and yet you stayed

Запах сырости. Он первым встретил её, когда бабушка Ан медленно вернулась из небытия. Голова раскалывалась, словно от оглушительного удара колокола, но физическая боль меркла перед всепоглощающим страхом, тем липким, осязаемым ужасом, что обволакивал кожу, просачивался под рёбра, ледяным компрессом сжимая сердце. Она попыталась пошевелить руками, но верёвки, словно стальные жгуты, впивались в запястья, вызывая дрожь в кончиках пальцев. Холодный бетон пола обжигал ступни, а тусклый свет лампы, мерцающей где-то в углу подвала, выхватывал из темноты лишь фрагменты того, что её окружало. В воздухе витал запах железа, влажной земли и едва уловимый аромат варёного риса. В стороне, на полу, стоял поднос. Скудный набор: миска риса, пластиковая бутылка с водой и даже маленькое полотенце. Словно кто-то проявлял заботу. Бабушка Ан беззвучно всхлипнула. — Су Хо… — прошептала она одними пересохшими губами. В безопасности ли он? Жив ли? Ей отчаянно хотелось верить, что да. Но в груди рос комок, душивший надежду. Она знала, теперь знала наверняка, кто это сделал. Она видела. Сначала было оцепенение, потом отторжение, отрицание самой возможности. И теперь страх, парализующий отказ принять правду. Она всё ещё цеплялась за призрачную надежду, что это чудовищная ошибка. Вдалеке, за стеной, что-то скрипнуло. Не дверь, а скорее приглушённые шаги. Или это лишь игра воспалённого воображения? Она напрягла слух, но теперь там царила лишь гнетущая тишина. Только капли. Одна, вторая, третья. Словно отсчёт времени до неизбежного. Время тянулось мучительно медленно. И всё же… Почему он оставил еду? Почему свет? Почему не произнёс ни слова? Это было хуже, чем молчание, ужаснее, чем крик. Он мог убить, одним движением оборвать её жизнь в тот же миг, но он не сделал этого. Значит, ему что-то нужно. Что-то большее, чем просто смерть. Она впилась взглядом в поднос. Привычка всё видеть, всё замечать, укоренившаяся за долгие годы жизни, не оставила её и сейчас. И вот, она заметила бумажный уголок, что-то было прижато под бутылкой воды. Руки тряслись, когда она, напрягая верёвки до нестерпимой боли в плечах, потянулась кончиками пальцев. Бумажка была сложена аккуратно, испещрена ровным, каллиграфическим почерком: "Через неделю всё закончится. Вы умрёте при любых обстоятельствах, потому что слишком много видели. Простите." У неё перехватило дыхание. Что будет с Су Хо? Она снова заплакала, но беззвучно, яростно сжав губы. Тело била дрожь от холода и бессилия. В углу зажужжала камера. Она не заметила её сразу, но теперь увидела: маленький чёрный объектив, словно холодный, равнодушный глаз. Он, возможно, следил за каждым её движением. — Пожалуйста… не делай ему больно… — прошептала она, не зная, услышит ли её кто-нибудь. — Он не должен страдать… И всё же, где-то глубоко внутри, шевелилась тень сомнения, отравляя сознание. Если это сделал он, если всё это время… Она закрыла глаза. Вспомнила, каким хорошим парнем он был, всегда вежливым, внимательным, заботливым. Она отказывалась верить. — Су Хо… пожалуйста, не теряй себя… — прошептала она сквозь слёзы. А подвал молчал в ответ. *** Район Йонсан будто замер в этот вечер. Сквозь щели жалюзи в квартиру проникал мягкий, приглушённый свет уличных фонарей. Комната дышала тишиной, но в ней отчётливо ощущалось присутствие невысказанных страхов, словно замерших в ожидании момента, когда всё окончательно рухнет. Су Хо сидел на краю кровати, спина прямая, пальцы сплетены в замок. Он не двигался уже несколько минут, лишь машинально следил взглядом за едва заметным колебанием поверхности чая в кружке, которую поставил на стол Ши Ын. Тишина между ними была пронизана не неловкостью, а чем-то гораздо более тяжёлым и гнетущим. — Ты совсем не ешь, — сказал Ши Ын