Джейн Доу

      Перед тем, как идти, девушка вновь назвала ей своё имя: Бринья.       Очевидно, она решила, что это важно.       Она вновь не стала с ней спорить.       И зарисовала имя в памяти, как карандашный набросок.       Она знала уже: людям в большинстве случаев нравится, когда их зовут по именам.       Бринье, по меньшей мере, нравилось.       Пока они брели по полоске дикого пляжа, направляясь к искрящему огнями праздника прибрежному городку, она говорила.       Говорила очень много.       Как и многие, подобные ей, она верила: её речи интересны.       Рассказывала об одной из стран старого материка, с которого приехала, и о далёком северном море, на берегах которого выросла.       О том, что море это разнится со Змеиным океаном так же, как разнились бы промеж собою два зеркала авторства двух божественных мастеров, никогда не слышавших друг о друге, но решивших поймать в оправу бег переменчивой воды.       О том, что сама выучилась править яхтою.       О мужчине и женщине, от совокупления которых родилась, и о выводке других отпрысков, рождённых ими.       О том, что ей остался ещё год университета, потом — армия, а потом — заготовленное матерью кресло в комитете по делам культуры.       О том, что до этого ещё долго, а пока же ей хочется объехать весь свет.       Или, может быть, облететь.       — Я… я хочу знать, чем живёт и чем дышит в этом мире каждый человек, на Островах ли он родился, в прериях или у берегов Последнего Моря.       Она поняла: тихие слова её были горячими.       Она догадалась: они наверняка срезонировали бы в другой живой душе, вызвали бы в ней горячность ответную.       Она пожала плечами.       — Зачем тебе?       Она поняла тотчас же: вопрос её сформулирован некорректно, многие люди найдут его неестественным или грубым.       Бринья — не нашла.       — Ну… для себя, — ответила она раздумчиво и присела на корточки, собирая в широкой ладони гальку. — Потому что… интересно, хочется?       Океан вздохнул.       Она осталась стоять.       — Сердце… будто зовёт, тянет куда-то, ищет новых волн. И не узнаешь ведь, за гребнем какой из них… ты ведь понимаешь?       Она не понимала.       Она не искала цели в жизни, ведь цель эта родилась одновременно с нею, определяя единственный смысл и единственную суть её сущестования.       Она жила для Жатвы.       — Понимаю, — ответила она. — Я мечтаю рисовать мультфильмы. Или комиксы. Тоже… для себя.       Ей и правда оставался ещё год колледжа.       Ветер донёс до них взрыв хохота и нестройной музыки.       А ещё — надрывный и горький плач младенца.       Бринья вскочила.       Вгляделась в слияние воды с мглистой ночью.       — Ты… ты слышишь? Звук идёт оттуда! Из… из воды!       Она снова пожала плечами.       — Слышу.       Плач то приближался вплотную к берегу, то отдалялся до тонкой, еле различимой звуковой нити.       Кружил рядом, будто хищный зверь.       Он и был зверем когда-то.       Любимым зверем Кетцалькоатль, тигром с густо-оранжевой, почти коричневой шкурою, расчерченной горизонтальными чёрными полосами, одним из тех зверей, что водились ещё в джунглях и близ россыпи забытых озёр, среди развалин пирамид поверженного народа.       Однажды дерзкий охотник поднял на него копьё.       Выбравшись из джунглей, раненый зверь издох где-то здесь, в прибрежных водах Змеиного океана, который не утолил его жажды, но лишь обжёг его израненное горло.       Богиня не могла вынести смерти любимца.       Не могла оставить без кары и смертного святотатца.       Так… на свет появился морской демон Авизотль, чудовище бездны.       Он вспрыгнул на валун, торчащий из воды.       Он напоминал огромного сине-лилового тигра с жабрами вокруг шеи.       Хвост его оканчивался почти человеческой изувеченной рукою, всё ещё сжимающей старое обломанное копьё.       Шкура его светилась мёртвым люминисцентным огнём, но Бринья, конечно, не могла видеть его.       Люди, подобные ей, могли лишь слышать.       Бринья вздрогнула, когда Авизотль, смерив её голодными лунами глаз, вновь пустил по волнам тоскливый плач.       Шагнула вперёд, как зачарованная.       — Идём же! Надо… надо помочь!       Она вновь пожала плечами.       — Нет, не надо.       Она понимала: ещё не время.       Она знала наверняка: Бринью будут искать.       Она пояснила:       — Вспомни, что говорил вчера нам гид.       Она не умела пока говорить так, как люди, менять температуру голоса и работать с его вибрациями.       Наставники говорили ей: её голос похож на холодную обкатанную морем гальку, на удары топора по камню, на рыбью или змеиную чешую.       Они говорили: это неправильно.       Она решила: исправлять этот изъян надо уже сейчас.       Она протянула вперёд руку.       Обе руки.       Заключила в них чужое лицо.       Чужая кожа под ладонями ощутилась горячей.       Чужое дыхание сбилось.       Для того, чтобы заглянуть в чужие глаза, ей пришлось немного запрокинуть голову.       В чужих глазах отразилась эмоция, непонятная ей.       Она скопировала эту эмоцию, как переводную картинку.       — Тот, из местных. Из моего народа.       Для того, чтобы адаптировать ещё и голос, умения ей не хватило, но ей помог океан: зыбкая мокрая прохлада, что тянулась с него, сделала её слова зыбкими тоже.       Человеческими.       Бринья услышала их.       Отвлеклась ими.       — Много чего! О празднике моря, в который науатль приносили богине жертвы, стараясь задобрить её перед сезоном засухи. Ну, не её саму, а её чудовищного фамилиара, морского демона, который пострадал от их рук когда-то. За это они каждый год…       Она содрогнулась широкими плечами.       — … отдавали ему на съедение своих мужчин, женщин и младенцев. По одному в каждую ночь. Двадцать календарных дней кряду. Говорят, он до сих пор живёт в этих водах. Ужас, правда?       Она назвала бы это иначе: справедливостью и ценою.       Потому она промолчала.       Волна обглодала берег.       Авизотль завыл сильнее.       Задёргал усами, как обыкновенный рассерженный кот.       Ему давно не приносили настоящих жертв, и оттого он сам теперь приманивал одиноких путников жалобным детским плачем.       После же — пожирал без остатка в своей стихии.       Она… понимала его.       Он, уничтоженный богами завоевателей вместе со своей небесной госпожою, воплотился в мире совсем недавно.       Вернее всего, в годы предыдущей Жатвы.       Он был ещё слаб.       Грань миров ещё крепко держала его, выпуская лишь на краткие двадцать календарных дней праздника моря.       Теперь он упускал драгоценную добычу, и плач его, вознесясь до особо высокой и горестной ноты, обратился вдруг в злобный вой, не тигриный и не человеческий.       Он спрыгнул с камня, хлестнувши в ярости хвостом, и скрылся в пучине.       Их окатило водоворотом брызг.       Она поморщилась и отняла руки от чужого лица.       Отжала косы.       Снова попробовала говорить.       — Ещё гид сказал: в этом месте очень странная акустика. Её не могут разгадать вот уже двести лет.       Она подняла углы рта почти без усилий.       Она знала: после новой Жатвы Авизотль перестанет быть загадкою для смертных.       И у него никогда более не будет недостатка в пище.