Hold the line (Please)

Прошло уже пять месяцев. Пять месяцев звонков. За это время она успела переехать снова. Кто бы мог подумать, что заражение крысами делает место «непригодным для детей»? Наверное, любой здравомыслящий человек, но это неважно. Эти уродливые зелёные стены ей точно не будут сниться. Новый приют находился в каком-то городке под названием Макочи. Дорога заняла не так много времени, но сам городок оказался… особенным. Почти каждое здание было разрисовано яркими граффити: ругательства, угрозы, бандитские символы — чего тут только не было. Она даже видела, как группа людей устроила потасовку прямо на улице. В некоторых местах тротуары были перевёрнуты с ног на голову. Наверное, из-за разборок между бандами. Даже местные жители выглядели слегка напуганными и измождёнными. Ну конечно, её удача приведёт её в самый странный городок.

- - -

Возможно, всё было не так уж плохо. Местный приют в Макочи оказался куда лучше предыдущих — крыс тут точно не было. Да, роскоши не наблюдалось, но было чисто и уютно. Воспитатели оказались куда дружелюбнее, но всё равно чувствовалось что-то… новое. Другие дети пытались с ней заговорить, звали участвовать в общих занятиях — в общем, вели себя очень приветливо. Но при этом не лезли в её дела. Это тоже было… новым. Пока она не понимала, хорошее ли это «новое». А ещё был этот парень — Хадзимэ Умэмия. Он улыбался так широко, что, наверное, у него болели щёки. Глаза у него были мягкими и светлыми, и явно горели какой-то целью. Вроде бы он не собирался ей вредить, поэтому она решила просто держаться на расстоянии. Что оказалось не так-то просто. Он назвал её «сестрёнкой» в тот же момент, как она переступила порог приюта, и пытался заговаривать с ней при каждом удобном случае. Что-то про то, что еда вкуснее, когда её едят вместе — это он заявил, когда она попыталась поужинать в стороне от общего стола. А к вечеру низ его штанов был покрыт чем-то, похожим на землю. Что это вообще было?

- - -

«…Ага, а потом этот тип вмазал ему прямо в лицо. И полицейский просто развернулся и ушёл! Представляешь?» В ответ раздалось сочувственное мычание. Телефон грел щёку. Он остался. Один голос, который не исчез. Она даже уговорила его выбрать псевдоним (он упёрся и отказался назвать настоящее имя). «Хару», — сказал он. Она велела называть её «Кото-сан». Пусть не только у него будет фальшивое имя, ха! Хотя её «псевдоним» был просто сокращением фамилии. «Ты умеешь драться?» — вопрос прозвучал неожиданно, и почему он так напрягся? «Нет. Никогда не приходилось учиться», — Котоха подняла брови в недоумении. «Тогда научись хотя бы подножки делать. Или бегать быстро. Судя по твоим рассказам, тебе это пригодится». О, теперь она поняла. Вообще-то, неплохая идея. «Наверное, ты прав. Посмотрим, что можно сделать». Затем на её губах появилась усмешка. «Спасибо, что беспокоишься». Смущённый звук в трубке стоил того. «Я не беспокоюсь!» «Ещё как». «Я кладу трубку». Боже, ну и королева драмы. Улыбка не сходила с её лица. Теперь, в незнакомой комнате, среди новых лиц, она чувствовала себя не так неловко, как раньше. Она зевнула. Уже поздно, да? «Значит, перезвонишь завтра». Не дав ему ответить, она продолжила. «Спасибо». В ответ он резко вдохнул — еле слышно. Словно ему никто никогда не говорил «спасибо». От этой мысли у неё сжалось в груди. Доверие — это было такое приятное чувство. И она хотела отплатить ему за это всем, чем могла. За то тепло и пушистость внутри, за то, что она могла искренне смеяться. А иногда и он тихонько смеялся в ответ. Это был лучший звук на свете. Тихий, но такой чистый, будто сохранившийся вопреки всему именно для этого момента. Она берегла каждый такой смешок. «Пока». Его голос по-прежнему был тихим, хрупким. «Пока-пока». Линия оборвалась. Когда она закрыла глаза, одиночества не было. Теперь засыпать на новом месте стало чуть проще. Я так его замучаю благодарностями, что он начнёт заикаться. Да, это была приятная мысль.

