Большой скандал в Роще муз

      После этого разговора Фаенон не находил себе места. Он винил себя за то, что дал согласие, не подумав, и теперь влип по уши. Ему порой хотелось отказаться, даже если бы это означало предать профессора, но он понимал, что не сможет. Совесть не позволила бы ему отступить и уйти после того откровенного разговора, что случился между ними. Не потому, что Анаксагор наверняка не простил бы его — он бы не простил себя сам.       Когда профессор посвятил его в суть того, какая именно помощь была ему нужна, Фаенон долго его отговаривал и разубеждал. Для него немыслимой была эта сумасшедшая идея на грани самоубийства. Анаксагор намеревался отправиться в давно покинутый отдалённый город, поглощённый чёрным течением, ему нужны были образцы для исследований, ради которых он не против был рискнуть жизнью. Его не останавливало ни расстояние, которое придётся преодолеть, ни смертельная опасность — он был непреклонен даже перед лицом смерти, ведь дело касалось его исследований, его идей, его учения, всего того, что для него было дороже и важнее собственной жизни.       Соблазн отказаться участвовать в этом безумстве был крайне велик, но Фаенон не мог бросить его. Он знал, что профессор всё равно отправится туда один, если он не согласится сопровождать его. Это был не только долг ученика перед наставником, это был его долг как златиуса, как Спасителя — перед человечеством, перед каждой жизнью на Амфореусе, которую он должен быть беречь, и жизнью Анаксагора в том числе. Оставить его одного означало с очень большой вероятностью, что он пострадает или погибнет, Фаенон никогда не простил бы себе этого. Потому, смирив сомнения и страх, он согласился на это далёкое опасное путешествие, чтобы в нём выступить мечом и щитом профессора, пока тот будет занят своими дурацкими исследованиями. Теперь это было его долгом, он не смел нарушить данное им слово. Когда его друзья узнали о том, что они затевают, они ещё долго пребывали в шоке, ярости и беспокойстве одновременно. Фаенон понимал их чувства. Он хотел бы их всех успокоить и заверить, что всё будет в порядке, однако и сам не был уверен в том. Он на самом деле не знал, чего ожидать от этой затеи. Он не представлял, что может ждать их среди руин города, что замолчал навсегда. Конечно, Фаенону уже не раз приходилось иметь дело с чёрным течением, он мог бы назвать себя достаточно опытным в вопросах борьбы с его порождениями, и именно потому он как никто другой понимал, что с этим нельзя шутить. Он ждал от Анаксагора того же понимания, но так и не нашёл его. Профессор был непреклонен.       Они должны были отправиться в путь через неделю. Они обсуждали подготовку после лекций, которые Фаенон всё также исправно посещал, наедине в кабинете Анаксагора. Тот пообещал ему, что проследит за тем, чтобы пропущенные занятия в это время не отразились на его успеваемости и что он поможет ему с пониманием материала, если у него возникнут проблемы. Пожалуй, это был единственный случай, когда он готов был пойти навстречу и дать своему студенту поблажку. Это был исключительный случай. Помимо этого, Анаксагор назначил других преподавателей себе на подмену из числа своих преданных последователей на время своего отсутствия, догадываясь, что его ученики скорее облегчённо выдохнут, чем расстроятся. Но больше всего Фаенона удивляло и даже настораживало то, что профессор вёл себя спокойнее и сдержаннее, чем обычно, и даже не поддевал его колкими замечаниями на занятиях, отчего другие студенты лишились развлечения в виде их ожесточённых словесных поединков. На него это было совершенно непохоже, он словно утратил тот самый внутренний огонь, что придавал его манере вести занятия особенное очарование — и они стали слишком пресными, слишком поверхностными, что не могли не заметить даже те, кто был не особенно старателен.       