Как мы сломали Калленов и почти выжили

Первое перемещение — как прыжок в бездну:

Страшно, резко, и приземлишься неизвестно куда.

Ошибок будет много. Открытий — ещё больше.

Мира и Алекс проверили на себе.

Тусклый свет просачивается сквозь плотные кроны. Земля под ногами тёплая — как будто только что кто-то сидел здесь, оставив свою тень. Но воздух чужой. Слишком плотный и вязкий, как кисель. Даже птицы молчат. Мира зашевелилась первой. Что-то было не так: не так пахла трава, не те оттенки в небе. Она приоткрыла глаза — и резко села, захватывая ртом воздух. — Что за…? Обрыв. Пепел у края. Где-то вдали — глухой звук выстрела. Потом тишина. Это не наш мир… Алекс поднимается, зевая, сонно трёт затылок — будто это не межмировая задница, а понедельник. Но потом его глаза распахиваются — и Мира видит, как в них вспыхивает понимание. Он чувствует то же, что и она. — Что-то не так. Мы… не одни, — тихо произносит он. Мира хмурится, оборачивается. За деревьями, на небольшой полянке, усыпанной цветами, она видит девушку. Милую такую, маленькую. *** Элис очнулась в поле. Холодная. Пустая. Будто заново рождённая. Памяти не было. Ни одного образа, ни одного имени. Только боль в горле — нестерпимая, будто внутри что-то выжигали кислотой. Она вскрикнула — голос хриплый, чужой. Тело — лёгкое, как у бабочки, но внутри полыхал пожар. Из тени, с противоположной стороны леса, наблюдал кто-то ещё. Преследователь. Охотник. Джеймс. Он чуял её и хотел поймать. Как же манила её кровь. Он бы давно её схватил, если бы не тот вампир из психбольницы… Обратил её — сбившуюся с пути. Джеймс хотел убить её, даже в облике новорождённой. Он ещё не знал, что она умеет видеть. Но уже чувствовал в ней что-то иное. Что-то опасное. *** Алекс сжимает кулаки. — Это она. Только обратилась. Джеймс уже идёт по следу. Он выслеживает её… Сейчас, буквально с минуты на минуту… Он делает шаг — почти бросок, — но застывает. Мира видит: он борется. Что-то в нём трещит. Он опускает взгляд — на худенькую фигурку вдалеке, на обугленные деревья у обрыва. Слишком знакомая сцена. Как тогда. Когда он вернулся домой на десять минут позже. Казалось бы, что страшного может произойти? С тех пор как пропал отец, дома каждый день появлялись новые алкаши. Но не в тот раз. Он не успел… Момент — и всё изменилось. Тело на полу. Разбитые бутылки из-под алкоголя. Осколки. Мама. Кровь уже засохла. Сестра — в истерике. Кричала, пока не охрипла. Дралась. А он стоял. И не знал, как помочь. Никто не пришёл. Никто не вмешался. Никто не спас. Он сжал челюсть до хруста. — Я не могу, — выдохнул, срываясь. — Не могу бросить. Мира ловит его за руку. — Блять! Алекс, стой! Мы не должны! Нас предупредили! Она с силой вжимает в его ладонь скомканное письмо. «Вы попали в ключевую точку. Вы здесь не случайно, но не должны менять ход событий. Всё, что будет дальше, — должно случиться. Вмешательство приведёт к разрыву пути. Осторожно: вас может разметать.» Он смотрит на письмо. Слова расплываются. Он слышит Мирин голос, но уже не понимает. В ушах — глухой гул, как тогда, в коридоре морга. — Если ты вмешаешься, — голос дрожит, но держится, — мы можем не вернуться. Ты понимаешь, дебил?! Ты можешь исчезнуть. Или она! Ты помнишь, как всё было? Как она выжила, как нашла Калленов? Это всё, блять, должно случиться! Алекс дрожит всем телом. Его пальцы сжимаются. Как тогда — на похоронах. Он помнит, как один из тварей «друзей» матери пнул Миру — ещё маленькую — прямо при нём. Помнит, как в нём что-то оборвалось. А тут — она... Алекс смотрит на Элис — на тонкую шею, на взгляд, в котором сквозит светлая, обречённая печаль. Она даже не знает, что рядом — смерть. С тех пор он не мог пройти мимо. Ни мимо пьяницы, что тащил ребёнка за шиворот. Ни мимо девчонки, которую прижали к стенке. — Я… не могу… — выдыхает, глядя на Элис. У неё такие же глаза. Потерянные. Пустые. Как у мамы, когда она впервые сорвалась. Он вырывается. — Прости! — кидает через плечо… …и рвётся вперёд. Мира кричит. Земля трескается, как лёд под ногами. Воздух взрывается — будто лопается стеклянный купол. Алекс исчезает. — Алекс! — орёт она. Ничего. Только тишина. И пустота. — Сукин ты сын… — шепчет она сквозь слёзы. — Я тебя из-под земли достану…