- - -

Три недели спустя. Ритмичный стук ножа заполнял пустую кухню, пока Котоха нарезала огурцы с армейской точностью. Лунный свет ложился на линолеум, прерываясь лишь светом телефона, прислонённого к вазе с фруктами. Сегодня звонков не было. Готовить салат посреди ночи — это точно не то, что одобрил бы Хару, но всё, что связано с овощами, он не одобрял. Она потянулась за редиской, но замерла, когда дверь скрипнула. В проёме стоял кто-то. Это же тот самый Умэмия? Его белые волосы торчали в разные стороны, он потирал глаза, подходя к кухонному столу, явно зная расположение всего в комнате на ощупь. Он протянул руку к стакану. И тут наконец заметил, что здесь не один. «О! Ночной перекус?» — спросил он, шаркая к раковине. Вскоре стакан наполнился водой, которую он выпил залпом. Котоха ничего не ответила, просто продолжила резать овощи. Она думала, что на этом общение закончится. Как бы не так. Умэмия потянулся к ломтику огурца, но она шлёпнула его по руке. «Руки прочь». «Как грубо, Котоха». Судя по его улыбке, он не обиделся. Но он уже рылся в шкафах, доставая вторую миску без спроса. Фарфор звонко стукнулся о разделочную доску. «Так что мы готовим?» Мы. Слово повисло между ними, словно вызов. Котоха подумала отказать — но древний холодильник приюта гудел, словно затаив дыхание. Он всё равно не уйдёт, да? Какой смысл отказывать? «Салат», — пробормотала она. «И не трогай заправку». Умэмия в ответ сиял, как солнце. Он начал рвать листья салата с незаслуженной уверенностью, разбрасывая кусочки по столу. «Ты всегда готовишь одна?» Нож Котохи замер. «Так проще». Умэмия ухмыльнулся, и что бы это ни значило, ей это не нравилось. Она выхватила редис у него из рук. «Режь мельче». «Покажи, как». Она показала. Дальше они работали молча, прерываясь лишь хрустом свежих овощей. Котоха ловила себя на том, что поглядывает на его руки — мозолистые, но не так, как у неё. Он всегда тут жил? Кажется, он знает это место наизусть. Когда Умэмия снова заговорил, его голос стал тише. «Ты же знаешь, что можешь остаться здесь, да?» Экран её телефона вспыхнул от уведомления. Свет скользнул по лезвию ножа — достаточно острому, чтобы разрезать что угодно, кроме тяжести его слов. «Наверное, нет». Почему она ему это говорит? Умэмия изучал её лицо, будто уже всё о ней знал. За окном ветер шелестел в переулках Макочи. Где-то за стенами, покрытыми граффити, она услышала звон разбитого стекла. «Тебе не придётся уезжать. Обещаю». Пустое обещание, кричали её мысли. Но он выглядел так уверенно, что ей почти… почти… захотелось поверить. Котоха подвинула половину салата через стол. Впервые за семь приютов Котоха была не против разделить трапезу. И почему-то на вкус это действительно было лучше.