наконец, прислонившись плечом к дверному косяку. Голос его звучал мягко, без малейшего упрёка. — Это на тебя совсем не похоже. Су Хо вздохнул и ответил не сразу: — Я просто не могу. Она… с ней теперь может случиться что угодно. Вдруг он уже убил её? Вдруг мучает? Я даже не знаю, что страшнее: осознание того, что она может быть мертва, или что она жива и страдает. — Я знаю, — ответил Ши Ын и подошёл ближе. — Знаю, как она для тебя важна. Су Хо усмехнулся, но в этой усмешке не было радости. — Не просто важна. Она всё, что у меня есть, всё, что осталось. Я… не могу даже представить, что с ней сейчас происходит. Неизвестность хуже всего на свете, Ши Ын-а. Плечи его слегка дрожали, но он не плакал. Он держался, как всегда. Ши Ын присел рядом, не слишком близко, но достаточно, чтобы Су Хо почувствовал тепло его присутствия. — Нам Хён Сок работает над этим. И я тоже, — он повернулся к Су Хо, и голос его стал чуть ниже. — Кажется, мы вышли на след. Есть кое-какие совпадения, зацепки… Не буду сейчас грузить тебя деталями, но… Су Хо повернул к нему голову, в глазах мелькнула слабая надежда. — Но? — Мы очень близки. Есть подозреваемый. — Ты хочешь сказать, что знаете, кто это? Ши Ын на секунду отвёл взгляд. — Пока неофициально, и я не имею права говорить. Да и… — он посмотрел прямо в глаза Су Хо. — Я не хочу, чтобы ты знал. — Почему? — Потому что ты вспыльчив и честен до безрассудства, особенно когда дело касается дорогих тебе людей. Ты способен на глупость, если правда окажется слишком жестокой. Су Хо горько усмехнулся: — То есть я настолько не контролирую себя? — Дело не в этом, — тихо сказал Ши Ын и почти неслышно добавил: — Я боюсь за тебя. Ты слишком легко готов броситься в огонь. Некоторое время они молчали. Лишь ночной город дышал за окном, и приглушённый автомобильный гул проносился мимо. — Ты правда думаешь, что всё будет хорошо? — спросил Су Хо, встретившись с взглядом Ши Ына. — Потому что я не знаю, сколько ещё смогу выдержать эту неизвестность. Я чувствую, что теряю всех. И, может быть, даже себя. Ши Ын медленно протянул руку и накрыл ладонью его руку. — Всё будет хорошо, — сказал он. — Через неделю мы поймаем убийцу и спасём твою бабушку. Су Хо вскинул на него взгляд, в котором смешались надежда и неверие. — А если будет уже слишком поздно? — Тогда я всё равно постараюсь сделать всё возможное, чтобы у тебя осталось хоть что-то, что можно спасти. Су Хо замер. Что-то в голосе Ши Ына звучало слишком искренне и нежно. — Иногда, — начал Су Хо. — Мне кажется, что ты понимаешь меня лучше, чем кто-либо другой. И иногда… — он усмехнулся. — Мне кажется, будто ты знаешь что-то, чего не знаю я. Будто ты уже пережил всё это до меня. Ши Ын ничего не ответил. Просто молчал, его рука всё ещё лежала на его ладони. Не отпуская, не давя. — Спасибо, Ши Ын-а, — сказал Су Хо почти шёпотом. — Просто за то, что ты есть, за то, что не уходишь. Я действительно сильно изменился, но ты не уходишь, даже если иногда я хочу оттолкнуть всех, включая тебя. Ши Ын наклонился чуть ближе, почти коснувшись его плечом. И Су Хо вдруг подумал, что если он и сможет дожить до конца этой истории, то только с этим человеком рядом. *** Утро началось раньше обычного. В кабинете следственной группы царило напряжённое молчание, редкое для этого места. Сегодня здесь собрались лучшие детективы Сеула, каждый был предельно сосредоточен. Вся страна была в шоке, и никто не мог оставаться в стороне. За стеклянной перегородкой кипела работа: оперативники монотонно щёлкали мышками, кто-то озвучивал отчёты, но за круглым столом, где собрались старшие, царила тишина. Нам Хён Сок вошёл стремительно, как всегда, с кружкой кофе и уставшими глазами. Его пиджак висел на спинке кресла, рубашка расстёгнута на одну пуговицу больше, чем