Большой скандал в Роще муз

      Ночь они провели в своём небрежно разбитом у руин древнего города лагере. Фаенон спал спокойным сном, укутанный в одеяло, и его состояние было вполне стабильно. Даже во сне он чувствовал присутствие профессора, который находился рядом и контролировал его, то и дело клал свою холодную ладонь ему на лоб, то и дело осматривал его плечо, и он ощущал прикосновения его пальцев. Ему снился какой-то неясный бред, в котором то и дело пробивался, как луч света, как проблеск разума, образ Анаксагора. Потому, проснувшись и застав его спящим рядом, приклонивши голову к крепкой шее геозавра, ничуть не удивился.       Ему опротивело находиться в этом месте вечной темноты, хотелось поскорее выбраться к свету, вернуться в Рощу, к учебникам и просторным лекционным залам, к друзьям и неприятелям, ко всему, что дышало жизнью, что было частью большого мира, ещё наполненного теплом и светом. Эти руины не вызывали в нём никаких других чувств, кроме гнетущего отчаяния. Фаенон хотел покинуть его навсегда и больше никогда не оказываться в местах, которых не касалось сияние мехагелиоса Кефала.       Приподнявшись на одной руке, он посмотрел на профессора и не смог удержать улыбку. Тот показался ему весьма очаровательным в невинном умиротворении сна. Его поза во сне, как и всегда, выражала надменное недоверие к миру — он полулежал, скрестив руки на груди и закинув ногу на ногу, в его плечах читалось напряжение, но его выражение было расслабленно. Фаенону вдруг захотелось коснуться его лица, попробовать, какова его кожа на ощупь, его манила эта нейтральная улыбка и чуть подрагивавшие ресницы, манило его непривычно спокойное на удивление очень симпатичное лицо, и он остановил себя тогда, когда его ладонь потянулась к нему. Он одёрнул себя, крепко сжав руку в кулак и отвернувшись. Фаенон сам не понимал, что это было, но это мгновенное чувство показалось ему очень странным, незнакомым, каким-то трепетным и будоражащим. Он не понимал его природы, ничего подобного ему ещё не приходилось ощущать. Тепло разливалось внутри, где-то за клеткой рёбер, когда он смотрел на Анаксагора, Фаенон чувствовал себя полным идиотом.       — Чего уставился?.. — раздражённо проворчал профессор, привлекая его внимание. Он понял, что успел пропустить тот момент, когда тот проснулся и заметил его взгляд. Фаенону вдруг стало смертельно неудобно, и он поспешил отвернуться.       — Я… просто задумался, — начал оправдываться он. — Простите, профессор.       — Хм, надо же, оказывается, ты всё-таки умеешь думать, — съехидничал тот в ответ, поднявшись с места и поправив на себе и без того практически идеально сидящую на нём одежду. — Жаль, правда, что о какой-то ерунде.       Фаенон обиженно надулся, чувствуя себя глубоко уязвлённым его словами, но Анаксагор не придал этому никакого значения. Он принялся сосредоточенно разбирать свои материалы и готовиться к обратному пути.       — Мы возвращаемся?.. — растерянно спросил Фаенон, наблюдая за ним. Он видел, как от его вопроса плечи профессора напряглись ещё сильнее. Тот вздохнул.       — Да, мы возвращаемся, — холодно ответил Анаксагор. — Учитывая твою травму, мы не можем оставаться здесь. За тобой нужен хороший присмотр и, если потребуется, своевременная помощь. Здесь я не смогу этого обеспечить.       — Вы сделали всё, что хотели? — интерес Фаенона был неспроста. В конце концов, у их вылазки была одна конкретная исследовательская цель, не выполнив которую, они не смогли бы вернуться. Он меньше всего хотел подводить Анаксагора, потому не мог не задать этот вопрос.       — В целом — да. Того, что я успел собрать, вполне достаточно для дальнейшего изучения. На самом деле… я ведь не был уверен в том, что у меня вообще что-то получится.       Неуверенность в его словах заставила его изумлённо поднять на него взгляд. Это был, пожалуй, первый раз, когда Фаенон видел столь чуждое для профессора чувство на его лице. Это приводило его в замешательство.       — О, ну… я рад, что у вас всё-таки получилось, — он попытался выдавить улыбку, чтобы утешить его, но и сам понял, насколько фальшиво у него вышло. Фаенон всё понимал.       — Твоей вины в этом нет. Ты мне действительно очень помог, Фаенон, и я благодарен тебе, — Анаксагор вдруг коснулся его здорового плеча и крепко сжал его, выражая свою признательность. Он всё-таки улыбнулся и кивнул, накрыв его ладонь своей — и этим самым принимая его благодарность. — Я не могу больше подвергать тебя опасности. К тому же, я не могу задерживаться надолго, меня ждут дела в Роще муз.       — Мне не терпится вновь оказаться на вашей лекции, — Фаенон ехидно усмехнулся, сверкая самоуверенным весёлым взглядом. Он заметил, как профессор презрительно закатил глаза и отмахнулся от него.       — Даже не думай говорить о том, что ты жаждешь учиться, балбес, — вымученно ответил тот и вернулся к своим бесценным образцам, тщательно упаковывая их для транспортировки в Рощу. Фаенон обиженно надулся.       — Вообще-то, я действительно хочу! Между прочим, вы мне обещали индивидуальные занятия! — напомнил он. Вздох Анаксагора оказался весьма красноречивым.       — В самом деле? — с самым невинным видом переспросил тот с явной издёвкой. — А я уж позабыл, чтобы я тебе что-то обещал.       — Эй! Это нечестно! — досадливо вскинулся Фаенон, но, заметив привычную насмешку в глазах учителя, понял, что любое возмущение бессмысленно. Он был в зависимом положении, и это злило его. Почему этот человек так стремился довести его?..       — Я согласен заниматься с тобой, если ты будешь более ответственно относиться к подготовке к занятиям и сперва будешь думать, а уже после — говорить, а не наоборот, — прохладно ответил Анаксагор, и это подарило ему надежду. По крайней мере, он не отказал. А значит, у Фаенона ещё был шанс добиться его расположения и поразить его своими знаниями. — Помоги мне собрать вещи, но не беспокой руку. Я не буду заново зашивать.       «Бессердечный зануда», — подумал Фаенон и угрюмо принялся кое-как запихивать свои вещи и остатки припасов в сумку. Он то и дело поглядывал на профессора, который бережно складывал свои материалы и оборудование и что-то отмечал в журнале, но больше не стал его беспокоить, понимая, что ничем хорошим для него это не закончится. Он хотел поскорее убраться отсюда, потому спешил.       Закончив со сборами и погрузив все вещи, они отправились в обратную дорогу. Анаксагор то и дело беспокойно поглядывал на него, он чувствовал внимательные взгляды на себе, и это не прибавляло ему уверенности. Фаенон понимал причину его внимания. Существовал огромный риск того, что коснувшись его однажды, проклятие чёрного течения поглотит его, и именно это профессор искал в нём, какие-то малейшие признаки, которые говорили бы о заражении. Он пару раз осмотрел его плечо и сменил повязки, но, благо, ничего особенного не заметил — по крайней мере, пока. Но это не значило, что опасности не было вообще: эта вероятность была крайне высокой как минимум две недели после контакта, со слов профессора, и Фаенону это внушало ужас. Он глубоко влип и втянул в эти неприятности Анаксагора, который, очевидно, должен был возненавидеть его за это, но почему-то всё ещё этого не сделал. Это казалось ему удивительным.       Он чувствовал, что за эти несколько дней они стали чуть ближе, чем прежде. Не понимал, в чём конкретно, но ему казалось, что если бы он решился задать профессору какой-нибудь очень личный или крайне откровенный вопрос, тот окольными путями, но ответил бы. Фаенон улавливал доверие, которое тот проявлял к нему, и ощущал небывалую гордость. Словно он заслужил что-то такое особенное, чего не удостаивался никто другой, словно это был дар, недостижимый для всего остального мира. Профессор Анаксагор был совершенно удивительным человеком, и только теперь Фаенон начал понимать, что его высокомерная манера и отстранённость — не признаки тщеславия и злостной убеждённости в собственной исключительности, это лишь оболочка, маска, за которой скрывалось что-то настоящее, которая была нужна лишь для убедительности, для авторитета, для защищённости. Это была личина, которую Анаксагор намеренно выстроил вокруг себя, вокруг уязвимого внутреннего ядра, чтобы мир со всеми его угрозами никогда не сумел достичь его. У него пропало всякое желание над ним смеяться.       У каждого свои причины, и у профессора, разумеется, они тоже были. Фаенону не хотелось докапываться вглубь, лезть ему в душу, вмешиваться в его личное, но он терзался любопытством о том, каким было прошлое этого человека. Его истинная личность была для него огромной загадкой, которую хотелось разгадать. Анаксагор был знаменитым учёным, гениальным исследователем, вздорным учителем и человеком с крайне противоречивыми взглядами, но кем он был для самого себя?..       Обратный путь казался ему легче, намного легче. Наверное, это было так потому, что они с каждым шагом удалялись от вечной тьмы и смерти, а не приближались к ним. В его душе снова разгоралась надежда. О, как же сильно ему не терпелось вернуться к обычной жизни, к учёбе, к посиделкам с приятелями и к ворчливым комментариям профессора, вечно недовольного его поведением. Фаенон не любил быть героем, даже в таких вещах, он хотел просто быть собой и жить простую жизнь, такую недостижимую.       