- - -

На следующий день, когда Хару позвонил, он звучал чуть счастливее обычного. «— смотреть было не очень удобно, но я всё равно разглядел». Хару разглагольствовал, что было необычно, но приятно. Стоп. Что он только что сказал? «Ты смотрел через забор?» Почему он просто не зашёл внутрь? «Ага. Удачное место. Они были оранжевые с чёрно-белыми пятнами. И большие, ну, толстые. Как их… Ко-киу? Кои! Кои». «В парке была плата за вход?» Она что, пропустила объяснение? Насколько ей известно, парки — для всех. «Не знаю, не важно. Наверное, нет, но меня бы всё равно не пустили». «Почему?» Она не знала, чего ожидать. Но чувствовала, что ответ ей не понравится. «А почему должны пустить?» Что-то сжалось у неё в груди. Это чувство ей не нравилось. Она промолчала, и он продолжил. «Ну так вот, их было несколько, и они плавали кругами—» Она не знала, что сказать. Всё, чего она хотела, — это каким-то чудом материализоваться перед Хару и сказать ему, что никто не имеет права заставлять его чувствовать, будто он не заслуживает человеческого отношения. Но она не могла. Хару — даже не его настоящее имя. Что, если он не называет имя, потому что боится, что я его осужу? Нет. Нет, этого не может быть. Пожалуйста, пусть я ошибаюсь. «Как тебя зовут?» «Хару». «Настоящее имя». «Опять за своё?» — его голос стал грубым, защитным. Будто он… будто он ждёт, что она его возненавидит. Неужели так поступают те, кто знает его имя? Грудь болела, но она проигнорировала это. Она чувствовала, что он выдал слишком много, даже не осознавая этого. Будто плохое отношение — это норма. «Знаешь, я люблю готовить». «Я заметил», — ответил он. «Э-это… это меня успокаивает. Потому что где бы я ни была, я могу есть одну и ту же еду». Она что, тоже несёт околесицу? «Потому что я переезжаю… Часто. С места на место». Он первый, кто об этом узнал. Она просто не могла сдержаться. Он рассказал ей что-то настолько личное, даже если не хотел, и если она не ответит тем же, это будет нечестно. И, как выяснилось, в жизни Хару и так было мало честного. «А ещё… А ещё я хочу открыть своё кафе». Её голос дрожал. Это же просто глупая мечта. Но она впервые произнесла её вслух. Такие вещи обычно высмеивают. Никто не поверит, что тринадцатилетняя сирота может открыть кафе. Неважно, что он подумает, но она не знала, чего ожидать. Он первый, кто вообще об этом услышал. «Тогда это будет отличное кафе». Котоха почувствовала, как глаза наполняются влагой, а в груди что-то развязалось. Когда тишина затянулась, он добавил: «Только не клади феты в горячий шоколад, и всё будет хорошо». «Это была фета», — её смешок был еле слышен. «Да какая разница!» «Ты до сих пор помнишь мой монолог об этом?» «Нет?» Как человек может быть настолько прозрачным? Настоящая открытая книга. Почему — Котоха никогда не поймёт, но это вызвало у неё приступ смеха. В груди стало легко, словно дышать стало проще. Неужели так чувствуется, когда в тебя верят? Они говорили долго. Всё ещё были неловкие паузы, моменты молчания, но это всё равно было приятно. Звонки не прекращались. Котоха всегда отвечала. Она надеялась, что так будет и дальше. Ему это явно было нужно. И ей тоже. Но впервые с тех пор, как начались эти звонки, она задумалась: а может, лучше бы она не ответила ему пять месяцев назад? Потому что ему нужна была помощь, даже если он сам этого не понимал. А она не была профессионалом.

