Джейн Доу

      От места, где им встретился Авизотль, и до городка они шли целых сорок девять минут.       Узкая тропа то вилась меж деревьями, то спускалась к самой кромке прибоя, то — на краткие несколько метров — сбрасывала галечную шкуру диких пляжей, заменяла её бетоном причалов.       Она подумала: это отнимает если не силы, то время.       Бринья, очевидно, придерживалась иного мнения.       — Слушай, Джейн: давай сначала перекусим по-быстрому, — предложила она, придержав её за рукав куртки, — и выпьем что-нибудь, а то сил что-то совсем нет!       — Понимаю, — ответила она.       Она и правда понимала.       Авизотль не пожрал тела Бриньи и не успел вонзить призрачные клыки в душу, но даже мимолётная и неслучившаяся встреча с ним отбирала у жертвы жизненную энергию, которую требовалось восполнить.       Едою или питьём.       Наблюдением за природными красотами, созерцанием или сотворением предметов рукотворного искусства.       Совокуплением или другим физическим контактом, который принёс бы положительные эмоции.       Она знала: люди, когда им тяжело, черпают силы из душ друг друга, делятся энергией, парадоксальным образом не теряя ни капли её, но умножая вдвое.       Она понимала это умом, но сердце её было всего лишь красноватым и циклично бьющимся комком мышц.       Она снова не стала спорить.       В кафе на первой линии прибоя, в которое они зашли, было много еды и питья.       Бринья ела и пила с аппетитом, как после недельного голода.       Лицо её порозовело.       Её энергетический щит, подрубленный было тёмной аурой Авизотля, вновь начал плотнеть.       Они сидели у окна.       Играла музыка, что показалось ей знакомой не по реальности, но по видениям или снам, хлынувшим в её разум ещё в резервации.       Она прислушалась.       Она узнала окончательно.       Она догадалась: каверы и гитара уродовали древние напевы её народа, обращая их в кадавра.       Она могла вычленить изначальную ДНК в этой бессмысленной какофонии, но не могла оценить степень её красоты, ведь всякая музыка была ей лишь набором звуков.       Она слышала барабанный бой.       Она различала, в каком из ударов звучала жажда крови, в каком — ярость, а в каком — отчаяние.       Она слышала тонкие изящные звуки трубы, вырезанной из океанской раковины.       Она понимала, что в них звучит печаль.       Она слышала перезвон колокольчиков-койолли и слышала за ними треск, с которым под ритмическое пение разламывалась окровавленная грудная клетка жертвы.       Она слышала, но и только.       Однако она могла догадаться: звуки эти были красивыми.       По меньшей мере — интересными.       Изрядно смазанные или же выставленные напоказ, лишённые ритма и лишённые в таком сочетании смысла, они всё же сохранились в веках, пусть и для того только, чтобы войти в итоговую песню-аттракцион.       Солнце давно догорело, будто последнее жертвенное сердце, сожжённое на вершине последней из пирамид.       Океан по-прежнему глодал гальку.       Вышла луна, прочертила в переменчивом плеске его длинную светлую дорожку, уходящую за горизонт.       Она догадалась: это красиво.       Она вытащила из рюкзака блокнот, карандаш и стала штриховать.       Она изобразила на листе луну, волны и рослую белокурую девушку в походной одежде, стоящую у самой пенной кромки.       Девушка стояла спиной к зрителю и лицом к ночной стихии, разлившейся перед ней.       — Это… это я? — спросила Бринья. — Как живая! Рисунок… будто дышит.       Бринья не ела больше — смотрела в блокнот, перегнувшись через стол.       Её взгляд отвлекал от работы.       Мешал.       Мешала и музыка, игравшая в кафе.       Когда Жатва начнётся, ей тоже будут мешать.       И она должна будет справиться.       Она снова пожала плечами.       — Просто рисунок. Просто твоя энергетика.       Она сказала правду.       Жрецы, учившие её, говорили: она выбрала опасный путь.       Учёными давно доказано: такие, как она, не могут творить и не могут создавать, потому что в них нет живой искры, а мозг их способен вычислить лишь самые примитивные человеческие чувства и побуждения.       В колледже ей сказал кто-то: её рисунки хороши технически, однако похожи на настоящие не более, чем похожи на живого человека его чучело или голем, сшитый из дюжины прекрасных мертвецов.       Она научилась бороться с этим недостатком.       Она научилась вкладывать в рисунки душу, пусть и… не свою.       Она не могла, подобно древним топильцин, приносить богине правильные жертвы.       Она не могла терзать и умерщвлять самых сильных и самых храбрых вражеских воинов, соблюдая при том даты календарей.       Не могла резать и потрошить их заживо.       Не могла сбрасывать их обезглаваленные тела с вершин жертвенных пирамид.       У неё не было своих собственных воинов, все уцелевшие пирамиды науатль ныне были лицемерно объявлены охраняемым культурным наследием, а всякая жертва на стыке двадцатого и двадцать первого столетий была не благочестием, но преступлением.       Она знала: предшественник её, живший двести лет назад, был схвачен властями и повешен как серийный убийца.       Однако он — единственный из всех — довёл Жатву почти до середины.       Он приносил в жертву богине не воинов, как было заведено, но лёгкую и неприметную добычу: уличных попрошаек, проституток и бродяг.       Кровь их не переставала быть кровью.       Её оказалось достаточно для того, чтобы выпустить в мир Авизотля.       Она же… вернёт из небытия саму богиню.       Она потянула вверх углы рта.       Она знала: эта Жатва будет отличаться от иных, сгинувших почти в зародыше, и потомки завоевателей не смогут ничего противопоставить ей.       Потому что её оружием станет не жертвенный нож-текпатль, но обыкновенный графический карандаш.