Большой скандал в Роще муз

      С тех пор, как они с профессором негласно помирились, а Фаенон отпустил обиду и немного умерил гордость, жизнь потекла размеренным потоком и перестала казаться ему такой мучительной, какой рисовало ему его воображение изначально. С утра он ходил на лекции Анаксагора и даже успел пару раз выделиться и блеснуть знаниями всем на потеху, пусть и не слишком уверенно; профессор даже похвалил его, хоть и не обошлось без его привычных насмешек. Днём посещал дополнительные занятия, а когда их не было — часами торчал в библиотеке и копался в древних знаниях, желая почерпнуть для себя как можно больше всего. По вечерам обыкновенно он присоединялся к Мидею, нередко они состязались между собой и с другими учениками, иногда в его компании он даже соглашался участвовать в запрещённых на территории Рощи муз развлечениях, о чём потом ужасно сожалел, терзаемый совестью и головной болью после очередной попойки…       Ему даже удалось забыть о том, что он не такой, как другие студенты Рощи, что на нём лежит бремя пророчества и великой миссии по спасению Амфореуса. Фаенон забывал о пережитой ранее боли, о тяготах и долге, обо всём, что мешало ему быть обычным мальчишкой с обычными заботами, и такая перемена не могла не пойти ему на пользу. Мидей однажды сказал ему, что он стал более открытым, но ему по-прежнему недостаёт уверенности и настойчивости. Фаенон снова вспомнил о словах профессора, тех самых острых как лезвие и злых как самый страшный яд, но таких справедливых. Анаксагор как обычно оказался прав: он должен был научиться не алхимическим преобразованиям, а тому, чтобы отстаивать свою позицию не только кулаками.       Учёным ему никогда не стать, у него не хватило бы способностей, фантазии и упорства, к тому же, ему уготована была другая судьба. Но он определённо мог тренировать уверенность так же, как тренировал владение мечом, и кроме Анаксагора едва ли кто-либо мог бы ему помочь. О нём много говорили у него за спиной, ругая его острый язык, потому этот человек определённо заслуживал быть его учителем. Но Фаенон не решался навязываться ему, опасаясь, что с его стороны будет глупо набиваться ему в ученики после того, как он при всех отверг его слова, назвав их ошибочными.       В библиотеке его уже узнавали в лицо, настолько частым гостем он стал. На самом деле, ему стало куда проще понимать программу, когда он стал находить ответы на свои вопросы в бесчисленных книгах. Кто-то подшучивал над ним, что он пытается выслужиться перед Анаксагором и другими преподавателями, кто-то над его синдромом отличника, кто-то — над тем, что он собрался сам стать мудрецом. Он старался не слушать эти злые завистливые голоса. Впрочем, Фаенону было не привыкать слышать насмешки за спиной, и он давно смирился с тем, что его не примут — происхождение и золотая кровь в его венах были его противниками, и даже открытый весёлый нрав не всегда его выручал. Его боялись, его презирали, его ненавидели, а он продолжал улыбаться и казаться беспечным и жизнерадостным мальчишкой с огромной жгучей дырой в груди. Он знал, что это его жертва во имя спасения, ведь его путь, в конце концов, приведёт его к одиночеству.       Но Фаенон не хотел думать о плохом. Он получал от жизни всё, что только мог успеть взять. Ему сложно было найти баланс между добросовестной учёбой и беззаботным досугом, но он старался успеть везде. Его появление всюду ознаменовано было его лучезарной улыбкой, что отражалась в его небесно-голубых глазах, и даже несмотря на некоторую настороженность по отношению к нему, он с лёгкостью заводил знакомства с другими учениками и производил впечатление на мудрецов — на всех, кроме Анаксы. Он единственный оставался неумолим, и, пусть и не стыдил его так жёстко перед всеми, но всё равно оставался таким же холодным и язвительным. Фаенон успел к этому привыкнуть. На самом деле, в поведении профессора было какое-то своеобразное очарование — его манера преподавания была по-настоящему уникальной, и он даже гордился тем, что попал к нему. В общем, его жизнь налаживалась, и он сполна наслаждался ею.       Особенно его обожал Стагир, наставник Мидея и глава школы камненосцев. Он показывал лучшие результаты и никогда не давал повода усомниться в своих способностях, он был лучшим примером правильного понимания философии связи силы физической и силы ума. Он даже неоднократно получал предложения перевестись на его курс, ведь он был «настоящим бриллиантом, который незаслуженно достался бесстыжему Анаксе», но всякий раз вежливо отказывался. Конечно, ему были отчасти близки их идеалы, к тому же, пять кругов вокруг Рощи давались ему намного проще, чем дебри алхимии, однако он совершенно не для этого сюда приехал. Ему хватало тренировок с Мидеем для поддержания бодрости тела и духа, и его совершенно не привлекала грубая манера обращения с окружающим миром, которую практиковали камненосцы. Кажется, Стагир прощал ему его упрямство только потому, что придраться было не к чему, но в глубине души, он знал, этот человек уже преисполнился обидой и презрением только потому, что он предпочёл остаться с нуспористами. Он понял, что успел привязаться к ежедневной порции ехидных замечаний, и ему не нужно было иного.       