следовало. Он бросил взгляд на доску с фотографиями, задержался взглядом на снимке бабушки Ан Су Хо. — Сутки прошли, — проговорил он наконец. — Осталось шесть дней, чтобы понять мотив психопата, выйти с ним на связь… и спасти её. Ши Ын сидел напротив, с прямой осанкой и внимательным взглядом. Он не перебивал. — Мы все знаем, что трансляция состоится, — продолжил Нам Хён Сок. — Он этого требует. Семь дней это не просто угроза, это вызов. Значит, у него есть план. Значит, он уже готовит сцену. И если мы хотим опередить его, нужно понять, зачем. Что он хочет этим доказать? Следователь Пак свернул папку и пересмотрел записи. — Думаете, он действительно спасёт бабушку? Если она видела его лицо, он не оставит её в живых ни при каких обстоятельствах. Нам нужен другой план. — Вы абсолютно правы! Но нам в любом случае придётся вступить с ним в переговоры, — Нам потёр виски, потом выдохнул. — У нас появился реальный подозреваемый. Хан Мин Джэ. Он кивнул Ши Ыну: — Твой доклад был убедителен. Ши Ын бросил взгляд на досье, будто видел его впервые. — Несколько лет назад он проходил лечение в закрытом отделении в Инчхоне. Двукратная госпитализация. Ранее работал в больнице, где лежал Су Хо после комы. Мы вышли на него, проанализировав связи между всеми жертвами. Все они так или иначе были связаны с этим кругом: сотрудники больницы, соседи, поставщики. Даже охранник из ночного клуба Хан Мин Джэ числится в его контактах. — Он был связан с Юн Чон Мином? — уточнил Кан Ы Джун, молчавший до этого. — Опосредованно, — ответил Ши Ын. — Через сделку. Юн когда-то передавал ему препараты, выведенные из официального оборота. Нам Хён Сок вздохнул, наклоняясь вперёд: — А теперь главное. В его квартире нашли сумку с предметами, опознанными как возможные улики с мест преступлений. Отпечатков нет, но на ткани обнаружены микроследы крови Со Ми Ён и Кан Хэ Джуна. Более того, фрагменты ДНК, принадлежавшие Чан До Гилю. — И никто этого раньше не замечал? — Кан Ы Джун всё ещё звучал скептически. — Его арестовывали дважды, но по мелочи. Он отказывался от обследования, жил тихо, был списан как “психически нестабилен, но неопасен”. Пауза. Нам Хён Сок поднялся. — Мы не имеем права рисковать жизнью бабушки. Никаких внезапных арестов. Он должен думать, что мы всё ещё в неведении. Мы наблюдаем за ним, но он не должен заподозрить слежку. Ши Ын кивнул. — Мы выждем, дадим ему сыграть. — Но играем по нашим правилам. — добавил Кан И Джун. — Если он раскроется во время трансляции, — заметил Нам. — Мы берём его на месте. — Если он не раскроется, собираем дополнительные улики. Но трансляция состоится, — Ши Ын поднял взгляд. — Мы дадим ему то, что он хочет, но и сами заберём то, что нам нужно. — Дело на грани, — заметил Пак. — Все понимают, чем рискуем? Нам Хён Сок выпрямился. Они обязаны попытаться спасти бабушку, но не могли арестовать подозреваемого прямо сейчас. *** Ночь в Йонсане была не просто тёмной — она будто впитала в себя все звуки и отблески города, оставив после себя лишь неподвижную, вязкую тишину. Ветви деревьев лениво скреблись о стеклянные купола уличных фонарей, а узкие дороги блестели влажными следами после дождя, который давно закончился, но оставил после себя ощущение сырости и тревоги. Ан Су Хо стоял на платформе метро, прислонившись плечом к ледяной бетонной стене. Люди, тишина — всё вокруг казалось намеренно спокойным, будто созданным для того, чтобы заглушить лишние мысли. Он давно уже не воспринимал Йонсан как живой город. С того самого дня, когда исчезла бабушка — единственный человек, которого он по-настоящему называл своей семьёй — всё вокруг превратилось в тусклый фон. Учёба давалась с трудом, чтение стало механикой, в снах появлялось всё больше кошмаров. А ведь прошли всего лишь сутки. Но он продолжал