Фаенон понимал, что он тоже боится и тоже сомневается, хоть и никогда не признался бы в этом. Даже когда они говорили наедине, профессор никогда не высказывался об этом, хоть они и немало говорили о рисках. Он вообще ничего не говорил о своих чувствах или ожиданиях, только о том, как он заполучит нужные ему образцы и примется за их изучение по возвращении. Также он намеревался провести некоторые опыты в полевых условиях, потому планировал взять с собой немало какого-то оборудования. Фаенон пропускал мимо ушей всё, чего не понимал, в конце концов, его роль заключалась только в том, чтобы приглядывать за его безопасностью. Профессор был полон воодушевления, это была единственная неподдельная и абсолютная эмоция, которую он демонстрировал, пожалуй, даже слишком ярко. Фаенон не разделял его предвкушения и думал больше о том, какие опасности могут их ждать впереди.       Вечера он, как и всегда, проводил в компании кого-нибудь из своих друзей. Мидей кучу раз отговаривал его и последними словами проклинал Анаксагора, что втянул его в свои тёмные делишки. Они по старой привычке упражнялись вместе после занятий и устраивали тренировочные поединки, и Мидей не переставал дразнить его, намекая, что он должен быть внимательнее и осторожнее, когда окажется на месте. Без труда можно было заметить, что он по-настоящему волнуется, хоть он и не говорил об этом напрямую. Его друг пытался вести себя непринуждённо, но то, как он с незавидной частотой ошибался и проигрывал, выдавало его с головой. Фаенон даже не решался глумиться над ним, осознавая, что это не слишком уместно. В их отношениях было только одно условие, переступать через которое никто не смел: не смеяться над истинными чувствами друг друга, особенно самыми глубокими и тяжёлыми. Он ценил участие Мидея и всегда считался с ним, с его опытом и познаниями, в которых тот порой его превосходил.       Убедить его в том, что он не слишком рискует, было бы невозможно никаким обманом. Мидей лучше всех понимал риски. Кастория отыскала в библиотеке древнюю книгу, в которой они нашли много сведений о городе, куда намеревались отправиться Фаенон и его учитель, о местности вокруг, путях, по которым туда можно было бы попасть, истории и культуре, особенностях жизни города сотни лет назад, и даже обнаружили достаточно подробную карту, которую подруга взялась скопировать для удобства и подарила ему. Больше всех, наверное, тревожилась Гиацина — она опасалась, что они могут не справиться с опасностями вдвоём даже несмотря на то, что Фаенон был достаточно опытным воином, обучавшимся этому искусству у кремносцев и стражей Охемы. Всегда была какая-то вероятность неудачи, и оказавшись наедине с чёрным течением там, где уже давно не бывало жизни и света, они очень сильно рисковали. Он знал, что Гиацина могла в глубине души хотеть отправиться с ними, чтобы позаботиться о них в случае травмы или ранения, но он бы никогда не дал на это согласия. Он догадывался, что она говорит о своих тревогах только с ним и не обращается к профессору: после той ссоры они не разговаривали, потому все вопросы, касавшиеся подготовки к путешествию, она обсуждала только с ним и их общими друзьями-златиусами.       Если бы Аглая узнала, что он согласился на столь опасное дело, она бы непременно вмешалась и отругала его, а после уже в который раз как следует поссорилась с Анаксагором. Именно поэтому ей было лучше не знать, чем занят её подопечный в Роще муз. В самой Роще они тоже не распространялись о своих планах, не желая дополнительных неприятностей. Конечно, никто бы не удивился тому, что профессор задумал нечто настолько безумное, учитывая его репутацию, но вряд ли другие мудрецы позволили бы ему втягивать в свои сумасшедшие идеи студентов, и его непременно ждало бы очередное внеочередное собрание, долгие споры и ещё большее порицание — всё то, что создавало ему дополнительную головную боль. Потому об истинной цели их путешествия знали только близкие друзья Фаенона и некоторые последователи Анаксагора, которым он доверял. Для остальной Рощи они отправлялись в окрестности за некоторыми данными, нужными ему для исследований. Впрочем, это отчасти было правдой — если не учитывать того, что они отправлялись в самую пучину смерти.       