- - -

Почти полтора года с первого звонка. Запах влажной земли въелся в колени Котохи, пока она пропалывала грядку Умэмии — занятие, в котором она никогда не призналась бы, что получает удовольствие. Телефон лежал между двумя кустами базилика, на треснувшем экране застыла продолжительность вчерашнего звонка: 47 минут. Сорок семь минут, в течение которых Хару кашлял в трубку, настаивая: «Пр-просто простуда». Она дёрнула одуванчик так сильно, что комья земли разлетелись в стороны. Восемнадцать месяцев. Пятьсот семьдесят два звонка. Ни разу он не упомянул врача, тёплую еду или кого-то, кто спросил бы: «Как самочувствие?» «Котоха!» — тень Умэмии упала на грядку. Он протянул стакан с лимонадом, по стенкам которого стекали капли. «Ты убиваешь мой кориандр». Она разжала кулак. Корни одуванчика болтались, белые и сочащиеся соком. «Прости». Искренне. «Всё в порядке». Он присел рядом, вручив ей стакан, несмотря на её испачканные руки. «Что-то случилось?» Лимоад был вкусом лета — а пил ли Хару когда-нибудь домашний лимонад? Скорее всего, нет. Однажды он сказал, что не любит апельсины, потому что их неудобно есть. Он откусывал их. Как яблоки. Она сняла перчатки и вытерла рот тыльной стороной ладони. «Ничего. Лучше уйду, пока не убила ещё чего-нибудь—» «—Это из-за тех звонков, что ты иногда принимаешь?» — Умэмия отломил веточку мяты, крутя её в пальцах. «Что-то не так с твоим другом?» Какие из них друзья. Он был здесь, а она… Котоха сжала стакан. Умэмия улыбнулся. Его глаза были тёплыми и понимающими. Он не лез, но было видно, что ему любопытно. Это не её история, поэтому она ничего не расскажет. «Можешь оставить остальное мне!» — он протянул руку. Она отдала ему перчатки. «Спасибо за помощь». «Обращайся». Божья коровка проползла по экрану телефона Котохи, следуя за самой длинной трещиной. Она построила что-то здесь — комнату со своей табличкой на двери, кухню, где никто не трогал её ножи, сад, за которым ухаживала вместе с Умэмией и остальными. Умэмия сдержал обещание. А тем временем Хару всё так же описывал свою жизнь обрывочными фразами, словно пренебрежение — это просто погода. Вечером, когда телефон зазвонил, Котоха схватила его так быстро, как только могли её руки. «Настоящее имя. Сейчас». В трубке затрещали помехи. Дыхание Хару прервалось — так он всегда делал перед тем, как уйти в сарказм. «Что, «Хару» тебе уже не нравится—» «Мне нужно знать, кто ты». Она стояла на улице, у лимонного дерева, которое Умэмия посадил в прошлом месяце. Никто не услышит, как её голос дрогнул. «Потому что когда я найду тех, кто заставил тебя думать, что вода из-под крана лечит температуру, я—» «Хватит». Слово вырвалось сдавленно. Три удара сердца — и всё, что она слышала, это шорох ткани. Он сжимается в комок? Затем, так тихо, что помехи почти заглушили: «…Зачем?» Котоха сжала телефон так сильно, будто от этого зависела её жизнь. А может, и не её. «Потому что ты мой друг», — прошептала она. Впервые сказала это вслух. Тишина. Затем — Щёлк. Звонок прервался, но Котоха ещё долго не отпускала телефон, даже когда экран погас.

- - -

Где-то в другом городе, в сарае с протекающей крышей, парень с разноцветными глазами смотрел на своё отражение в почерневшем экране — удивляясь, почему его щёки мокрые, если сердце такое тёплое. Она хочет знать. Узнать про дверь сарая, которая не закрывалась на замок. Про то, как взгляды учителей скользили мимо него в классе. Про то, как он попытался сказать прохожему, что тот обронил кошелёк, а его самого обвинили в краже. Сакура закрыл глаза. Его палец замер над кнопкой вызова. Если она узнает, то перестанет звонить. Плюх. Капля упала на пол. Сакура положил телефон. Он не скажет. Но на следующий день он позвонил снова.

- - -

Котоха не могла не волноваться всё сильнее с каждым днём. Время игр прошло. Он был её другом, и она вытащит его оттуда. А значит, нужно вытянуть из него личную информацию: во-первых, имя (от которого он всё ещё отнекивался), во-вторых, местоположение, и в-третьих, список всех идиотов, которые посмели его обидеть (что, она уверена, он никогда не выдаст, но мечтать не вредно). Безрезультатно. Он не сказал ничего. Будто боялся, что она отвернётся от него, просто узнав его имя! Нелепо! Она так придушит этих кретинов. Потом звонки участились, но он говорил меньше. Она слишком давила с вопросами, да? Она перестала спрашивать. Ничего не изменилось. Будто он закрывался, и её слова больше не доходили до него. Она чувствовала, будто кричала в темноту, умоляя помочь другу. Хару. В ответ была тишина. Он звучал гораздо печальнее. Никогда не говорил почему. А потом— Потом— «У меня есть план», — сказал он однажды. Он звучал бодрее, чем за последние недели. Котоха снова смогла дышать. План уйти оттуда, куда-то уехать. Она не сказала ему не делать этого, потому что он звучал так уверенно, так полным надежды, что она не смогла выдавить ни слова. Он не сказал, в чём именно заключался план. Всё это казалось немного сомнительным, поэтому она решила, что в следующий раз вытянет из него подробности. Он не перезвонил. Неделя. Месяц. Ни одного звонка. Он не позвонил ей. Ни разу. Это не могло быть тем, о чём она думала. Не могло. Но он так и не перезвонил. Она больше не слышала тихий голос, рассказывающий о слабаках-хулиганах, или возмущённые крики в ответ на её поддразнивания. Она потеряла этот голос. И часть её сердца, казалось, исчезла вместе с ним.