Семья лорда Грейвуда

Воздух в зале был плотным — от табачного дыма, древесных нот виски и тяжёлых мыслей. Клуб Святого Жерома — прибежище джентльменов и их горделивого молчания. Здесь не задавали лишних вопросов, если человек сидел с третьим стаканом бренди до обеда. Энтони сидел в глубоком кожаном кресле, спиной к камину, глядя в одну точку. Его перчатки — всё ещё в руке, скомканные, как и его рассудок. — Ты не можешь всё контролировать, брат, — лениво сказал Тимоти, откинувшись на спинку кресла. — Даже если очень хочешь. — Особенно, когда речь идёт о женщинах, — хмыкнул Джеймс, подмигнув лакею, который подносил новую порцию шерри. Энтони молчал. — Ты злишься, — продолжил Тимоти. — Но разве ты действительно не рад, что Изабелла вышла из этой истории с честью? — Её честь — это не то, что меня тревожит, — резко отозвался Энтони. — Меня беспокоит, что никто не удосужился меня предупредить. — Мы не думали, что тебе будет до этого дело, — пожал плечами Джеймс. — Ты и так вечно носишься с этим чувством долга. Как будто на тебе одна только корона всей семьи. Энтони бросил на него взгляд: — Потому что на мне она и есть. — Ты просто боишься, — мягко заметил Тимоти. — Боишься, что если одна вещь выйдет из-под твоего контроля… остальные рухнут за ней. Он промолчал. Уткнулся взглядом в стакан. — Я должен был знать. Я должен был хотя бы… — Что? — переспросил Джеймс. — Остановить это? Вернуть скандал? Или, может быть, ты просто не переносишь, когда кто-то делает выбор без тебя? Энтони стиснул зубы. Его братья всегда умели говорить прямо в рану. — Я… я просто не хочу, чтобы всё происходило за моей спиной. Особенно в моей семье. — Тогда, может, пора тебе начать доверять своей семье, — тихо добавил Тимоти. Тишина. Клуб продолжал жить своей жизнью. Кто-то бросал карты, кто-то засыпал с газетой, кто-то спорил о грядущих выборах. А трое братьев сидели среди всего этого — как островок напряжения, истины и слишком долгого молчания. — И что ты, братец, задумал на завтра? — нарушил молчание Джеймс, откидываясь на спинку кожаного кресла и поднимая бокал с бренди. — Надеюсь, не собираешься снова весь день просиживать здесь, углублённо глядя в рюмку, как будто в ней скрыты ответы на все загадки жизни? — Нет, — откликнулся Энтони, не отрывая взгляда от медленно тающей капли конденсата на бокале. — Утром я договорился о встрече с Уинтером и графом Фэрроу. Мы будем фехтовать в саду у Брауна. Сам Браун, конечно, тоже приглашён. — Фехтовать? — переспросил Тимоти, с едва заметной усмешкой. — Ты собрался заколоть беспокойство шпагой? — А почему бы и нет? — бросил Энтони резко. — По крайней мере, шпаги честны. И не делают помолвок за моей спиной. — Ради всего святого, Энтони, — проговорил Джеймс, отставляя бокал. — Ты бы одобрил. Или не одобрил. Но кто сказал, что всё в этой жизни должно проходить через твоё личное одобрение? Энтони прищурился. — Я — глава семьи. — Глава, но не диктатор, — парировал Джеймс. — И, если позволишь заметить, в этом доме даже у диктатора нет абсолютной власти, особенно если диктатору всего тридцать. — Тридцать два, — пробормотал Энтони сухо. — Тем более, — усмехнулся Тимоти. — Возраст, когда уже пора позволить людям самим совершать свои ошибки… или, быть может, их избежать, не спрашивая тебя. Наступила короткая, почти добродушная тишина. Энтони поставил бокал на столик между креслами, скрестив руки на груди. — А что вы сами собираетесь делать завтра? — Очевидно, поедем на летний фестиваль, — сказал Джеймс, как будто это было само собой разумеющееся. — Ты ведь не забыл? Приглашение от её величества. В Гринвичском саду будет собрана вся цветущая аристократия. — И лорд Харпер, — добавил Тимоти, делая ударение на имени. — Тот самый, которого