держаться. Так держатся те, кто прижат к краю, кому не оставили выбора. Молча, с упрямой силой, словно зубы стиснуты не ради себя, а ради неё. Семь дней. Психопат отмерил ровно семь дней — не отсрочка, а очевидный вызов, брошенный в лицо. Су Хо не намерен ждать, пока песок иссякнет. Он должен перехватить инициативу, спасти бабушку, пока не стало слишком поздно, выйти на нужный след. Глухой утробный грохот сотряс платформу, возвещая прибытие метро, и внутренний монолог Су Хо оборвался, будто его окатили ледяной водой. Он вошел в полупустой вагон, выбирая место у окна. Лишь несколько пассажиров: пожилая пара, погруженная в свой мир, девушка, утонувшая в музыке наушников, подросток, скрывшийся под капюшоном, и фигура, спящая в дальнем конце вагона. Свет мерцал, издавая нервные щелчки, словно старый проектор, готовящийся показать фильм ужасов. Су Хо закрыл глаза, позволяя себе украсть мгновение отдыха, зная, что даже мимолетная передышка может подарить столь необходимую ясность. Но вместо ясности пришла вспышка — ослепительный, мучительный осколок памяти. …Шорох ткани, тело, беспомощно скользящее по полу. Голова мотается из стороны в сторону в агонии. Каждой клеткой он чувствует тяжесть, слабость, животный ужас. Его тащат — не грубо, не спеша, а с уверенной, почти бережной силой. Лица не видно, лишь ботинки — обычные, черные, безупречно чистые. Он пытается вдохнуть, пытается закричать, но губы словно набиты ватой, язык отказывается повиноваться. Зрение плывет, распадается на размытые пятна, словно кто-то намочил пленку и стер изображение. Он силится разглядеть хоть что-то, но тщетно. Но он слышит дыхание — ровное, спокойное, ни капли тревоги. Это не Со Ён Сок. Су Хо знает это наверняка. Собрав последние силы, он пытается заговорить, выдавить из себя хоть звук: — Стой… И тогда он слышит имя, сорвавшееся словно шепот из ниоткуда: — …Хёндэ… Он не знает, откуда всплыло это имя, что оно значит для него. Оно не объясняет ничего. Но оно вонзается в сознание, словно лезвие в стекло, оставляя зияющую рану. — ХЁНДЭ?! — выкрикивает он, распахивая глаза, пробуждаясь от кошмара. Перед ним всё тот же вагон, всё те же лица. Никто не обернулся, мир кажется прежним, но сердце бешено колотится в груди, а руки дрожат от необъяснимого, всепоглощающего ужаса. Он смотрит на экран телефона: 21:44. Он пропустил свою остановку, должен был быть дома уже давно. Обхватив лицо ладонями, он пытается собрать себя воедино. Почему он вспомнил только сейчас? Что происходит с его памятью? «Ты не найдешь ее, потому что ищешь не там». Он поднимается. Тело движется на автомате, но сознание уже чертит новые маршруты, плетет новые сети. Теперь он знает: разгадка не в холодных кабинетах полиции и не в бесстрастных результатах анализов. Она в той памяти, которую он так отчаянно избегал, в темных закоулках прошлого. Он вспомнит. Он обязательно вспомнит. И когда он вспомнит, всё встанет на свои места. *** Мапо. Улицы пропитаны сыростью, окутаны ночной тишиной, лишь редкие прохожие скользят в полумраке. С металлических вывесок стекает вода, словно город сам пытается смыть с себя грязное пятно. Здесь, за заброшенным ночным павильоном, в мрачной щели между двумя серыми домами, где камеры давно перестали работать, нашли тело. Мигающий свет прожекторов выхватывает из темноты место преступления. Полицейская лента трепещет на ветру, словно дыхание убийцы все еще витает где-то поблизости, пропитывая воздух зловонием смерти. — Со Ён Ги, — произносит один из младших оперативников, заглядывая в блокнот. — Журналист, 43 года, прописан в Каннаме, но последние пару лет работал внештатно. В кармане удостоверение «Сеул Синмун», старая карточка прессы и… вот это. Он протягивает следователю маленький полиэтиленовый пакет. Внутри едва