Анаксагор, наверное, тоже был в курсе того, как проходили их занятия у других преподавателей, потому что однажды после той самой лекции, на которой он пообещал показать парочку алхимических трюков студентам с наилучшей успеваемостью, он попросил его задержаться. Фаенон ожидал, что он будет отчитывать его за какую-нибудь провинность, и больше всего опасался, что до него дошли сведения о том, как он проводит свободное время, он придумал сотни отговорок и оправданий, но профессор тут же обезоружил его единственным коротким вопросом:       — Почему ты не соглашаешься?       Он растерянно застыл на месте напротив него, чувствуя его испытующий взгляд на себе, и не знал, что ответить. Фаенон не понял, что он имеет в виду.       — Не соглашаюсь… на что? — нервно переспросил он, крепче обняв свои тетради. Почему-то он по-прежнему чувствовал себя крайне неловко рядом с этим человеком, словно его подавляла эта язвительная властная аура, что исходила от него.       — Не прикидывайся идиотом, Фаенон, быть им у тебя получается лучше, чем притворяться, — насмешливо выдохнул Анаксагор, скрестив руки на груди, но всё-таки объяснил на всякий случай. — На предложения Стагира. Я уверен, мечом размахивать тебе нравится больше, чем ночевать в библиотеке, так почему бы тебе не согласиться?       Фаенон посмотрел на него в ещё большей растерянности, раскрыв рот от удивления. Он и сам не понимал своих мотивов, потому объяснить их такому человеку, как Анаксагор, казалось ему невозможным.       — Ну, на самом деле… это не так, — ответил он, зная, что это нисколько не убедит профессора. Тот только с долей любопытства усмехнулся, подтверждая это. — Если бы у меня была возможность выбора… я бы выбрал никогда не становиться воином. Если бы не бедствие чёрного течения, я бы пошёл по стопам своих родителей и мне было бы этого достаточно.       На удивление Анаксагор не стал смеяться над ним за этот сентиментальный порыв. Он задумчиво посмотрел на него, словно всерьёз раздумывал над его словами. Молчание затянулось. Фаенону мучительно хотелось сбежать, чтобы избавиться от стыда, который он испытывал за свои необдуманные слова.       — Если бы не чёрное течение, мы все не были бы теми, кем являемся, — с каким-то тонким оттенком тоски заговорил Анаксагор, и такой его настрой был слишком непривычным, чтобы поверить ему. — Тем не менее, я знаю, как тяжело тебе даётся учёба здесь, и насколько проще было бы, если бы ты согласился. Почему же ты продолжаешь упрямиться?       Напряжённое молчание снова разлилось между ними. Фаенон не понимал, к чему этот допрос. Может быть, Анаксагор действительно опасался того, что он решит согласиться и покинет его школу? Но у него не находилось ни единой причины для этого, в конце концов, он был одним из многочисленных его учеников, который даже не стремится к научным вершинам и просто пытается пережить этот этап, чтобы впоследствии забыть, как страшный сон. Сколько у него было таких как он? Сотни? Тысячи? Он допускал мысль о том, что его уход может быть ударом по непомерной гордости профессора, однако это всё ещё было не слишком убедительным аргументом.       — Я… — нерешительно заговорил он, опустив взгляд в пол. Мысли совершенно не складывались в слова, и он не знал, как это объяснить. — Мечом размахивать, как вы говорите, я умею действительно лучше, чем думать, вы правы. Но зачем мне учиться тому, что я и так умею?.. Я здесь для того, чтобы открыть для себя что-нибудь новое, к тому же… профессор, вы были правы, мне недостаёт умения говорить, и я чувствую, что мне этого не хватает… простите мне мои заблуждения.       Анаксагор вдруг рассмеялся и, подойдя ближе на пару шагов, потрепал по плечу.       — Я всегда прав, Фаенон, — весело ответил он. — Мне не нужны твои извинения. Для меня куда важнее то, что ты нашёл в себе смелость признать свою слабость. Это первый шаг на пути к её преодолению.       — Мне… думаю, мне всё-таки нужна ваша помощь, — Фаенон ещё больше сжался под его насмешливым взглядом, чувствуя себя таким уязвимым, словно стоял перед злейшим врагом. Он и сам не понимал, почему так реагировал на совершенно безобидные слова, ему почему-то казалось, что профессор вот-вот начнёт его осуждать.       — Если тебе нужна моя помощь — ты её получишь, — серьёзно сказал Анаксагор и крепче сжал его плечо. — Но я всё-таки хочу услышать конкретный ответ на свой вопрос. Мне просто любопытно, что тобой движет.       — Ваша манера преподавания мне нравится больше, чем у господина Стагира, — торопливо ответил Фаенон, чувствуя, что говорит нелепую чушь, за которую будет осмеян. Анаксагор с явной иронией усмехнулся.       — В самом деле? Что ж, если ты говоришь правду, то ты, наверное, единственный, кому она нравится, и я должен быть тебе благодарен до конца своих дней… но этого ты не дождёшься. И не пытайся льстить мне, это тебе нисколько не поможет.       Фаенон тихо посмеялся и наконец поднял голову и встретился с ним взглядом.       — О, профессор, я даже не думал начинать… я говорю то, что думаю, — тёплая улыбка расплылась на его губах, он выпрямился, пытаясь казаться увереннее. Но на Анаксагора это не производило никакого впечатления.       — Думать тебе ещё предстоит научиться, как и говорить, — насмешливо фыркнул профессор в ответ и отпустил его плечо. Отвернувшись, он взялся собирать свои принадлежности, намереваясь уйти. — Я тебя услышал. Ты хочешь завтра присутствовать на демонстрации простого алхимического опыта?       — Ну, если профессор считает, что я достоин присутствовать… — Фаенон просиял ещё больше, услышав его вопрос.       — Ты по крайней мере стараешься, — холодно ответил Анаксагор, снова оборвав ему всё удовольствие почувствовать себя лучше.       Они перекинулись ещё парой слов по теме занятия, пока профессор закрывал класс и пока они вместе направлялись по коридору прочь. Тот вкратце объяснил ему то, что вызвало у него затруднения, озвучил ему список дополнительной литературы, которая бы помогла ему разобраться, и удалился, сухо попрощавшись. Фаенон ещё долго смотрел ему вслед, смотрел на его гордо выпрямленную спину и уверенный шаг, и его охватывал неясный восторг. Этот человек до нервной дрожи раздражал его своим высокомерием и жестокими насмешками, но то, как он держался и показывал себя, не могло не вызывать восхищения.       Что ж, раз уж он решил как следует взяться за учёбу, ему стоило изменить и своё отношение к профессору. В конце концов, Анаксагор не желал никому зла, а напротив — хотел научить их тому, что могло им пригодиться. Каким бы человеком он ни был, он был талантливым учёным и преподавателем, на которого хотелось равняться. О, если бы только на плечи Фаенона не была возложена другая миссия, он не прочь был бы заняться наукой под руководством Анаксагора, достичь высот в изучении тайн мира наравне с другими выдающимися исследователями и просто… пойти мирным путём. Но он не мог, и всё, что было ему доступно — старательно постигать основы учения о мире и душах, учиться искусству вести дебаты, изучать другие дисциплины и хвататься за любую возможность. В нём разгорался всё сильнее огонь интереса, зажжённый в его сердце лекциями Анаксагора.       Конечно, Фаенону совсем не были близки его философия и его убеждения. Профессор обладал весьма специфичным взглядом на те вещи, к которым другие жители Амфореуса относились довольно просто, и именно за это его нарекли богохульником. Он не верил в божественное и не питал почтения к титанам, скептически относился к легендам об их деяниях, называя их сказками для доверчивых детей, и никогда не стеснялся в выражении своего мнения, даже когда оно противоречило общепринятым нормам. Это сделало его злейшим врагом почитателей и объектом насмешек для всех, кто был с ним несогласен. Фаенон нередко обращался к богам этого мира в непростых ситуациях и полагался на их милосердие, потому не мог согласиться с убеждениями профессора. Однако он уважал его и его взгляды и никогда не пытался спорить с ним. Эту тему Анаксагор на удивление затрагивал крайне редко — в конце концов, он понимал, что в его обязанности не входит переубеждение студентов в настолько фундаментальных для общества вещах.       Он старался как можно реже путаться с почитателями — даже едва ступившие на порог Рощи ученики уже смертельно ненавидели Анаксагора и всех его последователей. Словно назло, это было самое популярное направление, почитатели явно превосходили их количеством, и порой Фаенон удивлялся тому, как профессор справлялся с их давлением. Он игнорировал их постоянные нападки с таким безразличием, словно его совсем не задевали их оскорбления и насмешки, которые так сильно выводили из себя Фаенона. Он даже пару раз ввязался в спор с ними, не выдержав, и пару раз позорно проиграл, за что Анаксагор беспощадно отчитал его, задержав после занятий. Это была очередная постыдная страница его пребывания в Роще, которую хотелось поскорее перевернуть и забыть. Фаенону недоставало уверенности и порой не хватало слов, чтобы отстоять свою позицию, потому он даже немного завидовал тому, какой у профессора был острый язык.       