ты теперь волей случая обязан звать своим будущим шурином. Энтони медленно повернул к нему голову, взгляд у него стал холодным. — Очень остроумно. — Я стараюсь, — не моргнув, ответил Тимоти. — Между прочим, пока мать будет мило обсуждать детали грядущей свадьбы своей старшей дочери, ты мог бы воспользоваться случаем… — И чем же? Тимоти, не меняя тона, сказал: — Провести время с Марисоль. Или хотя бы попытаться узнать её получше. Ты ведь всё ещё разыгрываешь из себя ухажёра? Джеймс тихо фыркнул в бокал, но сразу же попытался скрыть улыбку. Энтони медленно встал, прошёлся к камину и опёрся о мраморную полку. — Я не «разыгрываю», — ответил он сухо. — Это часть моего долга. Жениться, устроить семью. Марисоль — подходящая кандидатура. Она умна, воспитанна, прекрасно говорит по-английски… и, главное, стремится к браку, что делает её идеальной в этой ситуации. — Ах, вот оно что, — протянул Джеймс. — Ты выбираешь себе не жену, а удобство? — Я выбираю спокойствие, — отрезал Энтони. — Мне не нужны страсти и романы. Мне нужен союз, который не разрушит мой порядок. Братья переглянулись, с трудом сдерживая ухмылки. — Ты ведь, Энтони, действительно веришь, что сможешь составить план своей женитьбы так же методично, как военный марш? — с притворным изумлением спросил Джеймс, откидываясь на спинку кресла. — Или как шахматную партию, — добавил Тимоти, закатив глаза. — Ты даже сейчас — посмотри на себя! Всё по расписанию, всё строго: сперва фехтование, затем разговор с Марисоль, потом помолвка Изабеллы, если всё сложится. Ты, брат, и женишься, наверное, ровно в полдень, под звон церковных колоколов, и только если в этот момент солнце будет стоять в зените! — Женюсь я, когда сочту нужным, — холодно отозвался Энтони, но скулы его чуть дрогнули. — И на той, кто будет достойна. — А достойны ли вы друг друга — решаешь, конечно же, ты? — Джеймс лукаво прищурился. — Или, может, сеньор Лопес тоже имеет право голоса? Имя Алекса прозвучало словно пощёчина. Энтони застыл, а затем медленно отложил бокал. — Не понимаю, почему ты его упомянул, — проговорил он, с трудом сдерживая раздражение. — Этот человек… он… — Он тебе мешает, признай, — усмехнулся Тимоти. — Всё время рядом с Марисоль. Всё время где-то рядом вообще. — Мешает? — Энтони вскочил. — Это слишком мягко сказано. Этот человек — он словно заноза в моём сознании, как будто его существование создано исключительно для того, чтобы проверять мои пределы. Надменный, язвительный, с этой своей… американской беспечностью. Вечно ухмыляется, вечно смотрит так, будто знает обо мне что-то, чего я сам не знаю! И он точно меня ненавидит. Он начал расхаживать по комнате, каждый шаг отдавался в полу нервным звуком. — С первого же момента, как я его увидел — он смотрел на меня как на старую башню, которая скоро рухнет. С презрением. Он не уважает меня, ни моего положения, ни моих взглядов. Он провоцирует, он смеётся, он… он называет меня занудой, — выпалил Энтони, словно это было самым страшным из оскорблений. Братья прыснули от смеха, но тут же поспешили скрыть это за кашлем. Джеймс взглянул на него с насмешкой. — Мне кажется я знаю, в чём кроется острота вашего конфликта. Возможно, он вызывает в тебе чувство зависти. Возможно… возможно потому, что он свободен. Пока подобные ему парят в небе, такие как ты ходят по земле. Он не боится быть собой. А ты… — он замолчал на секунду. — А ты не можешь позволить себе быть даже просто честным. Не с Марисоль. Не с нами. Не с самим собой. Энтони покачал головой, но без злости — сдержанно, привычно. — Вы двое — сущие болваны, — сказал он, хотя уголки его рта всё же дрогнули. — Ни один из вас не провёл бы и недели в моей роли. — И не стал бы пытаться, — хором отозвались братья.