различимый, помятый клочок бумаги. На нем знак, который уже несколько раз появлялся в деле психопата. Словно он считал, что этого достаточно, чтобы его узнали. Или чтобы никто не забыл. — Господи… — выдыхает кто-то сзади. — Это он? Нам Хён Сок стоит прямо, опустив руки в карманы. Его пальцы судорожно сжимают перчатки, он не двигается, лишь смотрит на бездыханное тело. — Со Ён Ги… — медленно повторяет он, словно пробуя имя на вкус. — Он был моим источником. Вёл свои дела по-своему, но… мы были на связи. Я знал, что он копается, даже просил его не лезть глубже. Он подходит ближе к телу. Глаза мужчины закрыты, но лицо искажено в странной, пугающей гримасе. Словно он что-то понял прямо перед смертью, увидел нечто, что навсегда изменило его. Нам Хён Сок приседает рядом, снимает перчатки и молча садится рядом. — Это он, — говорит Нам Хён Сок, обращаясь скорее к себе, чем к кому-то еще. — Это его почерк убийства. Только… здесь что-то другое. Снова убийство вне очевидной связи с Ан Су Хо. — Ты уверен, что связи нет? — спрашивает Кан И Джун, возникший за спиной Нам Хён Сока почти бесшумно. Его пальто чуть влажное от дождя, а волосы аккуратно приглажены. Его голос, как всегда, звучит спокойно и немного устало. — В таком случае Со Ён Ги мог выйти на что-то. Или… на кого-то. — Я уверен в одном, — отвечает Нам Хён Сок, не поднимаясь. — Это предупреждение. Кан И Джун молчит. Он лишь склоняется чуть ниже, разглядывая улику, а затем жестом подзывает следователей к ближайшей камере. — Нашли один фрагмент, камера на здании напротив. Качество плохое, но видно, как человек в капюшоне подошел к Со Ён Ги, они разговаривали. Потом Со Ён Ги падает. — Разговаривали? Значит, он знал его. — Нельзя исключать, что это была их первая встреча, — холодно отзывается Кан И Джун. — На записи не видно лица, только силуэт. Но в конце… перед тем как уйти, он смотрит прямо в объектив довольно долго. Наступает тишина. Нам Хён Сок поднимается, медленно массирует виски. В груди сжимается неприятное, гнетущее ощущение — не страха, нет. Это что-то другое. Что-то, что не отпускает его с самого начала этого дела, что-то слишком личное, задевающее за живое. — Он знает, что мы смотрим, — наконец произносит он. — Он хочет, чтобы мы видели. Хочет, чтобы мы шли туда, куда он нас ведет. — Ты думаешь, это ловушка? — Я думаю, — медленно говорит Нам Хён Сок. — Что мы играем в его игру, но сегодня он устранил фигуру, которая знала больше, чем ему нужно. "Третью сторону", как он бы сказал. Мы с тобой одна и вторая стороны, а Со Ён Ги тот, кто слишком много знал. Кан И Джун задумывается. — Возможно, Со Ён Ги что-то успел передать перед смертью в неопубликованной статье или кому-то еще. Надо поднять все его материалы. — И просмотреть всё, что он писал за последний год, — кивает Нам Хён Сок. — Даже самое абсурдное, особенно абсурдное. Он смотрит в сторону темного переулка, туда, где лежит тело журналиста, и тихо добавляет: — А ещё… я думаю, что психопат начал терять терпение. — Почему ты так решил? — Потому что он не стал ждать трансляции, он нарушает свои же правила. Кан И Джун смотрит на него внимательно. — Ты боишься, что он убил заложницу? Нам Хён Сок медленно кивает. — Боюсь, что всё идёт к этому. *** Он не спит уже третью ночь подряд. Шторы плотно задернуты, в комнате царит кромешная тьма. Лишь экран ноутбука мерцает белым светом, освещая его лицо. На экране — длинные списки имен. Имя за именем, лица, даты, места, причины… Словно на суде, где нет адвоката, только обвинение и приговор. Он держит голову в ладонях, спина согнута, волосы растрепаны, глаза сухие и воспаленные. Он не плачет, он разучился плакать. «Ты говорил, что хочешь спасти его. Но теперь? Теперь ты просто убиваешь, ты всего лишь психопат, пытающийся оправдать себя». Это