Семья лорда Грейвуда

Утро над Лондоном взошло с ледяной ясностью. Дом Грейвудов ещё спал, но Энтони уже стоял у окна своего кабинета, облачённый в рубашку и жилет, с неторопливо затянутыми ремешками на манжете. Он смотрел на серый рассвет сквозь лёгкий туман и ловил себя на мысли, что этот день пахнет предчувствием. Острым, как клинок. И неизбежным, как дождь. На письменном столе лежало письмо — короткое, аккуратное, с мягким ароматом розовой воды, как всегда. Почерк — её: изящный, открытый, немного наивный. Марисоль писала ему, выражая свою поддержку. Она говорила, что восхищается его благородством, его решением защитить сестру от скандала, его преданностью чести семьи. Она верила, что он всё сделал правильно. Она верила… в него. — Неужели Вы правда этого не видите, мисс Лопес? — прошептал он в пустоту, сжав письмо в пальцах. Она и вправду не знала. Или делала вид, что не знала. Не видела, что Алекс — её кузен — действовал намеренно. Он не собирался молчать, увидев возможность шантажировать Энтони и разрушить репутацию Грейвудов. Он подталкивал к катастрофе, и единственное, что поприпятстаовало необратимому, это не солидарность Алекса (конечно же нет, ведь подобное мистеру Лопес чуждо), а чистая сообразительнось и решимость молодого идиота по имени Колер Харпер, который и душу бы продал за то, чтобы поскорее нырнуть в супружескую жизнь с Изабеллой Грейвуд. Энтони уселся за стол, взял перо, но не сразу окунул его в чернила. Он долго сидел, сжав челюсти, вглядываясь в белизну бумаги. Он знал, каков должен быть его ответ — мягкий, уважительный, сдержанный. Точно выверенный, как шаг по тонкому льду. Но он не хотел быть мягким. Он хотел выговориться. Что он устал быть тем, кто всё контролирует, кто всё спасает, кто молчит ради общего блага. Он подписался — «Искренне ваш, Энтони Грейвуд» — и сложил письмо. Его взгляд стал спокойным. Он встал, застёгивая кобуру с рапирой на бедре, и направился к выходу. Впереди был фехтовальный матч. Место, где мысли уступали место инстинктам. Где всё решала скорость. Сила. И точность удара.

***

Уже часам у десяти в особняке Грейвудов царила оживлённая суматоха — тонкие шелка, кружево и дорогие парчи перемешивались с шёпотом советов и приказов. Воздух был насыщен ароматами роз, сандала и легкой горечи парфюма. Слуги метались по дому, как пчёлы в улье: поднимали коробки с шелками, распаковывали посылки из Парижа и подгоняли последний шов на фраке Джеймса. Ребекка, сидя перед зеркалом в своей светлой просторной комнате терпеливо следила за последними штрихами в своей причёске — завитки тёмно-русых волос ловко собирались в сложный узор, украшенный серебряными шпильками с аметистами. Её взгляды приковывал зеркальный фасад комнаты, где отражалось её платье из тончайшего атласа с изящной вышивкой по подолу. Она мечтала о том, как завоюет внимание королевы и завистливых соперниц, ведь для неё фестиваль — это возможность пробиться в высшие круги. Она никому об этом не говорила, но в свои девятнадцать Ребекка Грейвуд уже была готова к замужеству и не имела никакого желания ждать ещё два года до дебюта, как Изабелла в её двадцать один. Оливия сидела в одной из уютных гостиных, окружённая книгами и свитками с поэзией. Её платье из тончайшего голубого шёлка, расшитое жемчугом, напоминало о безмятежности утреннего неба. Она часто отвлекалась, глядя в окно, где за окном Лондон медленно готовился к празднику. Лорд Энтони Грейвуд, уже вернувшийся с фехтования у лорда Брауна, собранный и статный, стоял перед зеркалом в библиотеке, позволив камердинеру подбирать детали наряда. Его костюм должен был быть безупречным — глубокий тёмно-коричневый сюртук, почти чёрный, с позолоченными пуговицами, шёлковая жилетка цвета слоновой кости, вышитая вручную. Но в его взгляде отражалась не суета, а задумчивость. Братья, Джеймс и Тимоти, сгорали от нетерпения. Их мундиры были выглажены, лакированные ботинки сверкали, и они тайком спорили, кому из них всё же доведётся завести беседу с юной леди Элинор, а кому придётся довольствоваться дамами попроще, вроде мисс Аделайды Монтгомери или мисс Говард. Леди Кэтрин тщательно подбирала украшения для Изабеллы, которая должна была впервые выйти в свет как помолвленная. Старшая дочь, Изабелла, сдержанно улыбалась, пока служанки выбирали к её волосам жемчужные шпильки. Сама она была спокойна, но в глубине души пылала. Сегодня она должна была блистать как никогда. Семья Харперов готовилась с не меньшей тщательностью. Мать Колера лично следила, чтобы его сюртук был отутюжен до идеальной гладкости. Он, несмотря на спокойствие, то и дело выглядывал в окно, надеясь хотя бы мельком увидеть карету Изабеллы, когда та будет проезжать мимо. Его младшая сестра, леди Элиза, шепталась со служанкой о том, кто именно будет на балу — и, главное, в каком платье появится мисс Кроули, её личная соперница. В одном из утончённых домов, временно предоставленных в распоряжение леди Люсии и Марии-Розы Лопес, кипели приготовления, способные затмить и сам приём в Букингемском дворце. «Должно быть безупречно, Марисоль. Лондон не прощает небрежности, особенно в глазах королевы… и перспективных женихов,» — напоминала Люсия, поправляя брошь в виде орхидеи на своей шифоновой накидке. Марисоль кружилась у зеркала, примеряя уже пятый наряд — ни один не казался ей достаточно эффектным. В итоге, юная леди остановила свой выбор на платье цвета изумруда с тюлевыми вставками на шлейфе. Алекс, в это время, сидел в библиотеке, прикрыв книгу о британской архитектуре, и с усмешкой слушал, как в доме снуют слуги и гремят драгоценностями. Он был приглашён на фестиваль лишь в качестве гостя леди Монтегю и сопровождения Марисоль. Но всё же, он тщательно подбирал костюм: бежевый фрак, кремовый жилет с золотыми пуговицами, изящный галстук.

