Семья лорда Грейвуда

На следующий день после злополучного вечера, в светлом салоне особняка Леди Хейзл Монтегю, полуденный чай сопровождался не только ароматами жасмина и ванильного печенья, но и предвкушением бурных обсуждений, после того как Алекс поделился новостью о скрытом скандале, произошедшем совсем незадолго до неожиданной помолвки мисс Грейвуд и лорда Колера Харпера. В уютной гостиной особняка леди Хейзл Монтегю царила теплая, почти интимная обстановка. Полуденный свет падал сквозь кружевные шторы, мягко освещая антикварную мебель и фарфоровый сервиз. Леди Хейзл сидела в любимом кресле, с чашкой чая в одной руке и вишнёвой пастилой в другой, а напротив неё, на диване, расположились Мария Роза и Люсия, обе в элегантных шёлковых платьях. Марисоль устроилась на пуфике у окна с альбомом в руках, а Алекс — в своей любимой позе на подоконнике, с бокалом лимонада. — Неужели это правда? — Люсия ахнула, поднеся руку к груди. — Он ведь... жених? Марисоль, не скрывая восхищения, прошептала: — Именно. Но лорд Грейвуд всё уладил. Он был невероятен... Так сдержан, так твёрд. Он даже извинился за лорда Харпера, хотя вина, очевидно, не на нём. Это был настоящий жест чести. Правда, Алекс? Ведь так всё и было, да? Все взгляды почти одновременно обратились к Алексу, который, облокотившись о подоконник, с лимонадом в руке, весь этот разговор молча выслушивал с напряжённой вежливостью. — О Боже, не начинайте, — пробормотал Алекс, прикрыв лицо рукой. Мария-Роза с интересом посмотрела на него: — Алекс, я так понимаю, ты не очень-то жалуешь лорда Энтони Грейвуда. — Верно подмечено, — процедил Алекс сквозь зубы, выпрямляясь. В голосе зазвучала явная неприязнь, а в глазах — недовольство, граничащее с презрением. — Этот человек… он носит свою фамилию как броню, а свой титул как меч. Он смотрит на мир так, будто всё давно понял, всё измерил, всё рассчитал. Как опытный боец, повидавший всё. В свои то тридцать… — Тридцать два, — негромко поправила Леди Хейзел с лёгкой улыбкой. — …в свои тридцать два, — не моргнув, продолжил Алекс, — он всего на два года старше меня, а уже ходит, как живая энциклопедия высокомерия. Я не знаю, откуда у него эта святая уверенность, что он всегда прав и что все вокруг — наивные дети. Он самоотверженный, добродетельный, стоящий на страже репутации семьи... и при этом — напыщенный, надменный, как будто весь мир ему должен. Смотрит на других свысока, как будто их чувства — это досадная преграда в его пути. Лорд Грейвуд не спасал репутацию, он спасал сам себя — от позора, от последствий, от того, что его идеальный мир мог треснуть. И да, если вы хотите знать, мне неприятен он весь: с головы до пят, от его безупречно выглаженных перчаток до того, как он ухмыляется, когда думает, что победил. Он напоминает мне... систему. Стереотип. Повисла тишина. Даже Марисоль, которую обычно невозможно было вывести из равновесия, на мгновение растерялась. Люсия первой нарушила молчание: — Ну, дорогой, твои чувства вполне объяснимы. Но помни — иногда то, что кажется нам чёрно-белым, на деле гораздо сложнее. Бывает, что за маской гордости прячется не только слабость, но и страдание. Алекс усмехнулся. — Возможно. Но в случае с Энтони Грейвудом, я сомневаюсь. Он бы никогда не позволил себе быть уязвимым.

***

В комнате царил мягкий полумрак. Единственным источником света служила лампа на прикроватной тумбе, отбрасывая золотистое сияние на пышные складки кружевных занавесок и светлые волосы Изабеллы, собранные в небрежный пучок. Она сидела у окна, прижав к груди вышивку, но давно перестала шить — её взгляд был рассеянным, губы тронула едва заметная улыбка. В дверь тихо постучали. — Входите — отозвалась Изабелла, поспешно откладывая иглу. — Это я, милая, — раздался голос её матери. Леди Грейвуд вошла, неся с собой тонкий аромат лаванды. Она сразу поняла — дочь витает в облаках. — Я увидела свет. Думала, ты, может быть, не спишь. Изабелла кивнула слабо. — Мне не спится… Кэтрин подошла ближе, присела на край кровати. — Ты думала о нём? — спросила мать осторожно. Изабелла не сразу ответила. — Да. Леди Грейвуд кивнула и чуть прищурилась, как будто хотела что-то прочесть на лице дочери. — Ты счастлива, Иззи? — задала она вопрос мягко, без нажима, но с тем вниманием, с каким матери умеют заглядывать в самую душу. Изабелла опустила глаза. — Я… думаю, он хороший человек. Он добрый, рассудительный. И, думаю, он будет хорошим мужем. — Это всё прекрасно, — сказала леди Грейвуд, — но ты не ответила на мой вопрос. Изабелла прикусила губу. — Мне немного страшно. Всё произошло так быстро. Мы едва начали говорить, а уже обсуждаем свадьбу. Он… он будто бы уверен в каждом шаге, который делает. А я — нет. Леди Грейвуд внимательно смотрела на дочь, и в её глазах светилась смесь облегчения и грусти. — Я вижу, что он к тебе неравнодушен. Он смотрит на тебя так, как… — она на мгновение замолчала, подбирая слова. — Так, как мужчины смотрят только на тех, кого они боятся потерять. Изабелла прижала ладонь к груди. — Он сказал мне… что любит. Что никогда раньше не чувствовал ничего подобного. Что я изменила его взгляд на всё. Я знаю, мы мало знакомы. Но душа… она ведь не нуждается в долгих сроках, чтобы узнать свою пару, правда? — Иногда — нет, — согласилась мать, чуть сжав её руку. — Иногда достаточно одного лета. Или одного бала. А иногда и одного взгляда. Изабелла сжала расческу в руке. — Я боюсь, что подвела вас всех. Что подвела Энтони из-за этого недоразумения. Он так старается ради нас. А я… Леди Грейвуд подошла и обняла её сзади, положив подбородок на её плечо. — Милая моя девочка. Ты никому ничего не должна. Ты — не долг. Ты — не инструмент союза. Ты — моя дочь. Я не хочу, чтобы ты жила ради чьих-то ожиданий. Даже моих. Только пообещай мне одно, — сказала она мягко. — Что если когда-нибудь ты усомнишься — ты придёшь ко мне. Ты скажешь мне правду. Изабелла кивнула, с трудом сдерживая слёзы. — Я обещаю. Но сейчас… я по-настоящему счастлива. И, мама… я правда верю, что он будет хорошим мужем. Он уже стал моим другом. Леди Грейвуд улыбнулась — устало, но искренне. — Тогда я счастлива, милая. Настоящая любовь — великая редкость. Береги её. Они обнялись, долго, крепко, с той нежностью, которую могут разделить только мать и дочь в особенный момент. За окном мерцали звёзды, а где-то вдалеке, в библиотеке, часы пробили полночь.