Hold the line (Please)

Первый раз Умэмия увидел Котоху Тачибану, когда она стояла на пороге приюта, слишком крепко сжимая чемодан обеими руками. «Котоха Тачибана», — представилась она ровным голосом, глаза скользнули за его плечо, в общую комнату. «Четырнадцать лет. Люблю готовить». И всё. Ни нервного смешка, ни ёрзанья — просто три факта, словно она репетировала их десятки раз перед этим моментом. Умэмия ухмыльнулся. «Добро пожаловать домой, сестрёнка». Она не дрогнула, но что-то в её осанке застыло. Словно слово «дом» резало ей слух. Следующее, что он заметил — Котоха не распаковала вещи. Чемодан так и остался засунут под кровать. Она не ввязывалась в разговоры, но слушала, сжав губы, когда младшие дети спорили из-за игрушек. Но потом он обратил внимание на звонки. Он проходил мимо её комнаты вечером, когда уловил её голос, приглушённый почти закрытой дверью. Он звучал насмешливо и живо, совсем не так, как он привык слышать от неё. «Кексы сделаны из чего?! Ты кулинарная катастрофа, Хару. Ты это понимаешь?» Пауза. Затем звук, которого он от неё никогда не слышал — смех, громкий и настоящий. На следующее утро он застал её за нарезкой овощей, она напевала под нос, а нож двигался с лёгкостью и точностью. Когда она заметила его взгляд, улыбка не исчезла — лишь смягчилась, будто она забыла, как её прятать. Прогресс. Через пять месяцев она осталась на киноночь. «Держи». Умэмия кинул ей плед, делая вид, что не замечает, как она напряглась, когда дети радостно закричали: «Тачибана-нээ наконец-то смотрит кино с нами!» «В следующий раз будешь отвечать за попкорн». Она не ослабила хватку. «Только если перестанешь его жечь». Впервые она не ушла. С тех пор она приходила на каждую киноночь.

- - -

Через восемь месяцев всё пошло неожиданным образом. Во время ужина телефон Котохи завибрировал, и её вилка со звоном упала на тарелку. Она вскочила со стула ещё до второго гудка, стул скрипнул по полу. «Извините», — пробормотала она, уже на полпути к двери. Умэмия проводил её взглядом, отметив нетронутую еду и тени под глазами. Звонки становились дольше. Её улыбки — реже. Когда через месяц звонки прекратились, исчезло и напевание. Котоха перемещалась по приюту, как призрак — с каменным лицом, её ножи покрывались пылью. Младшие дети перешёптывались, хватая Умэмию за рукав. «Что случилось с Котохой-нээ?» Он взъерошил им волосы. «С ней всё будет хорошо». (Он не был уверен, что верит в это, а как старший брат, обязан был выяснить, в чём дело. Тайный телефонный друг или нет — никто не имел права отнимать покой у его сестрёнки.)

- - -

Ночь, но на кухне приюта горел свет. Умэмия замер в дверях, босые ноги бесшумно стояли на прохладном линолеуме. Лунный свет падал через жалюзи, рисуя тени, как тюремные решётки, на сгорбленной фигуре Котохи. Она сидела совершенно неподвижно за столом, её телефон — обычно сжимаемый, как спасательный круг, — лежал брошенный рядом с запотевшим стаканом воды. Умэмия знал тяжесть тишины. Знал, как она может давить на человека, пока кости не заболят. Он нарочито громко подошёл к раковине, давая ей время собраться. Кран взвизгнул, когда он открыл воду, наполняя стакан. Кап. Капля упала на пол. Не из крана — с подбородка Котохи. Умэмия застыл. За все месяцы он ни разу не видел её слёз. Даже когда она обожгла руку, готовя карри для всех. Таинственные звонки прекратились недели назад, и с тех пор Котоха медленно сникала — ковыряла еду на тарелке, её ножи пылились в подставке. «Ты хочешь знать, в чём дело», — нарушила тишину Котоха, её голос был тихим. Умэмия аккуратно поставил стакан. «Только если захочешь рассказать». Её пальцы дёрнулись у телефона. На треснувшем экране не было уведомлений, только время — 4:17. «Я думаю… я совершила огромную ошибку». Она подцепила ногтем угол наклейки с динозавром, которую ей подарил один из малышей. «И теперь уже слишком поздно её исправить». В висках Умэмии застучало. Теперь он видел — как её плечи сгорбились, будто растение без солнца, как дрожали её обычно твёрдые руки. Что бы это ни было, это потрясло его сестру до глубины души. «Раньше мне звонил один человек», — прошептала она. Раньше. Прошедшее время. Слова упали, как камни, в живот Умэмии. Он сделал шаг ближе, половица скрипнула. Звук, кажется, испугал её — она резко подняла голову, открыв покрасневшие, по-детски беспомощные глаза. В этот момент она не была той резкой девочкой, что грозилась овощечисткой, когда он лез в её мисо-суп. Она была просто ребёнком, потерявшим что-то дорогое. «Он был моим другом», — выдавила она. И тогда её лицо исказилось. Умэмия преодолел расстояние между ними, пока первый рык ещё рвал её грудь. Его руки раскрылись на инстинкте, остановившись в сантиметре от неё — вопрос, а не предположение. Котоха рухнула в его объятия, будто гравитация удвоилась. Её кулаки вцепились в его футболку, слёзы жгли ключицу. Между рыданиями история вырывалась обрывками: «—просто хотела помочь—» «—сказал, что у него есть план—» «—я была слишком тупая, чтобы спросить—» Каждое признание было ударом ножа. Умэмия сжал её крепче, мысли метались. Это была не просто ссора друзей. То, как она цеплялась за него — будто он тоже мог исчезнуть, — говорило о чём-то куда более окончательном. «Я не смогла—» Влажный вздох. «Почему он просто не—» За окном запела пересмешница, нелепо весёлая. Умэмия смотрел на розовые полосы зари над головой Котохи, ком в горле. «Я не смогла его спасти». Слова вышли тихими и разбитыми, признание ребёнка, столкнувшегося с проблемой, которую не решить упрямством. Наверху щёлкнул свет — ранние пташки начали двигаться по приюту. Умэмия не ослабил объятий. Сейчас его сестрёнка рассыпалась у него на руках, и он не собирался позволить ей падать в одиночестве.