***

Мира завязывает волосы в небрежный пучок — не столько причёска, сколько заявление: «Я готова к войне. Или к биологии, если повезёт». Натягивает чёрное худи с надписью «Я здесь по ошибке» — броня против школьного абсурда — и закидывает рюкзак на одно плечо. — Если кто-нибудь вслух произнесёт «Эдвард — клёвый одинокий парень», я начну пиздить. По лицу. Линейкой. Без суда и следствия. Серые носки — как её надежды. Настроение ниже плинтуса, как погода в аду. Глаза — две официально зарегистрированные природные катастрофы. Алекс, едва сдерживая смех, крадучись подкладывает ей в рюкзак контейнер с обедом, будто закладывает взрывчатку. И — почти незаметно — прячет в карман сложенный листок с корявыми буквами-палочками: «Не убивай Джаспера. Это может нарушить временной континуум.» Мира, ничего не заметив, с боевым видом вылетает на улицу и в два прыжка запрыгивает на мотоцикл, как ведьма на метлу. Пока Алекс смеётся ей в спину, и садится в машину. Дорога до школы заняла ровно столько, сколько нужно, чтобы успеть пожалеть о своём существовании, дослушать одну депрессивную песню и поругаться с навигатором, который упрямо называл поворот на кладбище «рекомендуемым маршрутом». Мира гнала мотоцикл так, будто за ней гнался целый рой вампиров. Ветер бил в лицо, пальцы замёрзли, колени жаждали отпуска — и всё это казалось приятнее, чем перспектива первого урока. Адреналин. Кайф. Где-то сзади, в уютной параллельной вселенной под названием «тёплая машина», ехал Алекс, пританцовывая на сиденье под музыку, которую не признавал ни один живой человек. Он выглядел так, будто это не дорога в школу, а поездка в отпуск. — Маршрут перестроен, — проскулила навигация в телефоне. — Вернитесь на триста метров назад. — Заебал. Перестраивайся заново, — философски буркнул Алекс и проехал мимо очередного тупика. Они подъехали почти одновременно. Мира — резко, с визгом тормозов и проклятием в адрес гравитации. Алекс — плавно, с видом человека, который заранее смирился с поражением. Форкская школа маячила впереди, как мрачный фетиш Министерства образования. Тихо. Подозрительно тихо. Как перед вторжением пришельцев. Или перед каким-то судьбоносным событием. Небо затянуто облаками цвета «досмотрите и умрёте». Вороны сидят на проводах и смотрят так, будто знают твой средний балл. Асфальт мокрый, блестит — то ли после дождя, то ли потому что кто-то здесь недавно плакал. Даже воздух — липкий, тревожный, как эсэмэска от школы: «Позвоните классному руководителю. Срочно.» На парковке кашляет древний пикап, плюясь дымом, будто только что выкурил пачку «Мальборо». У входа кто-то жмётся к колонне и курит так вяло, будто держит сигарету ради уважения к традициям. За мутными окнами мелькают тени. Подростки. В дикой природе. Хищники, травоядные, и отдельная каста — те, кто принёс презентацию на флешке и теперь чувствует власть. Дверь хлопает. Кто-то ржёт. Смех срывается, тает в тумане, как разум на контрольной по химии. До приезда Беллы оставалось три дня — пора было делать вид, что они тут живут давно и совершенно законно. По легенде, брат и сестра Форрес переехали из Вашингтона к больной бабушке. Мол, родители — занятые, важные, не могут вырваться, зато дети — вот они, при деле, заботливые. На деле — никакой бабушки нет, родители где-то между «неизвестно» и «в другой реальности». Но это уже детали. Главное — повторять легенду с выражением лица «мне очень жаль, но я не могу говорить об этом». Вряд ли кто-то захочет реально навестить эту бабушку. Так что, с максимально унылыми лицами — как и положено детям из "тяжёлой жизненной ситуации", — Мира и Алекс зашли в школу. Коридор встретил их, как тюрьма детских душ — со сквозняками, ощущением обречённости и запахом дешёвого линолеума, вперемешку с безвкусными духами и дешёвыми амбициями. — Тебе куда? — Мира, не сбавляя шага, кивнула в сторону раздвоения маршрута: налево — гуманитарии, направо — естественнонаучные. Прямо — только если ты потерянная душа без расписания и цели. Или уже на грани астрального выхода. Алекс поднял глаза к спискам на стене, как приговорённый к расстрелу. На табличке значилось: «10-А, хим-био». Он сжал кулаки и обречённо покачал головой. — Мозг сказал: "логика, анализ, структу-ра", — пробурчал он, будто его лично отправили на сессию по биофизике без права на апелляцию. — Ха, у тебя работает левое полушарие. Поздравляю, ты официально скучный. Мира весело глянула на свою фамилию — 10-Г, гуманитарий. — А