голос внутренний, холодный, бесстрастный. Иногда он звучит его же собственным тембром, иногда чужим. Иногда он кажется справедливым. Иногда детским. Иногда пугающе похожим на того, кого он так отчаянно хочет спасти. Он делает глубокий вдох, медленно проводит рукой по столу. Пальцы останавливаются на папке. Внутри фотографии. Ким Сон Мина, Со Ми Ён, Юн Чон Мина, Кан Хэ Джуна… и еще больше сорока других. Тупая полиция Сеула в очередной раз оказалась не в состоянии связать все эти убийства, предпочтя закрыть половину дел. Зачем он фотографировал своих жертв? Он не знает. Все они не просто мертвецы, они часть сложного, запутанного узора. — Они все… причинили ему боль, — шепчет он вслух, словно боится, что кто-то услышит его признание. — Они заслужили это, это был их выбор. Это было необходимо. Я не получаю удовольствия от убийств. Он встаёт и начинает бесцельно бродить по комнате, потом останавливается у окна. Район тих и спокоен, машины плывут в ночи. «А бабушка?» Тишина. Этот вопрос всегда возникает внезапно, словно удар ножа в спину. — Я не… — его голос срывается. — Это не было частью плана. Я просто не хочу его терять. «Ты защищаешь его, но теперь он в опасности из-за тебя. И так постоянно, начиная со школы». — Я вел себя осторожно, никто не должен догадаться. Я даже нашел того, кого можно подставить. Всё продумано, он поверит, все поверят. Главное дотянуть до эфира, а потом уехать отсюда с ним, и я прекращу это. Он закрывает глаза. Всё начиналось с простого желания: защитить, искупить, вернуть то, что казалось справедливым. Он говорил себе, что не убийца, а лишь устраняет угрозы. После эфира он обещал себе покончить со всем этим и начать жизнь с чистого листа. Но потом появился страх. А за ним жажда. Не мести, а признания. Чтобы он понял, чтобы заметил, чтобы, когда всё закончится, посмотрел на него так, как никто и никогда не смотрел. «Ты всё ещё думаешь, что делаешь это ради него?» Он оборачивается. В комнате никого нет, но вопрос висит в воздухе, словно проклятие. Он медленно подходит к зеркалу, смотрит в свое отражение. И впервые за долгое время отводит взгляд. *** — Он на месте, — коротко сообщает агент по рации. — Сидит на скамейке в районе Содэмун и уже тридцать минут смотрит на башню вещания. В комнате наблюдения пахнет крепким кофе и сигаретным дымом. Несколько экранов транслируют прямую трансляцию с камер слежения: темные улицы, медленные тени, силуэт мужчины в капюшоне. Всё вокруг кажется обычным, но только не для них. Нам Хён Сок подходит ближе, складывая руки за спиной. Рядом стоит Ши Ын — неподвижный, как всегда. За его молчанием скрывается нескрываемое напряжение. — Мы могли бы взять его прямо сейчас, — говорит агент Ким. — У нас достаточно оснований: записи, журнал звонков, его ноутбук, улики, ведущие к нему. Всё указывает на него. — Да, — тихо говорит Хён Сок. — Всё указывает. Но ни одно из этих «всё» не говорит нам, где бабушка. Наступает тишина. На одном из экранов Хан Мин Джэ чиркает зажигалкой и закуривает сигарету. — Мы возьмём его сейчас, и он либо будет молчать, либо скажет, что она мертва. Мы не можем позволить себе рисковать. Он знает, что держит нас за горло. Что будет, если народ узнает, что по нашей вине умерла заложница? Нужно быть осторожными. — А если он сбежит? — подает голос другой следователь. — Не сбежит. Он хочет быть увиденным. Он почти выставляет себя, сидит под камерами, оставляет подсказки. Это не бегство, это приглашение. Он ведет нас туда, куда хочет. Хён Сок не мог открыть им всей правды. Одна мысль терзала его сильнее прочих: а что, если психопат вовсе не Хан Мин Джэ? Что, если тот лишь марионетка в чьей-то чудовищной игре? — До эфира шесть дней, — произнёс Хён Сок. — Он дал нам семь. На восьмой прямой эфир, иначе… иначе бабушка