Тот самый день неминуемо наступил. Фаенон встал ещё до рассвета и принялся поспешно собираться, тщательно подавляя ненужное беспокойство. Разбуженный его вознёй Мидей тоже недовольно поднялся, поправляя торчащие во все стороны непослушные волосы, жутко растрёпанные после сна. Его вид, сонный и раздражённый, не мог не вызывать у Фаенона улыбку.       — Я не хотел тебя разбудить, — с виноватым видом заговорил он, закидывая в большую дорожную сумку всё, что могло бы ему пригодиться.       — Ага, ты хотел слинять, не попрощавшись? То же мне, друг называется… — проворчал Мидей в ответ, наблюдая за ним. Фаенон уже заканчивал сборы, никак не отвечая на его подколки. Наконец, ещё раз убедившись, что он ничего не забыл, он сел на свою постель и ответил:       — Я же знаю, что ты всё равно встал бы, чтобы напоследок посмотреть на меня. Ты же никогда не упустишь возможности со мной поругаться.       Мидей самодовольно фыркнул и отвернулся, скрестив руки на груди, словно ему на самом деле было безразлично, что его лучший друг отправляется на верную смерть.       — Ещё чего? Да я буду рад не видеть твою назойливую рожу, HKS!       — Ага, первый же будешь рыдать на моих похоронах, придурок, — Фаенон говорил о таких серьёзных вещах так беспечно, словно они ничего не значили, но за этими шутками скрывался страх, который у него не получалось унять. Мидей чувствовал то же самое, он знал.       — Не дождёшься! — с ещё большим раздражением ответил Мидей, надувшись. — Только попробуй не вернуться. Клянусь, я тебя найду даже у берегов реки душ и башку тебе оторву! Ты не посмеешь не вернуться, Спаситель!       — Я обязательно вернусь. Разве я могу бросить тебя? Ты же от скуки помрёшь, если у тебя не будет меня, — ехидно ухмыльнулся Фаенон, а после поднялся, подхватил свои вещи и направился к выходу, понимая, что пора. Мидей настиг его у двери, грубо схватил за плечо и развернул к себе. Он выглядел по-настоящему взбешённым и по-настоящему взволнованным, и его всклокоченные волосы только придавали ему ещё более свирепый вид.       — Поклянись, — прорычал он, протягивая ему руку. Фаенон сжал его ладонь в крепком рукопожатии и ответил серьёзно:       — Клянусь.       Мидей тут же отпустил его и небрежно махнул рукой.       — Проваливай уже, — проворчал он. — Ненавижу прощания.       — Не скучай тут без меня, — с усмешкой бросил Фаенон и тут же выскочил в коридор, помахав ему рукой на прощание. Дверь за ним закрылась в тот момент, когда его друг хотел швырнуть в него подушкой, осыпая его непереводимой кремносской бранью. Посмеиваясь над Мидеем и его слишком очевидным волнением, он направился по коридорам, крытым террасам и лестницам туда, где они с профессором условились встретиться.       Это был выходной, и в столь ранний час Роща муз была пуста. Фаенон встретил парочку одиноких куда-то лениво бредущих учёных, которым почему-то в это время не спалось, но они не обратили на него никакого внимания. Несмотря на тяжёлую ношу на плече, он легко перескакивал ступеньки и ступал по корням великого древа, спеша вниз, к выходу.       