***

Леди Монтегю шла по гравийной дорожке, ведущей от южного крыла дома к каменной арке, под которой обычно дожидалась карета. Она уже мысленно представляла, как Марисоль выходит из кареты под восторженные взгляды публики, а юный Алекс — пусть даже он и не любит внимание — ловит взгляды придворных дам. Всё должно быть идеально. У арки толпились лакеи. Один из них — Томас, высокий юноша с медной гривой и веснушками — заметив приближение хозяйки, поспешно снял шляпу и шагнул навстречу. — Миледи… — голос его был осторожен, даже испуган. — Простите, что тревожим… но… — Говори прямо, Томас, — леди Хейзл остановилась и взглянула на него живо, но не без материнской мягкости. — Что случилось? — С лошадьми, миледи. Они… — он замялся и посмотрел на старшего конюха, мистера Беннетта, который в этот момент выходил из конюшни, вытирая руки о фартук и хмуро глядя в землю. — Мистер Беннетт? — голос леди Монтегю стал строже. — Что с лошадьми? — Боюсь, у них лихорадка, миледи, — проговорил конюх, почесав седой висок. — Сначала подумали, что просто устали после вчерашней тренировки, но этой ночью трое из четверых начали хрипеть и дрожать. Утром один и вовсе не встал… — Боже милостивый… — леди Хейзл едва заметно побледнела, но сдержала дрожь в голосе. — Не хотел беспокоить вас понапрасну, миледи. Думал, поправятся к утру. Но это не обычная усталость. Мы уже отправили за ветеринаром. Питер поехал в деревню час назад. — А четвёртая лошадь? — Белая кобыла, Лили, вроде бы здорова… но мы боимся, что и её могло заразить. Леди Монтегю склонила голову, зябко обхватив себя руками, словно вдруг почувствовала всю хрупкость утренней прохлады. Фестиваль… публика… королева… Всё рушилось в одно мгновение. Она знала: не прибыть вовремя — значит потерять шанс блистать, а значит — и шанс для Марисоль. — Что насчёт соседей? — резко спросила она. — Мистер Дрейтон, возможно, одолжит упряжку? — Мы уже отправили гонца, — поспешно вставил Томас. — Но у них только пара верховых, в повозке не годятся. У Лонгвудов все лошади ушли на охоту. Она замерла на месте, собираясь с мыслями, затем резко развернулась, шёлк платья мягко зашуршал. — Лошади больны, но я — нет, — сказала она вслух, скорее себе, чем кому-либо. — Приведите мне любую здоровую лошадь. Не каретную — верховую. Быстро. — Но, миледи… вы хотите ехать верхом? — Джордж уставился на неё, будто она предложила оседлать дракона. — Разумеется. Я не позволю себе и моим дорогим гостям пропустить праздник. Особенно моей юной леди Марисоль. — Она слегка улыбнулась и, глядя на слугу, добавила: — Вы всё ещё здесь? Через несколько минут, оседлав гнедую кобылу с гладкой гривой, леди Хейзл восседала в седле, как будто родилась в нём. Платье было аккуратно заправлено, шляпка надёжно закреплена. Один из лакеев поспешил открыть ворота. — Если кто спросит, — бросила она через плечо, — я уехала спасать честь семьи Монтегю.