- - -

Сакура смотрел на телефон в руках, пальцы замерли над клавиатурой. Журнал вызовов растянулся на недели — один и тот же номер. И каждый раз один и тот же незнакомый голос в трубке: «Спасибо за звонок на линию помощи. Чем мы можем вам помочь?» Он положил трубку. Снова. Брошюра лежала смятая на полу сарая, края истрёпаны от бесконечных складываний. Та самая, что он нашёл больше двух лет назад. Тот же номер. Те же бесполезные слова. «Позвоните, если вам одиноко или грустно». Ему не нужны «они». Ему нужна— Он вдавил ладони в глаза, пока перед ними не вспыхнули цветные пятна. Всё началось год назад.

- - -

Сначала вопросы Кото-сан были безобидными. Потом, «Почему не называешь настоящее имя?» превратилось в «Где ты учишься?», а затем в «Кто тебя обидел?». Он не мог ответить. Зеркало в ванной показывало причину. Золотой глаз. Синий глаз. Кулаки в вечных ссадинах. Потому что это всё, чем он был. Если бы она увидела… если бы узнала— Зеркало треснуло от удара. Кровь капала в раковину, но ему было плевать. Через две недели её вопросов он случайно услышал кое-что важное. Он запомнил момент, когда учителя за дверью учительской говорили: «—Эти хулиганы из школы Фурин совсем обнаглели—» «—Не верится, что её до сих пор не закрыли—» «—Идеальное место для отбросов вроде—» Старшая школа Фурин. Вечером он не мог выбросить это из головы. Место для таких отбросов, как он, где дерутся за место наверху. Разве не драки — всё, что он умел? Он впишется. Да и мысль уехать из этого дырявого городка была приятной. Может, если найдёт подработку, хватит на билет и дешёвую аренду в… Макочи, кажется? Этот город назывался Макочи, да? Той ночью он позвонил ей, сжимая телефон. «У меня есть план. Я уезжаю отсюда». Её удивлённый звук в трубке был приятен. Он не сказал больше, но она не давила. Завтра. Он расскажет завтра. Сегодня он может притворяться, будто он не просто проблема. Она заслуживала знать, какому монстру тратила доброту. Но завтра всё пошло наперекосяк. Мост был скользким после дождя, когда началась драка. Сакура даже не искал неприятностей — просто шёл, широко шагая, с каменным лицом. Но неприятности находили его сами. «Урод». Толчок. Рык. Кулак в рёбра. Медленно. Слишком медленно. Какие же они слабаки. Его собственный удар пришёлся точно. Тип рухнул. Но его телефон выпал из кармана. Он поймал его. Драка продолжилась. Как он и думал, эти парни были слишком слабы для всех их угроз. Теперь они лежали без сознания. Остался ещё один идиот. Затем телефон выскользнул из руки во время уворота, медленно перевернулся в воздухе и исчез в реке. На секунду он просто стоял, глядя на место, где тот пропал. Потом сломал нос последнему.

- - -

Шесть месяцев ушло на новый телефон. Оказалось, людей проще нанять, если ты не местный урод, которого все ненавидят. Конечно, они не видели, что под шляпой и очками. Сакура выдохнул и снова взял брошюру. Может, он ошибся номером. Может— Нет. Он проверял. Сотни раз. Номер был верный. Её не было. Он сжал бумагу. Конечно, её не было. Снова. Может, я её выдумал. Мысль заползла, незваная. Может, Кото-сан никогда не существовала. Это имело бы смысл. Никто не говорил с ним так — поддразнивая, но не жестоко, слушая, даже когда ему нечего было сказать. Никто не оставался. Если бы она была настоящей… Ей наверняка лучше без него. Сакура посмотрел на своё отражение в треснувшем зеркале. Золотой глаз. Синий глаз. Синяки на костяшках. Лицо, от которого люди шарахались. Он выдохнул. Пора перестать притворяться. Он не Хару. Он — только свои кулаки. И если это всё, чем он был— Тогда он будет этим. И будет чертовски хорош.

- - -

Наконец-то пришло время. Средняя школа окончена. Сакура молча собрал рюкзак. Пару запасных футболок. Бутылку воды. Форму Фурин, пришедшую на прошлой неделе, новую и гладкую. Он заколебался, затем сунул внутрь ещё и смятую брошюру. Дверь скрипнула, когда он вышел, шаги уверенные, ночной воздух обжигал кожу. Позади оставался пустой сарай — просто четыре стены и дырявая крыша. Он ни с кем не попрощался, потому что никто не будет по нему скучать. Он не оглянулся.

- - -

Полночь приближалась, платформа была почти пуста. Сакура поправил лямки рюкзака. Одиннадцать месяцев подработок — мытья посуды и разгрузки коробок под фальшивыми именами, в шляпе и очках, даже если это бесило, — привели его сюда. Один билет в Макочи. Где он будет таким же отбросом, как и все остальные. Он сможет быть тем, кем всегда был, и все вокруг будут такими же. Поезд зашипел, останавливаясь перед ним. Он сделал шаг вперёд. Двери закрылись за ним.