У подножия дерева Керкес, несущего на своём теле академию, располагались питомники роговедов, где те занимались разведением всевозможной живности со всех уголков Амфореуса и проводили свои исследования. Фаенону уже приходилось бывать здесь на занятиях по биологии, и, на самом деле, ему нравилось общаться с местными обитателями. Особенно ему нравились крылатые белки, которые то и дело норовили откусить ему пальцы, когда он тайком проносил им какие-нибудь лакомства. Но главной гордостью этого места были, разумеется, геозавры — эти могучие звери, в отличие от своих собратьев, наслаждались своей сытой ленивой жизнью, их редко использовали для того, для чего люди их первоначально приручили, потому они были особенно добрыми и дружелюбными. Но в этот раз они нуждались в помощи этих зверей, способных преодолевать без усталости огромные расстояния и нести на себе и спутников, и их багаж; самостоятельно они бы не сумели проделать такой далёкий путь.       Профессор уже ждал его у входа в питомник в компании с геозавром, с которым негромко говорил о чём-то. Заметив Фаенона, что спускался к нему по крутому спуску, он повернулся к нему с выжидающим видом. Фаенон, лучезарно улыбаясь, замахал руками, приветствуя его, и едва не свалился вниз по собственной невнимательности. Он заметил, как Анаксагор презрительно усмехнулся и покачал головой, словно видел самое нелепое представление в своей жизни.       — Доброе утро, профессор! — сказал он, подойдя поближе, и погладил зверя по крепкой чешуе на шее, отчего тот довольно заурчал и любопытно наклонил к нему морду, разглядывая его. — Значит, ты наш новый спутник, да?       — Это Лукреция, самое умное существо в Роще муз и мой лучший друг, — с таким высокомерием и так язвительно ответил Анаксагор, наблюдая за ними, что Фаенон почувствовал себя страшно оскорблённым, хоть его слова и не обращались к нему напрямую и были слишком общими и абстрактными, чтобы принять их на свой счёт. Профессор в очередной раз намекал ему на то, что он обладал крайне посредственными умственными способностями; а сам он, разумеется, их таковыми не считал. Он обиженно насупился и ответил с долей насмешки:       — О, я и забыл, что профессор так сильно любит этих зверей. Так значит, малышка Лу-Лу будет нас сопровождать?       — С ними всяко приятнее иметь дело, чем с болванами вроде тебя, — тут же с неизменным холодным презрением отозвался Анаксагор, демонстративно закатив глаза оттого, как Фаенон назвал его подругу. Должно быть, сокращённое имя геозавра задевало его не меньше, чем своё собственное; может быть, столь вычурное имя для зверя было его идеей — и он выбрал его специально, чтобы дразнить зазевавшихся студентов. — Геозавры, по крайней мере, в отличие от глупых студентов, умеют слушать и не задают дурацких вопросов. Хватит болтать, лучше помоги мне погрузить наши вещи.       Фаенон насмешливо фыркнул, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не начать спорить из одного лишь принципа, и взялся крепить их припасы к седлу на широкой спине зверя.       — Профессор, вы уверены, что вам нужен спутник, а не слуга? — поддел он, весело глядя на него с высоты роста геозавра, мысленно возмущаясь тому, сколько всего решил взять с собой его учитель, пока не без труда поднимал его чёртово оборудование. Ему начинало казаться, что Анаксагор просто издевается над ним, пользуясь случаем.       — Ты слишком много говоришь для слуги, — с непримиримой иронией парировал профессор. Фаенону хотелось взвыть от отчаяния. Их совместное путешествие ещё даже не началось, а он уже не выносил компанию этого человека. Но выбора у него больше не было, потому он продолжал делать то, что было ему поручено, думая о том, как бы он с радостью заклеил профессору рот и передохнул от его язвительных замечаний.       Игнорируя его слишком явное недовольство, которое, казалось, должно было физически ощущаться в воздухе отчётливым напряжением, Анаксагор вытащил свой хвалёный алхимический пистолет, заправленный какой-то неведомой зелёной жижей, что слегка светилась в предрассветной дымке. Фаенон был наслышан о его любимой игрушке, но ещё ни разу не видел её своими глазами, потому с интересом смотрел на профессора, с сосредоточенным видом вертевшего и разглядывавшего его, будто проверяя его готовность к бою.       — Ого, профессор, занятная штуковина... — с искренним восхищением похвалил Фаенон. — Правда, в ближнем бою она вам вряд ли поможет, — поспешил он снова поддеть его. Тот усмехнулся и прямо, с самым невинным выражением ответил:       — Для ближнего боя у меня есть ты.       — Это уже не помощь, а эксплуатация! — возмущённо вспыхнул тут же Фаенон, угрожающе хмурясь.       — Я живу по принципу «Хочешь что-то сделать — попроси об этом студентов, и они сделают это за тебя», и он ещё ни разу меня не подводил, — ответил профессор, бросив на него взгляд, в котором играли искры откровенного веселья. Этот человек получал удовольствие, насмехаясь над своим учеником. Фаенон был бессилен одолеть его в споре, и это только распаляло его азарт и обиду.       — Ах вы бессердечный зануда!.. — обиженно воскликнул он, когда слова Анаксагора снова затронули его гордость, но тут же замолчал, увидев фигурку Гиацины в белой ученической тунике, промокшей от росы, что спускалась по могучим корням к ним. Следом за ней из негустого тумана показалась Кастория. На их бледных лицах отражалась тревога. Фаенон поспешил слезть с седла и бросился к ним.       Гиацина бережно прижимала к груди внушительный свёрток, который сунула ему в руки, как только они встретились у подножия. Фаенон благодарно кивнул, приняв его, и отложил в сторону, к остальным своим вещам.       — Это очень опасное место, потому я думаю, вам это пригодится, — пояснила Гиацина. — Я собрала понемногу того, что может помочь справиться с какими-нибудь случайными травмами, там и бинты, и снадобья, вы оба знаете, что делать. Но всё же, прошу вас, будьте осторожны. Я надеюсь, что они вам не пригодятся, — почти взмолилась она, подняв на него взгляд. Фаенон видел, как она старательно игнорирует профессора и обращается только к нему, говоря о том, что касалось их обоих. Вероятно, она всё ещё была обижена на него, но вмешиваться в их взаимоотношения ему не хотелось, хоть и, на самом деле, ему безумно хотелось заставить этого высокомерного учёного извиниться перед ней. Впрочем, он знал, что это невозможно, что его гордость никогда не позволила бы ему пойти на этот шаг, настолько велико было его самомнение.       Однако, вопреки всем его ожиданиям, Анаксагор вдруг подошёл к Гиацине и заговорил вежливым, даже почти непривычно мягким голосом:       — Гиацинтия, послушай меня. В тот раз я был не прав и перешёл границы. Приношу свои извинения. Я очень ценю твою помощь и не имел цели тебя обидеть.       Она подняла на него взгляд с неловкой улыбкой и тут же накинулась на него с объятиями. Профессор даже не стал её отталкивать, он сдержанно положил ладонь ей на спину, принимая её прощение. Фаенон с изумлением наблюдал за этой сценой, думая о том, какой сокрушительный удар по гордости профессора был нанесен этими словами. Впрочем, чувства этого выскочки мало интересовали его: он видел, каким отчаянием горели глаза его подруги, она выглядела так, словно вот-вот сдастся перед этой тревогой и сломается. Гиацина любила его и любила Анаксагора, она любила весь мир и каждую живую душу в нём, и в такие моменты эта любовь причиняла ей боль. Смотреть на это было невыносимо.       — Присматривайте за Фаенончиком, профессор, — выдохнула она, отстранившись. Анаксагор согласно кивнул, сжав её руки на прощание. Может быть, он и не был согласен на это, но он не показывал своего несогласия, не желая её снова обидеть.       Затем она повернулась к Фаенону и крепко обняла его, по привычке уткнувшись ему в грудь. Он не мог не обнять её в ответ, с силой стиснув её хрупкую фигурку в прощальном объятии. Гиацина засмеялась и потрепала его по непослушным серебристым волосам, когда его стальные объятия разомкнулись.       — Фаенончик, береги профессора, — сказала она. Фаенон почувствовал на себе тот самый взгляд профессора, что обещал ему все казни земные, если он осмелился пытаться его контролировать, и насмешливо подмигнул ему, отчего тот с ещё большим презрением отвернулся.       — Обязательно, — он решительно кивнул и услышал тяжёлый вздох профессора за спиной. Его недовольство наблюдать было слишком весело, чтобы отказываться от этого.       — Берегите себя и друг друга оба, — спокойно добавила Кастория. За её внешне холодным и бесстрастным обликом скрывалось ласковое и полное любви сердце, Фаенон знал, что на самом деле она тоже переживает, хоть и не умеет этого показывать. Он улыбнулся ей, чувствуя её истинные чувства даже с расстояния пяти шагов. Она ответила ему сдержанной улыбкой.       — Нам пора, Фаенон, — холодно поторопил его Анаксагор, первым направившись к их зверю-извозчику. — Я не могу до вечера тут торчать, пока ты со всеми попрощаешься.       Напоследок помахав им руками, Фаенон, закончив все приготовления и ещё раз проверив надёжность креплений на их грузе, следом за профессором забрался на спину геозавра, и они тронулись в путь. Он не оборачивался, но знал, что его подруги будут провожать их взглядом до тех пор, пока они не скроются за горизонтом. Неясная горечь защемила где-то внутри, когда он подумал о том, что из-за глупых амбиций Анаксагора они могут больше никогда не вернуться.

***

      Вскоре они покинули Рощу муз и ступили на поросшую травой покинутую дорогу. Где-то там впереди их ждал древний мёртвый город, кишащий ужасающими тварями. Они были в пути совсем недолго, ещё даже не успев коснуться рассвета, но Фаенону уже наскучило мрачное молчание, повисшее между ними. Если именно так будет проходить всё их путешествие, то он скорее умрёт от скуки.       Он смотрел на идеально прямую спину Анаксагора, что держал поводья и направлял зверя по уходящей за горизонт дороге, смотрел так долго, что в конце концов не выдержал и решился спросить:       — Профессор, неужели у вас нет друзей кроме Лу-Лу и других геозавров?       — Тебе действительно интересно знать ответ на свой вопрос или просто нравится трепать языком попусту? — без особого интереса к диалогу ответил профессор, даже не повернувшись к нему.       — Эй, не будьте так категоричны! Может быть, я просто хотел узнать своего учителя поближе! — обиженно воскликнул Фаенон. — Раз уж нам предстоит несколько дней провести в компании друг друга, может, используем это время с пользой?..       — Если ты хочешь провести это время с пользой, я могу провести для тебя парочку персональных лекций по духовной физике и основам алхимических преобразований, — Анаксагор был по-прежнему равнодушен и продолжал вести себя так же сдержанно, отстраняясь тем сильнее, чем больше Фаенон навязывался. — Или по какому-нибудь другому предмету, объяснять который я обладаю достаточной компетенцией.       Фаенон тяжело вздохнул, понимая, что пробиться через ледяную стену высокомерия этого зануды будет непросто, но очередная мысль вдруг осенила его, и он выдал:       — А как насчёт прикладной геометрии, профессор?       Он заметил, как на мгновение напряглись его плечи, когда профессор услышал его вопрос, а после тот раздражённо проворчал с очевидным смирением:       — Что ж, твоя взяла, паршивец. Твоё предположение верно, у меня нет друзей, кроме Лукреции и других подопечных школы роговедов. Предвосхищая твоё беспокойство, поясню: я и не нуждаюсь в том, чтобы сковывать себя бесполезными связями с людьми, потому для меня это вовсе не повод для расстройства. Напротив, чем меньше вокруг потенциальных факторов риска, тем лучше.       