у меня работает правое. То есть я, видимо, по статистике — творческая, депрессивная и бесполезная. Зато красиво бесполезная, в отличие от некоторых! Они переглянулись, как два солдата, которых только что распределили в разные батальоны. Один — в разведку с биореактивами, другой — в культурный плен с томиком Платона. — Мы же школу уже закончили, — глухо выдохнула Мира. — Много лет назад. Я даже кость с экзамена в ладанку замуровала. — Меня до сих пор по ночам будит формула мочевины, — кивнул Алекс. — А теперь вот это. Снова классы. Снова расписания. Снова сраный социум. Он помолчал, потом добавил мрачно: — Если меня опять попросят делать групповую презентацию, я начну откусывать людям флешки. По одной. Без анестезии. Мира вздохнула, поёрзала в худи, пару раз чихнула и почесала нос. — Окей. Удачи тебе среди пробирок. Если что — я буду сидеть в углу с чаем, спорить с училкой по литературе и вести философский диалог с собственной тенью. Она, кстати, умнее большинства педагогов. Алекс хмуро усмехнулся. — А я, значит, буду смотреть, как кто-то плавит лягушку и называет это исследованием. Они замолчали. Всего на секунду. Потом Алекс, будто невзначай, кивнул на её рюкзак: — Там… вообще, ты это. Не забудь потом открыть боковой карман. Мира хмыкнула: — Ты опять заложил туда взрывчатку? — Почти. Там «КитКат». Это был… дипломатический жест. От одной разумной половины мозга к другой. Они переглянулись — тепло, весело, на прощание. И пошли каждый в свою сторону. По разным веткам школьного ада. Но с одинаковым ощущением, что их опять втянули в какую-то чужую игру. — Блять, — тихо сказала Мира. — Согласен, — донеслось из-за угла от Алекса. Мира идёт вперёд, словно буря, опаздывающая на конец света, как «не подходи, не трогай, я — вооружена и опасна». Мысленно надеется, что Алекс не отравится формалином, а она сама не потеряется где-нибудь. В ушах — наушники, но музыка заглушена гулом собственных эмоций. Слишком много. Слишком всё. Страх — ну а вдруг тут опять будут тупые вопросы, опять это «новенькая, привет» с фальшивыми улыбками. Ярость — я не хочу тут быть, не хочу, не хочу, не хочу. Я через это уже прошла, еб твою мать! Нежность — воспоминание: как Алекс сунул в карман конфету «на случай голода и убийства». Радость — она, чёрт возьми, жива. Пока. Нервозность — а если заметят? А если кто-то поймёт, что она тут не по сценарию? Безразличие — да пошло оно всё нахуй. Снаружи — она просто хмурая девочка в чёрном худи. Внутри — взрывчатка, и фитиль уже тлеет. В глазах — угроза, на лице — вечная ненависть ко всему школьному. Позитивненько. Коридоры школы становятся полем боя. А он её замечает. Джаспер Хейл стоит в дверях кабинета истории, словно только что вышел из тёмного романтического фанфика. Рядом — Эммет, жующий протеиновый батончик, потому что накачанные вампиры тоже едят, apparently. — Что она…? — тихо, почти шёпотом. Он, как всегда, холодный, спокойный, замороженный до состояния «всё ок, я труп». Но сейчас… не совсем. Он чувствует её приближение, как будто кто-то бросил ему в грудь ком эмоций. Не просто шум — оркестр. Нет, скорее, как если бы симфонию Шостаковича одновременно исполнили на сковородках, кастрюлях и орках из Мордора. Страх. Ярость. Нежность. Радость. Нервозность. Безразличие. Всё. Сразу. И всё громко. Очень громко. У Джаспера перехватывает дыхание. Он делает шаг назад. — Что это… кто это… как она вообще так живёт? Эммет переводит на него весёлый взгляд. Джаспер стоит с видом, будто сейчас схватится за сердце и упадёт в обморок. — Смесь ярости, сарказма и кофеина, — комментирует Эммет, не отрываясь от батончика. — Мне нравится. Джаспер, впервые за… десятилетия? — не может дышать от чьих-то эмоций. Внутри разрастается паника. Её эмоции настолько живые, что будто вонзаются под рёбра. Он пытается «сгладить» этот эмоциональный поток, как всегда делает с людьми. Становится стеной. Преградой. Но будто кто-то перегрыз провод — ничего не работает. Она будто под куполом, непроницаема. Или просто хаотична настолько, что сломала его способность её читать. Он моргает. Вглядывается. А она — проходит мимо. Пахнет дождём и кофе. Или бедой. Мира видит его. На секунду взгляд в глазах — хмурый, внимательный, как будто сканирует. А потом — фырк. Настоящее, внутреннее, почти весёлое: Вот он. Угрюмый как носок без пары. Мистер «я страдаю, потому что могу». Ну давай, подойди. Поржём.

Он не подошёл. Умно. Один — ноль в пользу живых.