Видя его старания, Анаксагор пообещал помочь ему, и с тех пор он ждал момента, когда у него найдётся время, чтобы они могли позаниматься наедине. Фаенон был достаточно упёрт и самоуверен, чтобы поставить себе новую цель — переспорить профессора, даже если это окажется абсурдная мелочь. Пока это казалось ему невыполнимым, но он упрямо читал записи советов и опубликованную переписку других учёных и ходил на все возможные публичные дебаты между представителями разных школ, стараясь понять и запомнить, как они ведут себя, как говорят и какие аргументы приводят. Всё это приводило его в восторг. На удивление, это помогало. Он не хотел слепо копировать или говорить чужими словами — ещё на самом первом занятии Анаксагор убедил его в том, что это бессмысленно для того, кто хочет достичь собственных вершин, — он наблюдал, анализировал и делал выводы о том, как стоит и как не стоит говорить. Он постоянно советовался с профессором, получал от него какие-то подсказки и намёки в тех вопросах, в которых он сомневался, и в конце концов принял неожиданное для себя решение: он должен был всё-таки поближе познакомиться с его убеждениями касательно устройства мира, чтобы однажды обрести возможность разбить его аргументы в пух и прах.       На следующий день Фаенон проснулся ни свет ни заря несмотря на то, что это был его заслуженный выходной, чтобы, как и обещал профессор, взглянуть на основные алхимические преобразования своими глазами. Он тихо собрался, стараясь не разбудить спящего после ночных похождений Мидея, в которых он сам, благо, не принимал участия, и так же тихо просочился за дверь, направляясь к месту встречи. Он встретил своих неизменных спутниц — Касторию и Гиацину, и ещё нескольких студентов, что особенно сильно увлекались алхимией. Большинство всё-таки предпочитало отдыхать в выходной, потому их оказалось всего шестеро. Вскоре появился и Анаксагор и, поприветствовав их, велел им следовать за ним.       Разумеется, он не мог привести их в свою личную лабораторию, местонахождение которой держал в тайне и о которой знала только Гиацина — и то ей было строго запрещено там появляться. Однако в Роще муз было множество общих лабораторий, предназначенных для простых исследований, которыми могли пользоваться все ученые по необходимости. Для того, чтобы показать некоторые простые опыты, этого было вполне достаточно — а иного от этих учеников Анаксагор и не требовал, ведь алхимия не была их специализацией. Фаенон с предвкушением следовал за ним, ему было действительно интересно увидеть своими глазами то, чем занимается школа нуспористов и этот человек в частности. Ему никогда не приходилось наблюдать чего-то столь удивительного, он, возможно, ожидал слишком многого, однако он был преисполнен восторга и любопытства от осознания того, что он вошёл в круг избранных, с которыми профессор был не против повозиться.       Это был выходной, потому лаборатория пустовала. В здравом уме никто, кроме Анаксагора, не сунулся бы сюда — может быть, именно потому он и выбрал именно этот день. Все знали, что профессор не слишком любит чужое присутствие и избегает находиться в компании, но приписывали эту склонность к интроверсии его непомерному высокомерию и неспособности принимать чужие взгляды. Он не раскрывал никаких подробностей того, что собирался делать, оставив их в секрете — в конце концов, если бы его ученики заранее узнали о сути опыта, вряд ли они были бы так же впечатлены им.       Они наблюдали за ним с интересом, пока он молча собирал по бесчисленным полкам какие-то материалы и лабораторную посуду. На их лицах читалось искреннее восхищение, для каждого из них, кроме Гиацины, которая, скорее всего, догадывалась о намерениях учителя, алхимия по-прежнему казалась чем-то сложным и загадочным, почти потусторонним.       — Гиацинтия, помоги-ка мне всё подготовить, — не оборачиваясь, коротко бросил Анаксагор, раскладывая на большом столе всё, что ему удалось достать, в каком-то ему одному понятном порядке. Но он говорил так задорно, что даже тот, кто ничего о нём не знал, догадался бы — он по-настоящему любил своё дело и гордился возможностью похвастаться своими способностями. Для его юных неискушённых учеников всё это выглядело так, словно он готовился к проведению какого-то тёмного ритуала. Фаенон совершенно не понимал, что он собирается делать, хоть и изучал некоторые его труды по основам алхимии. Ему просто не хватало опыта, а введение в практическую алхимию у них начиналось только в следующем семестре…       Пока Гиацина хлопотала вместе с ним над подготовкой материалов, остальные продолжали выжидающе смотреть на них. Профессор и его ассистентка хитро переглядывались, будто желая ещё больше подразнить их, изнывающих от нетерпеливого любопытства. Фаенон даже представить себе не мог, что его подруга может быть такой, но это не могло не вызывать у него улыбку.       — Вы готовы приступать, профессор? — спросила она осторожно, подняв на него взгляд. Анаксагор в последний раз окинул удовлетворённым взглядом стол и с улыбкой кивнул, а после повернулся наконец к остальным и сказал с нескрываемым самодовольством:       — Это, конечно, не совсем то, чем я обычно занимаюсь — я не практикую базовую алхимию, но это основа, которую изучают все, независимо от принадлежности к какой-либо из школ, и которую вам тоже предстоит освоить. Вам когда-нибудь приходилось видеть, как что-то появляется из ничего?..       Они непонимающе переглянулись, а после Фаенон решительно спросил, подойдя на шаг ближе:       — Но что вы собираетесь делать, профессор?       — Все вопросы будут потом, а сейчас просто помолчи и смотри внимательно, — насмешливо ответил Анаксагор и жестом пригласил их подойти поближе. Они послушно подошли и обступили его стол, Кастория держалась чуть поодаль сбоку. Затаив дыхание, они наблюдали за действиями профессора так, словно он творил какое-то волшебство.       Впрочем, далёкому от науки или излишне суеверному человеку именно так бы и показалось, когда, путём последовательного добавления неведомых ингредиентов к неизвестным жидкостям из многочисленных флакончиков, которые со знанием дела подавала ему Гиацина, и путём преобразований, чётко и точно совершаемых по его собственным расчётам, он сделал то, что вызвало у его учеников неподдельный восторг и удивление. Закончив с приготовлением какой-то жутковатой вязкой субстанции, что угрожающе закипала и пузырилась над пламенем горелки, Анаксагор с раздражающе гордым и важным видом стянул одно из своих колец и, выждав нужный момент, то и дело проверяя температуру раствора, бросил его туда безо всяких сожалений. Поразительным казалось то, как стремительно растворялся металл, отчего жидкость мгновенно меняла цвет. Они невольно наклонились ближе, словно пытаясь разгадать этот фокус, а профессор, погасив пламя, насмешливо заговорил, бросив на них короткий торжествующий взгляд:       — Думаю, теперь вы понимаете, почему алхимия не терпит ошибок и почему всегда нужно быть внимательными. Одной капли будет достаточно, чтобы прожечь дыру в плоти, а это, я вас уверяю, не слишком приятно.       Фаенон поморщился, представив на мгновение, что случилось бы, коснись кто-либо обнажённой кожей этой помутневшей жидкости, и согласно кивнул. Он догадывался, что профессор выяснил опасность алхимии путём проб и ошибок на собственном опыте, а его опыту он доверял. Отчего-то ему не хотелось думать о том, каким был этот опыт.       Самое интересное последовало после. Под их внимательными взглядами Анаксагор добавил сперва лепестки ледяного цветка — его Фаенон опознал только потому, что нередко прибегал к его помощи в детстве, когда, заигравшись, получал какую-нибудь травму, этой хитрости научила его Кирена; жидкость в колбе снова посветлела, стремительно остывая. Выждав ещё немного, профессор добавил что-то ещё, всего пары капель хватило, чтобы, словно из ниоткуда, до того полностью растворённый металл сперва закружился мелкими хлопьями, а после — крупными каплями осел на дно, то сливаясь, то снова расплываясь так, словно он был раскалён до невероятной температуры. Анаксагор осторожно слил жидкость, стараясь не проронить ни капли. Его ученики раскрыли рты от изумления, когда оставшиеся на дне вязкие капли стеклись в ту форму, что имели первоначально — в то самое кольцо — так точно, словно металл сам знал, к чему стремиться, словно кто-то невидимый управлял им. Вытряхнув его, когда всё закончилось, профессор молча протянул его Фаенону, чтобы он мог взглянуть своими глазами.       — Надо же, это же почти как чудо Оронис, но… — разглядывая кольцо, что смотрелось почти как новое, пробормотал Фаенон, искренне удивлённый тем, что показал ему Анаксагор. Остальные ученики смотрели на него с не меньшим восхищением. Видя недоверие на их лицах, профессор только усмехнулся и добавил:       — Но куда эффектнее, не так ли?       Фаенон протянул ему назад его кольцо, убедившись, что всё по-настоящему, и запоздало смутился тому, как это выглядело со стороны, постаравшись поскорее выбросить неуместные ассоциации из головы. Он поймал многозначительный взгляд Кастории на себе и догадался, что не он один подумал о чём-то не том.       — Теперь я понимаю, почему вас называют великим фокусником, профессор, — ответил он. Гиацина у него за спиной тихо захихикала, и он подумал, что сказал какую-то глупость, потому тут же пристыжённо опустил взгляд в пол.       — Это не фокусы, Фаенон, — спокойно отозвался Анаксагор и жестом велел ассистентке прибраться. — Это и есть алхимия. Это самый простой опыт, и мой любимый. Мне нравится наблюдать, как несмышлёные детишки смотрят на меня так, будто я в самом деле сотворил чудо.       От его самодовольства голова начинала болеть, но Фаенон пропускал мимо ушей всё его пустое бахвальство, хватаясь только за то, что действительно имело значение. Дальше профессор взялся объяснять им суть продемонстрированного им опыта и то, как взаимодействуют использованные им материалы. Они с интересом слушали его, стараясь запомнить основы, которые могли пригодиться им в будущем. В тот момент Анаксагор, увлечённый своим делом, был по-настоящему внимательным учителем и прекрасным повествователем, он старался сделать всё возможное для того, чтобы его ученики поняли и приняли то, о чём он говорил.       — А мы тоже научимся… хотя бы каким-нибудь основам? — поинтересовалась Кастория, когда он закончил с объяснениями тонкостей своего фокуса. Анаксагор ответил ей довольно просто и прямо:       — Да, часть вашего курса — основы прикладной алхимии, и я вас этому научу. Но мы начнём не раньше, чем я буду уверен, что вас вообще можно подпускать к лабораторному оборудованию без риска для вас самих. В конце концов, я за вас отвечаю.       Она понимающе кивнула, вполне удовлетворённая его ответом. Фаенон заметил тень интереса на её лице и подумал о том, что его подруга задумывается о более углублённом изучении тайн алхимии. Анаксагор тоже, вероятно, это заметил, поскольку поспешил добавить с серьёзным выражением:       — Если вам будет интересно, и вы будете уверены в своём желании продолжить заниматься наукой, после завершения основного курса буду рад видеть вас снова.       Кастория смущённо покачала головой и ничего не ответила. Фаенон достаточно хорошо знал её, чтобы понять, что она действительно заинтересована в этом предложении. Однако у неё, как и у него самого, тоже не было возможности просто идти за своими желаниями, ведь она так же была связана пророчеством и тяготами пути преследующих пламя. Это вызывало глубокое сожаление в его сердце. Он сам и его друзья не могли, просто не смели мечтать ни о чём другом, кроме спасения мира, и их пути были предопределены. Его переполняла тоска, когда он возвращался к мысли об этом.       Остальные поспешили разойтись, как только Анаксагор их отпустил. Гиацина помогла ему прибраться и тоже ушла. Остался только Фаенон, в задумчивости наблюдавший за профессором. Ощутив его интерес, тот повернулся к нему, с усталым видом потирая виски так, будто он страдал от невыносимой головной боли, и мрачно заговорил:       — Я знаю, о чём ты думаешь. У каждого свой путь и своя цель, не так ли?       — Профессор, я… — Фаенон вздрогнул от неожиданности, когда тот вдруг обратился к нему снова, и неуверенно посмотрел на него. — Я просто подумал о том, как было бы здорово, если бы каждый из нас мог заниматься тем, к чему тянется сердце. Я… на самом деле, я бы предпочёл жить обычной жизнью, а не спасать мир.       Он и сам не понимал, почему вдруг заговорил об этом, и успел устыдиться, однако профессор спокойно выслушал его, не перебивая. Ему даже показалось, что он слушал его с пониманием, по крайней мере, он не стал в этот раз смеяться над его сентиментальностью, напротив, он выглядел очень серьёзно.       — Может быть, мы и не можем полностью отдаться своей мечте по тем или иным причинам, но пока есть мечта и есть время на её осуществление, нет ничего невозможного, — ответил он и отвернулся обратно к столу. — Если ты чего-то хочешь, лучше поторопиться, Фаенон, ведь ты не можешь знать наверняка, станет ли этот день последним. Сегодня ты здесь говоришь со мной, а завтра твой труп остывает на руках у тех, кому ты дорог… будет ли иметь значение, о чём ты мечтал, если тебя больше нет?..       Фаенон удивлённо слушал его и совершенно не понимал, почему вдруг этот в высшей степени сдержанный и рациональный человек заговорил о таких вещах. Он слышал чёткий отголосок тоски и непрожитой сполна боли в его словах, и он совершенно не узнавал профессора. Его слова были горькой, ужасающей истиной, о которой ему не хотелось задумываться. Он пожалел о том, что не ушёл вместе с остальными, хоть и знал, что в нём говорит его слабость и страх. Анаксагор испытывал его, хладнокровно и беспощадно. Он должен был справиться. И Фаенон не сдавался.       — Я не совсем понимаю, профессор, — честно признался он, смирившись с тем, что хочет понять. Анаксагор усмехнулся и задал ему короткий вопрос, от тяжести которого у Фаенона перехватило дыхание, когда он осознал, что именно профессор готов ему доверить:       — Ты хочешь знать, чем на самом деле я занимаюсь? Не спеши с ответом и подумай как следует, ведь если ты согласишься, я потребую от тебя стать соучастником в сокрытии моих греховных деяний.       Это было действительно непростое предложение, Фаенон знал, что должен был отказаться и тем самым сохранить прежние границы между ними, но его любопытство взяло верх над здравым смыслом, потому он неуверенно кивнул с запоздалым пониманием того, что это было ошибкой.       — Да, профессор, я готов сохранить ваши тайны, если вам так хочется со мной этим поделиться, — ответил он и выдавил неловкую улыбку. Причины такого внезапного доверия Анаксагора всё ещё были ему неясны, но он, на самом деле, не был уверен в том, что тот будет с ним откровенен до конца — это было бы с его стороны крайне опрометчиво.       — Что ж… я занимаюсь исследованиями в области духовной физики, как ты знаешь, — заговорил Анаксагор с каким-то особенным удовольствием. — Я изучаю души и титанов как… нечто материальное. Мой взгляд на божественное, как тебе известно, несколько отличается от взглядов почитателей, так что я… занимаюсь вопросами практического его применения с точки зрения алхимии, а не бессмысленных ритуалов и легенд.       Фаенон, на самом деле, почти ничего не понял из услышанного, однако с понимающим видом закивал, не желая его обидеть. Титаны… души… алхимия… он не понимал, какой именно чертовщиной занимался этот человек и как вообще могли быть взаимосвязаны эти понятия, и ему не слишком хотелось в это углубляться. Но он видел, какой дьявольский огонь горел во взоре профессора, что вынуждало его догадаться, как сильно он был этим увлечён. Он был воистину учёным-фанатиком, до последнего вздоха преданным своим исследованиям, и, судя по тому, какие слухи о нём ходили и какой он обладал репутацией, другими школами это не поощрялось.       — О, это… пожалуй, это довольно необычно… наверное… — пробормотал Фаенон в ответ, нерешительно переминаясь на месте. — Обещаю, я никому не скажу.       Анаксагор на это усмехнулся, явно нисколько не удивлённый его растерянностью, и задал новый вопрос:       — Хочешь, покажу тебе, в чём состоит суть моих исследований? Но мне понадобится немного твоей крови.       Услышав это замечание, Фаенон непонимающе уставился на него и в этот раз собирался всё-таки отказаться. Отчего-то это внушало ему какую-то тревогу, хоть он и понимал, что едва ли у профессора есть намерение ему навредить. Анаксагор был просто очень странным человеком, и потакать его странностям в ущерб себе ему не хотелось, однако… он не мог придумать совершенно никакого применения крови в алхимических преобразованиях, и не только потому, что ему недоставало знаний. Ему хотелось увидеть своими глазами какую-то невероятную тайну, что-то такое, о чём пока не писали в учебниках и не говорили открыто, узнать, что же скрывает его учитель, даже несмотря на то, что это могло оказаться какое-то ужасающее запретное знание. Фаенон догадывался, что ступает на дорожку, порицаемую всем научным светом Рощи муз, и что он пожалеет об этом, но он уже принял решение.       — Я готов, профессор, — он кивнул и подошёл ближе к нему, остановившись у стола. Анаксагор довольно хмыкнул и принялся готовить материалы для этого нового опыта, от которого веяло тревогой и смертью. Фаенон наблюдал за ним, не решаясь ни о чём спрашивать. Во что же он, в конце концов, ввязался?..       — Подойди поближе и дай мне руку, — велел ему профессор, и он не мог ослушаться. Анаксагор с присущим ему хладнокровием взялся за его ладонь и до локтя закатал ему рукав его ученического одеяния, но поспешил успокоить его в своеобразной манере, заметив его напряжение. — Не волнуйся, больно не будет. Почти. Мне нужно совсем немного.       Фаенон столкнулся к ним взглядом и согласно кивнул, принимая его условия. Он не беспокоился о возможной боли, куда больше его волновала сама суть того, что безрассудный учёный собирался делать. Он неотрывно наблюдал за ним, когда тот, сперва тщательно обработав его кожу на предплечье раствором с резким запахом, крепче перехватил его запястье и точным быстрым движением вспорол ему кожу маленьким лезвием. Фаенон только поморщился, но тут же постарался вернуть себе беспечное выражение, когда поймал на себе внимательный острый взгляд профессора. Он наблюдал, как из неглубокого пореза крупными тёмными золотыми каплями проступает его кровь, которую Анаксагор поспешно собрал для дальнейшего использования. Получив достаточно, он помог ему перевязать руку, а затем, разглядывая искрящуюся на свету золотую кровь Фаенона в пробирке с консервантом, почти восторженно заговорил:       — Превосходный образец крови златиуса…       — Но зачем она вам, профессор? — поинтересовался Фаенон, смотря на него в недоумении. Это всё больше походило, в самом деле, на какой-нибудь дьявольский ритуал.       — Кровь каждого живого существа неразрывно связана с его душой. И если достаточно хорошо очистить её, можно получить из крови душу — и чем чище кровь, тем чище будет и душа, выделенная из неё… при достижении стопроцентной концентрации возможно произвести слияние души с другим живым существом и приумножить его качества, однако мне пока не удалось достичь такой высокой чистоты, и это лишь теоретические предположения, которые мне ещё предстоит доказать.       — Кажется, почитателям это не понравилось бы… — ответил Фаенон, обескураженный его умозаключениями. Профессор мрачно усмехнулся:       — Если почитатели об этом узнают, в этот раз точно отправят меня на костёр. В конце концов, неприкосновенность жизни, души и божественности для них главная догма, нарушение которой мне не простят ни за какие мои прочие заслуги.       — Вам стоит быть осторожнее, профессор, — обеспокоенно сказал Фаенон, чуть нахмурившись. Он всё-таки не хотел, чтобы его учитель погиб из-за своих странных теорий, ведь не желал ему зла. Его идеи были… по-настоящему революционными, и в какой-то мере он даже понимал, где и для чего их можно было бы применить, однако истина была в том, что глубоко преданные титанам жители Амфореуса никогда не приняли бы такие методы, даже если бы профессору удалось довести его замысел до конца и он оказался единственным спасением.       — Ты прав, именно поэтому я держу эти исследования в тайне, — холодно отозвался Анаксагор и покачал головой. — Но пока давай я тебе покажу самый простой опыт, который возможно провести в этих условиях…       — Вы сможете получить из этого… мою душу? — поинтересовался он с долей тревоги. Профессор посмеялся над его беспокойной реакцией.       — Нет, этого недостаточно, чтобы хоть как-то повлиять на тебя, и недостаточно, чтобы воссоздать твою душу, — весело ответил Анаксагор. — Однако заглянуть в неё вполне возможно. Я могу так увидеть даже то, чего ты сам о себе не знаешь. Правда… это будет весьма смутный образ. Так что не волнуйся, я не смогу подсмотреть ничего слишком личного. Алхимия — не ясновидение, в конце концов.       Он отвернулся к столу и принялся смешивать кровь Фаенона с какими-то другими ингредиентами, и её тёплое золото стало ещё сильней, ещё насыщенней, словно она вмиг стала жидким солнечным пламенем, жаждущим и ненасытным. Из глубин пробирки с вязкой жидкостью на Фаенона смотрело пламя, испепеляющее всё живое на своём пути, обращающее прахом землю и звёзды, это была живая первородная ярость, заточённая в хрупкое стекло. Он ужаснулся, в мгновение разглядев эту картинку, пока она не истаяла. Анаксагор смотрел на это с не меньшим замешательством, нахмурившись.       — Профессор, это… — растерянно заговорил Фаенон, бросив на него почти испуганный взгляд. Тот поднял руку, жестом веля его молчать, в задумчивости разглядывая плавно перекатывавшуюся в стеклянном плену золотую кровь, словно какая-то новая невероятная мысль посетила его, а после с тяжёлым вздохом оставил её на столе и обернулся, пытаясь сохранять спокойствие.       — Я не знаю, что там, в твоей душе, Фаенон из Элизии Эйдес, но… ты не такой, как все мы. Ты… совсем не такой, — сказал он таким тоном, что у Фаенона сердце улетело в пятки, и вымученно коснулся кончиками пальцев повязки на левой стороне лица, словно терзаемый болью. — Ступай, тебе лучше отдохнуть и… провести выходной так, как вы, негодники, всегда его проводите.       От такого резкого перехода от чего-то воистину ужасающего к чему-то такому будничному Фаенон растерялся ещё больше, а потом вдруг ему стало ужасно стыдно оттого, что профессор знал, как они проводят досуг. «В конце концов, он был таким же студентом» — мысленно успокаивал он себя, сгорая от стыда. Анаксагор, видя его смущённое выражение, добавил напоследок:       — Какими бы хитроумными вы ни были, меня перехитрить не получится, я прекрасно знаю, чем заняты даже самые достойные ученики Рощи муз, когда, как они думают, никто не видит. Иди и повеселись как следует, пока ещё не пришло время печалиться.       Фаенон усмехнулся и направился к выходу из лаборатории, чувствуя, что его трясёт из-за только что пережитого кошмара. У двери он обернулся и бросил на прощание:       — Вы тоже отдохните, профессор, не стоит… слишком сильно себя изматывать.       За закрытой дверью послышался тихий горький смешок.