Осознав свою маленькую победу над ним, Фаенон просиял. Конечно, профессор был слишком горд, чтобы признать, что у него недостаточно компетенции, даже если объективно это было так, потому он вынужден был или признаться, что не силён в этой дисциплине, которую, как Фаенон верно запомнил, он в юности терпеть не мог, либо принять его условия. Второе оказалось проще всего. Ответ Анаксагора был довольно ожидаемым. Пробыв в Роще несколько месяцев, Фаенон без труда заметил, что он всегда держится одиночкой и не слишком приветливо ведёт себя с другими учёными — своими коллегами или представителями других школ. Он всегда был таким отстранённым и высокомерным, что никто не желал тянуться к нему, он сам отталкивал всех, не желая ни с кем сближаться. Фаенон совершенно ничего не знал о нём и его прошлом, но догадывался, что это может быть просто формой его защиты, его зоной комфорта, что это может быть как-то связано с его внутренней болью, которую он прятал от мира. Именно потому, что он был таким замкнутым и так старательно сторонился всего, что касалось социальных связей, докопаться до его истинной личины было интересно. Для Фаенона он был такой же загадкой, как и его предмет, и казалось нисколько не удивительным, что этот человек выбрал своей жизненной стезёй нечто настолько сложное, неоднозначное и непостижимое.       — Вы не правы, профессор, — возразил он наконец, начиная новый спор, в котором не могло быть победителей, ведь их интересы были противоположностью друг другу. — Иметь друзей на самом деле здорово. Спросите, например, у Мидея — он меня просто обожает!       Анаксагор усмехнулся и ответил с ядовитой насмешкой:       — Боюсь, ты знаешь своего друга недостаточно хорошо, ведь я уверен, что если я спрошу Мидеймоса о тебе, то не услышу ни одной цензурной характеристики.       — Да, Мидей тот ещё грубиян и выскочка, но он бы никогда не бросил меня, если бы я нуждался в его помощи, как и я ни за что не оставил бы его! — Фаенон говорил с такой гордостью, словно говорил о чём-то крайне важном. Впрочем, для него его друзья, как и его миссия, в самом деле были важнейшей составляющей его жизни. — Гиацина и Кастория тоже любят меня, они бы не смогли устоять перед моим безграничным обаянием! А вы просто завидуете мне, профессор, ведь с таким занудой и недотрогой никто не захочет водиться!       Анаксагор вдруг мрачно рассмеялся, выслушав его, и наконец повернулся к нему, оставив поводья. На самом деле, его контроль и руководство и не требовались, зверь и без его вмешательства знал, куда идти, и не отклонялся от дороги, но ему, должно быть, просто не хотелось поддерживать разговор, потому он предпочёл сосредоточиться на пути. Фаенон заметил что-то глубокое и тёмное в его взгляде и тут же заткнулся, поняв, что его шутка, должно быть, задела профессора. Но тот непринуждённо ответил:       — Значит, ты так считаешь? Это единственный твой аргумент, Фаенон из Элизии Эйдес? Если так, то ты идиот, а я снова выиграл, потому что мне всё равно, что ты думаешь, и я не нуждаюсь в твоей оценке моей жизни.       — Профессор, я… если вам когда-нибудь будет одиноко, я могу быть вашим другом, — помолчав немного, с неловкой улыбкой сказал Фаенон. Он был искренен в своём намерении настолько, что даже холодный высокомерный профессор на мгновение растерялся.       — Что ж, я благодарен тебе за предложение, но я не дружу с докучливыми студентами, не ведающими понятия о субординации, — насмешливо бросил он и снова отвернулся. — Если дашь мне немного времени вспомнить теорию, я объясню тебе основы прикладной геометрии и заодно дам пару советов, как разобраться даже в самых сложных аспектах.       Фаенон понял, что это полный крах. Что он в самом деле снова проиграл, а Анаксагор закрылся и отгородился от него так легко и непринуждённо, словно ничего не произошло. Он уныло откинулся назад, заложив руки за голову, и молча слушал его объяснения, не решаясь перебивать. Он не особенно вникал в слова профессора, погрузившись в собственные размышления. Фаенон думал о предстоящей прогулке по мёртвому городу, обо всём, что сказал ему Анаксагор, о собственном невесёлом прошлом и о своей великой миссии — обо всём, что волновало его душу, стараясь не думать о самом Анаксагоре и о том, как раздражающе высокомерно он себя вёл.