнком, не понимал, всё спрашивал у мамы, жива ли тётя Маша или мертва. Так и не узнал, что с ней в итоге случилось.       — Ты пока живой. Я тебя знаю, ты на кладбище дары оставляешь, на могилах убираешь. Колдуешь, но это простительно, — её голос меняется, становится глубоким, почти гипнотизирующим. Не человеческим.       Владу вдруг становится холодно, мокрая одежда липнет к телу. Мурашки бегут по спине.       — Мне надо дальше пройти, — говорит Влад, сам до конца не понимая, куда это «дальше».       — Давно никто не приходил так, как ты. Раньше много ходили, за невестами, за мужьями и жёнами, за братьями и сёстрами. Пройти можно, вернуться уже сложнее. Вот ты уверен, что вернёшься?       — Не знаю.       — Такой ценный начальник у тебя?       — Да.       Она смотрит на него слепыми глазами и улыбается. Сама смерть на него смотрит, решает, что делать с глупым влюблённым мальчиком, посягнувшим на законы жизни и смерти. Она так и говорит:       — Глупый влюблённый мальчик.       — Я не влюблён, я…       Не хочу быть ему должен.       Не обязательно произносить слова, чтобы она их слышала.       — Мёртвым уже никто ничего не должен, и они уже никому ничего не должны. Если ты не глупый и не влюблённый, то разворачивайся и иди назад, пока не поздно. Не хватит у тебя ни сил, ни желания, ни смелости мёртвого своего, — она смеётся, — начальника вернуть назад. Не трать моё ВРЕМЯ.       И это последнее слово Влада буквально оглушает; она не повысила голос, и тон её был спокоен, но всё его нутро переворачивается от первобытного страха.       Влад молчит, не знает, что ей сказать. Не знает, что сказать самому себе. Знает только, что без Александра он в мир живых не вернётся.       — Через меня ты с ним обратно не пройдёшь, — успокаивается она, смотрит внимательно слепыми глазами. — Через мост и реку пойдёте.       Пропустит, понимает Влад с облегчением.       — Иди сюда, — манит его ближе к себе указательным пальцем.       Он подходит с опаской, она не человек и даже не бес или мертвец, а что-то гораздо страшнее, почти божество. Цепко ухватывает его холодными руками за запястья, сжимает до боли, впиваясь ногтями в кожу, как совсем недавно Голунова впивалась в его шею. Отпускает также резко, а на запястьях теперь красные шерстяные нити.       — Выйдешь к нему сразу, а потом к мосту. Переведёшь через мост в полночь, и, если тело в порядке, он вернётся и проживёт столько, сколько было отмерено. И ты тоже вернёшься.       — А если с телом что-то не так?       — Не моя забота. Иди.       И Влад идёт как во сне, не думая и не рефлексируя лишний раз.       Выходит из её дома так же, как зашёл, и вдруг понимает, что снова оказался в Волховой низине. Одежда на нём уже сухая. Земля под босыми ногами холодит ноги, моросит мелкий дождь, и всё какое-то слишком серое, будто кто-то убавил краски. В доме участкового, он точно уверен, уже никого.       Вокруг всё так, как он помнит: дорога, пустой автобус, за деревьями виднеется церковь, а рядом с домом мотоцикл. Тихо и пусто.       Влад выдыхает, берёт себя в руки настолько, насколько это вообще возможно в данной ситуации, и быстрым шагом идёт вглубь деревни. Удивительно, но вокруг всё очень реальное. Очень реально мёрзнут босые ноги, реальная осенняя морось оседает на щеках. За заборами слышны голоса, а где-то, судя по дыму, вообще топят печь.       Он выходит к центральной улице, двигаясь по наитию, в надежде, что найдёт Сашу быстро и что красная нить, их связывающая, приведёт его, куда нужно внутренним ощущением.       — Ты не из наших, — слышит за спиной и оборачивается слишком быстро для человека, который якобы не боится мёртвых.       Позади участковый: старая, потёртая временем форма и лицо насквозь пропитого человека. Глаза ясные, без следов одержимости. Выглядит приятнее, чем при их первой встрече.       — Я ищу кое-кого, — говорит Влад, чуть запинаясь. — Александр Шепс должен быть где-то здесь.       — А. — Участковый будто бы сразу понимает, о ком речь. — Ты из города, штоль, приехал? Один ваш уже тут.       Влад кивает. Решает не задумываться пока над тем, знает ли его собеседник, что уже давно мёртв. Где-то вдали слышен женский смех, добавляющий происходящему жути. Лает собака. Волхова низина в загробном мире оказалась гораздо живее, чем в мире живых.       — Пойдём, отведу.       Они идут не торопясь, участковый насвистывает под нос какую-то песенку, мелкие камни больно впиваются в босые ступни, красные нити на руках чуть давят.       Он замечает Сашу издалека, в конце улицы; тот сидит на крыльце последнего дома и что-то показывает мальчику, сидящему на ступеньку ниже. Всё такой же: в своём модном пальто и его, Влада, сером шарфе на шее. Владу кажется, что он забывает, как дышать. Его накрывает волной восторга и горя одновременно, как будто именно в этот момент он наконец чётко и ясно осознаёт, что Саша умер. Он было хочет его окликнуть, но горло сжимает что-то предательски похожее на истерику, и он давит в себе этот порыв вместе с ней.       Саша оборачивается в его сторону, выцепляет взглядом сразу, узнаёт, и удивление тут же сменяется на гнев. Он встаёт со ступеней нервным рывком и быстрым шагом идёт к Владу навстречу.       — Ты дебил, Череватый! — кричит, подходя ближе, почти бежит. — Дебил, блять! Влад ожидал чего угодно, но не этого.       — Сволочь! — хватает его за водолазку, смотрит зло снизу вверх. — Как ты посмел сдохнуть?!       Буквально трясёт его:       — Как ты посмел сдохнуть так быстро?!       Злость превращается в обидные слёзы, которые он пытается сдержать.       — Бесполезный дебил, и дня без меня не продержался! Идиот, — резко отпускает и отходит на пару шагов назад. Отворачивается.       — Александр. — Влад понимает, что улыбается абсолютно глупо, но ничего не может с собой поделать. — Саша, я за тобой пришёл.       — В смысле? Ты…       «Повесился, что ли» так и остаётся невысказанным.       — Я живой, — перебивает Влад, пока Сашу не понесло дальше в фантазии. — Я живой, я за тобой пришёл.       Делает шаг к нему, заглядывает в лицо и аккуратно берёт за руки, так бережно, как может. Так начальников и напарников за руки не берут, так дорогих людей успокаивают и в любви признаются.       — Я хочу забрать тебя назад.       Саша застывает, смотрит неверяще.       — С ума сошёл?       — Александр, я за вами на тот свет пошёл, а вы всё ругаетесь на меня. — Влад улыбается так глупо и счастливо, что вся злость как-то разом оставляет Сашу.       Поверить в то, что Влад пошёл за ним на тот свет, сложно. Какой-то бредовый сон, а не реальность. Хотя, по сути, реальность кончилась в тот момент, когда он умер там, на мосту.       — Я не понимаю, мы на «вы» или на «ты»? — вопрос задаёт, просто чтобы не молчать. Заполнить возможную тишину.       — Я тоже не понимаю, — честно говорит Влад. Сжимает Сашины руки сильнее, сам не до конца осознавая, что делает. Отпустить не может: кажется, что отпустит, и Саша сразу исчезнет. Боится, что всё происходящее ему привиделось, что на самом деле он лежит на полу своей квартиры с петлёй на шее, которая так не вовремя оборвалась.       Саша смотрит на него и молчит, и Влад бы, наверное, так много спросил у него и сказал ему, но он просто не знает, с чего начать. Это невысказанность — лишнее препятствие между ними, им бы поговорить по-человечески, понять друг друга получше, но времени на это, наверное, нет.       Влад делает ещё один шаг вперёд и чуть наклоняется. Так они и стоят, зависшие в секунде от поцелуя, которого по-хорошему пока быть не должно. Который станет началом новых обязательств и недоговорённостей и о котором, возможно, оба будут потом жалеть.       