мертва, или он исчезает навсегда. Мы не можем рисковать. В комнате повисла тишина, густая и давящая. Даже Ши Ын молчал, вперившись в экраны с каким-то отстранённым безразличием. — Мы будем следить за ним, — продолжил Хён Сок, стараясь придать голосу уверенность. — Дышать ему в затылок, но не спугнуть. Ни единой ошибки. Мы вытянем из него всю правду, используя его же правила. Пока заложница жива, у нас есть шанс. Ши Ын поднял взгляд, пронзительный и нечитаемый: — А если он нарушит свои правила? — Тогда, — Хён Сок криво усмехнулся. — Это в любом случае единственный способ изловить этого ублюдка. Он бросил взгляд на часы. — Осталось сто сорок часов. *** Темнота обволакивала, как саван, воздух был пропитан запахом крови, и даже крик утонул бы в этой вязкой мгле. Су Хо стоял в сыром, промерзшем подвале, где каждый вдох давался с трудом, словно воздух застревал в горле, сковывая внутренности ледяным кольцом. Очертания стен едва угадывались в дрожащем, неверном свете, будто исходившем не от лампы, а из глубин его собственного испуганного сознания. Где-то в глубине этого лабиринта раздался приглушенный звук медленных шагов. Су Хо замер, вслушиваясь. Шаги были уверенными, неторопливыми, словно охотник играл с обреченной жертвой, наслаждаясь моментом. Он сделал шаг вперед, навстречу неизвестности. Впереди раздался едва различимый, прерывистый хрип: — Су Хо… это ты?.. Это был голос бабушки. Он узнал бы его из тысячи. — Бабушка?! — вырвалось у него, сердце бешено колотилось, готовое вырваться из груди. Он бросился вперед, не разбирая дороги. Стены словно сдвигались, сужая пространство, отражая его собственный растущий ужас. В конце коридора мелькнула сгорбленная фигура, скованная веревками. Он подбежал, рухнул на колени и в зыбком свете разглядел её лицо. Измученное, в морщинах, с побледневшими губами и слезами в уголках глаз. — Су Хо… — прошептала она. — Я знала, ты придёшь… — Все хорошо, я здесь, — его дрожащие пальцы принялись развязывать веревки, шепча успокаивающие слова. — Мы уйдем отсюда, слышишь? Все будет хорошо. Но за спиной раздался медленный, размеренный звук шагов. Он обернулся, и волна ледяного ужаса пронзила все тело. В нескольких шагах стоял Ши Ын. Одетый во все черное, с волосами, слегка развевающимися в холодном воздухе, он улыбался. Не холодно, не радостно — просто улыбался, словно ждал его здесь целую вечность. — Я всегда знал, что ты выберешь её сторону, — негромко произнес Ши Ын. — Но ты ведь тоже устал, правда? Су Хо не мог пошевелиться. Его пальцы, только что освобождавшие бабушку, онемели. Сердце на мгновение замерло. Он хотел спросить "почему". Но вместо этого резко открыл глаза. Комната была погружена в темноту. Лишь тусклый свет уличного фонаря пробивался сквозь щели в шторах, рисуя полосы на потолке. Он тяжело дышал, лоб покрылся испариной, словно он и в самом деле бежал, спасая кого-то. Всего лишь сон. Но едва проснувшись, он почувствовал взгляд. Ощутил его раньше, чем увидел. Ши Ын сидел рядом. — Опять кошмары? — спросил он. Голос был спокойным, даже заботливым, но в глазах читалось что-то другое. Что-то, что Су Хо никак не мог расшифровать. Он медленно сел, провел рукой по лицу, глубоко вздохнул и выдохнул сквозь стиснутые зубы. — Да… Кажется, да. Ши Ын не отводил взгляда. — Хочешь рассказать? Су Хо молчал, в глазах все еще мелькали обрывки кошмарного видения. Он слышал этот голос, видел её, видел Ши Ына. Кошмар. Не иначе. — Нет, — ответил он. — Не сейчас. Ши Ын кивнул, словно понял. Поднялся, подошел к кухонной стойке, налил воды, вернулся и протянул стакан. Су Хо посмотрел на него, задержав взгляд. Принял стакан, не сказав «спасибо». — Все будет хорошо. — проговорил Ши Ын почти шепотом. Су Хо кивнул, но мысли его были далеко. И слишком близко к истине.