Больно

             Кармилла шла по длинному коридору отделения, её шаги звучали чётко и ровно, словно отсчёт времени в этом застылом мире. Два охранника неотступно следовали за ней, их взгляды — настороженные и выжидательные.       Она останавливалась у каждой двери, внимательно слушала короткие ответы пациентов, проверяла пульс, состояние кожных покровов, осматривала глаза — зеркало душ, затянутых мраком безумия. В её руках были карты с назначениями, и, изучая их, Кармила с холодной точностью корректировала дозы лекарств, иногда меняла препараты. Её голос — тихий и ровный — разрезал тишину, давая краткие и чёткие распоряжения.       В этом рутинном хладнокровии была целая жизнь — борьба с болью, страхом, болезнями разума и тела. Никто не осмеливался нарушать порядок. Ни пациенты, ни охрана. Здесь правила Кармилла — стальная женщина, чья власть была не в криках, а в молчаливой силе.       Но вдруг спокойствие нарушилось. Её радиоприёмник прорезал воздух резким вызовом — операционная. Срочно. Морде. Открытая рана. Заточкой из куска стекла.       Время сузилось до нескольких секунд — и Кармилла уже мчалась по коридорам, оставляя за собой шлейф тревоги и решимости. Охранники рядом ускоряли шаг, закрывая спину.       В операционной Морде лежал на столе, бледный и неподвижный, окружённый приборами и капельницами. Его лицо — привычно спокойное, почти безэмоциональное — было бледнее обычного, но глаза, закрытые под тяжёлыми веками, казались уязвимыми.       Кармилла подошла к нему, её руки, обычно такие уверенные и твёрдые, неожиданно начали дрожать. Она сжала пальцы в кулак, пытаясь заглушить предательскую дрожь, пока подготовка к операции не оставила ей ни секунды на слабость.       В этом мрачном свете ламп, в окружении безмолвных машин и холодной стали, она впервые почувствовала — здесь и сейчас — всю хрупкость их мира, всю тяжесть ответственности и всю невозможность быть просто врачом.       И всё же операция начиналась.       И Кармилла должна была стать орудием жизни в этой жестокой игре.