Саше, может, и хотелось бы, чтобы всё было как в мелодраме из начала двухтысячных, но он прекрасно понимает, что в их ситуации это невозможно и что не могут они дать друг другу невыполнимых обещаний. Ощущает дыхание Влада на своих губах так же явно, как и его страх совершить ошибку.       «Если вернёмся, можем сделать вид, что этого не было», — сказал бы Саша, если бы был хоть каплю смелее и если бы правда верил, что они могут выбраться. Тогда, возможно, Влад бы согласился на это условие, и эта кристально чистая, скользящая между ними эмоция «хочу» превратилась бы в поцелуй, чтобы, наконец, попробовать на вкус, терять вдохи, которые на том свете уже не нужны, чтобы руками шарить по телу, а потом нежно к лицу. И в этом «хочу» не секс, а «хочу быть рядом», «хочу без предрассудков и сложностей», «хочу, чтобы ты был живым».       Но Саша делает шаг назад, а у Влада вдруг горечь за рёбрами и тяжесть внизу живота. Упустил момент.       Саша отходит ещё дальше, дистанцируется как может.       — Как ты собрался вернуться?       Надо отвлечься, увести разговор как можно дальше от возможного «мы» и от вопросов, ответы на которые он услышать пока не готов.       На самом деле у Влада не то чтобы есть план, есть только общее представление, но, наверное, Саше об этом знать не обязательно.       — Через мост.       — Здесь нет моста, Череватый, — разводит руками Саша. Он чувствует себя слишком усталым для мертвеца. А ещё ему слишком страшно и муторно, и сердце, которое остановилось ещё вчера, вдруг стучит быстро-быстро, норовя выломать ему рёбра так, как уже случилось в реальности.       Влад оглядывается: деревня как деревня и моста действительно нет.       — Почему мы вообще здесь?       Снова подходит ближе, физически не может держать с Сашей дистанцию. Кажется, что, если и правда они выберутся, он от него вообще не отлипнет. Он не знает, что это за ощущение: их нить, тяга к душе, которая, как и он, ближе всех здешних к миру живых, или же тяга просто к Саше.       Теперь он видит его ясно, без налёта проклятья, которое как-то мельком заметил на дне серых глаз. Видит хрупкого, не очень красивого, немного сломанного, благородного и, наверное, конкретно для него очень важного.       — Зачем ты на мост пошёл?       Саша только открывает рот, чтобы что-то ответить, как кто-то кричит:       — Обедать пойдёте? А то совсем отощали в городе!       Влад с Сашей синхронно поворачиваются на голос. В дверях стоит женщина, седая, чуть полноватая, та самая, в доме у которой они уже были, которая повесилась на своей кухне, оставив на плите банку с мёртвыми икотками.       — Это баба Нюра, — объясняет Саша. — И её внук.       Влада озаряет догадка, но озвучивать её он не торопится, а Саша как будто читает его мысли.       — Они не понимают, что умерли. Пойдём.       Влад берёт его за предплечье, идёт рядом.       — Боишься, я исчезну? — посмеивается Саша.       — Да, — честно отвечает Влад.       Баба Нюра смотрит на них с лёгкой улыбкой:       — Это ваш друг?       — Да, и коллега.       — Владислав, — улыбается ей, ощущая себя максимально странно.       — Пойдёмте, покушайте.       В доме всё чисто, сломанная в реальности лестница выглядит целой, на плите вместо банки с икотками кастрюля с борщом. Влад чувствует его запах. Они с Сашей садятся рядом. Влад подвигается к нему максимально близко.       — Запах есть, вкуса нет, — шепчет на ухо Владу Саша так, чтобы хозяйка не услышала, а Влад даже не сразу понимает смысл сказанного, сосредотачиваясь исключительно на дыхании у своего уха. Аж мурашки по спине. Саша его заминку не замечает.       — Баб Нюр, а вы тут давно живёте?       — Всю жизнь. — Она ставит тарелки перед ними, зовёт внука и садится сама. — Вы вместе с Сашей?       — Что? — не понимает Влад.       — Вы вместе работаете?       — Да-да, работаем.       Ощущение у Влада такое, будто он увернулся от пули. Странное сравнение, учитывая, что он технически мёртв, но уж какое пришло в голову.       — Хорошо, когда молодёжь делом занята, а не шарахается где попало.       Саша вежливо улыбается, сам себе прикусив язык по поводу того, что он-то уже давно не молодёжь. А ещё физически ощущает смятение Влада и про себя чуть посмеивается.       Потом начинаются пустые разговоры: баба Нюра жалуется, что ни радио, ни телевизоры не работают и они всей деревней ждут, когда всё починят. Её внук рассказывает, что скучает по родителям и что они задержались в Новгороде.       К борщу ни Влад, ни Саша не притрагиваются. Баба Нюра этого даже не замечает, как не замечает, что Влад босиком.       — Мы выйдем покурить? — спрашивает Саша, когда разговоры мёртвых, так похожие на разговоры живых, становятся совсем невыносимы.       Достаёт мятую пачку из кармана, внутри штук пять сигарет и зажигалка.       — А сигареты откуда здесь?       — Не знаю, эти у участкового взял. Нормальный оказался мужик. Расспросил его немного.       — Они тоже безвкусные?       — Абсолютно.       — Давай. — Влад задумчиво смотрит на улицу перед ними. — Про икоток тоже спрашивал?       — Да, спрашивал, и кто в их деревне колдовал, что помнят и знают. Ничего. В деревне, где почти в каждом доме было по икотке, никто о колдовстве ни сном, ни духом. Ожогова допросили уже?       — Не знаю. Не до этого как-то было.       — Почему?       Влад ждёт пару секунд, а потом осознаёт, что Саша и правда не понимает.       — Ты умер, Саш. Ожогов — это последнее, о чём мы все думали.       Саша кивает и отворачивается. Смотрит куда-то в даль, в никуда.       — Как Олег?       — Мне морду набил.       — Это за что?       — Тебя не уберёг.       Влад затягивается безвкусной сигаретой, смотрит на Сашин профиль и думает, что надо всё-таки спросить:       — Ты зачем вместо меня туда пошёл?       Саша выдерживает паузу. На небо наползают тёмные тучи, снова начинается морось. Вероятно, погода здесь такая же, как в реальности, а они просто на другом её слое.       — А ты зачем за мной пошёл? — вместо ответа задаёт встречный вопрос.       В этот момент оба, практически одновременно, понимают, что будет сложно. Один из них отвык быть любимым, а второй — никогда и никого всерьёз не любил. Нить между ними ощущается крепкой, как будто питается такими моментами, которые, в отличие от глупых ссор, действительно имеют смысл.       — Мост надо перейти в полночь.       Где он вообще, этот мост? Есть ли он? Как его искать? Это не шаманское путешествие между мирами, это физическая смерть. Почему они снова в Волховой низине? Вопросов больше, чем ответов, но главное — Сашу он нашёл. Говорят, это самое сложное.       Саша вздыхает, не знает, как сказать Владу то, что сказать нужно. Влад пришёл сюда за ним, а он…       — Надо местным сначала помочь.       А он давно отвык думать о себе.       Влад мог бы ругаться на него, мог бы накричать, потащить силком в конце концов, но это всё бессмысленно. Иначе Саша не был бы Сашей.       — Здесь до них можно достучаться, можно попробовать упокоить, отправить их дальше. Я хочу расспросить их подробнее об икотках, об Ожогове. Я…       — Попробуем, — перебивает Влад.       — Я вчерашний день не помню, Влад. Не осознавал себя нормально, пока ты не пришёл, будто с ними здесь должен остаться. Помнил, что должен допросить, но всё как во сне.       — Я здесь. А там… Там Вика, Марьяна и даже Елена Валерьевна. Они проследят, чтобы там никто не помешал нам вернуться.       — Даже Голунова, — улыбается Саша.       Не верит, что сможет вернуться. Думает, главное — Влада вовремя отправить обратно, чтобы вместе с ним здесь не застрял.