На обратном пути Анаксагор оставался на страже во время привалов, взяв на себя это бремя в основном потому, что не хотел, чтобы Фаенон переутомлялся. Он ценил это молчаливое проявление заботы и не возражал, а взамен приглядывал за ним, пока тот спал в пути, прислонившись к их грузу. Он был беззащитным и таким очаровательным во сне, что Фаенону с трудом верилось, что этот человек на самом деле обладает такой большой внутренней силой и решимостью. Чем больше он его узнавал, тем больше проникался уважением. Теперь, когда они уже пережили вместе маленькое общее приключение, после нескольких месяцев, проведённых в Роще муз, Фаенона веселило то, как сильно он обижался на профессора в самом начале, как сильно задевали его гордость насмешки этого учёного, и как глуп и наивен он был. Даже за этот небольшой промежуток времени он стал совершенно другим Фаеноном, более серьёзным, собранным и уверенным в себе, а вместе с тем — более смелым и азартным. Этому научил его профессор А, попасть на попечение которого показалось ему настоящей катастрофой поначалу. Первое впечатление оказалось ошибочным, и теперь Фаенон чувствовал себя виноватым за то, какого мнения был о нём.       Знакомые очертания показались на горизонте, а вместе с ними вернулось и то воодушевление, с которым Фаенон смотрел на мир. Даже боль в плече, которую он терпеливо скрывал от профессора всё это время, немного отступила на задний план, когда он увидел силуэт величественного священного дерева, обители знаний и центра почитания титаниды разума. Это было издалека красивым зрелищем, он наблюдал, как переливается солнечный свет в могучих ветвях, несущих на себе такие крошечные в сравнении с величием дерева строения.       — Наверное, с таким же выражением лица и я впервые глядел на это много лет назад, — заметил Анаксагор, повернувшись к нему. — Тогда у меня больше не осталось ни дома, ни обратного пути, только Роща муз впереди и целая новая жизнь.       Отчего-то его слова вызвали в душе Фаенона горькое сожаление. Как бы весело и беспечно ни говорил об этом профессор, он чувствовал в его голосе печаль. Он как никто другой понимал это чувство. У него так же, как и у Анаксагора, больше не было дома. Он был бесконечно одинок в этом беспощадном мире, наполненном смертью и отчаянием, он один возвышался над ним с бременем Спасителя на плечах и чувствовал, как его тяжесть склоняет его к земле, но знал, что не имеет права покориться. Хотя бы в этом тягостном чувстве отчуждения он не был одинок.       — И вы не пожалели об этой новой жизни, профессор? — спросил он, не отрываясь от этого зрелища. Он и сам не понимал, почему не мог перестать любоваться им, оно влекло его светом жизни за пышной кроной, которая тенью укрывала террасы и павильоны академии. На лице Анаксагора отразилось какое-то сложное выражение, словно он не знал ответа на этот вопрос. В конце концов, он вздохнул и сказал:       — Пожалел, и не раз. Но это, в общем-то, не твоё дело.       Фаенон кивнул. Он не смел продолжать расспрашивать. Он не смел лезть ему в душу. Потому он замолчал. Остаток пути они проделали в молчании. Впрочем, говорить ему больше было не о чем. Они говорили так много на такие сложные и противоречивые темы, что у него больше не было идей, о чём поговорить с профессором ещё, не касаясь того личного, которое он бы ни за что не открыл ему. Он опасно ходил по грани, порой касаясь того, чего не должен был, и по слишком красноречивой реакции Анаксагора он понимал, что не должен продолжать. И теперь все разговоры были исчерпаны.       Они вернулись в Рощу муз тогда, когда по расчётам профессора, была глубокая ночь. Их встретила тишина и пара дремавших стражников из камненосцев. Фаенон порывался помочь профессору разобрать их вещи, но тот строго запретил ему этим заниматься и велел отправляться отдыхать, а эту задачу поручил тем самым стражникам, которые с недовольными выражениями принялись за эту задачу, поглядывая на него с очевидной неприязнью. Он успел забыть о том, каким было отношение к его учителю в Роще муз. Какое-то горькое чувство настигло его, и он невольно обернулся. Он поймал взгляд Анаксагора на себе и успел уловить в нём усталость прежде, чем тот отвернулся. В тот момент Фаенон понял: всё-таки, теперь они были с ним чуть ближе, чем прежде. А значит, он ещё мог надеяться на то, чтобы заслужить уважение этого высокомерного учёного.       По знакомым, ставшим почти родными тёмным коридорам притихшей академии Фаенон следовал в сторону общежития, стараясь ступать по мраморной плитке пола так тихо, как только мог, будто опасаясь потревожить кого-то в столь поздний час. Как назло, дверь, ведущая в комнату, тихо скрипнула, и он, старавшийся пробраться внутрь незамеченным, заметил, как Мидей мгновенно вскинулся и спросонья неуклюже повернулся к нему, словно ожидая нападения. Он всегда крайне чутко спал и слышал любой шорох, наученный тому, что всегда нужно быть настороже и ожидая опасности с любой стороны. Каждого из них судьба испытала по-своему.       — Вернулся всё-таки, придурок, — проворчал он, недовольно поднявшись с места. Фаенон прикрыл за собой дверь и тут же очутился в крепких объятиях приятеля. Он утешительно похлопал его по плечу и ухмыльнулся так весело, словно вовсе не был причастен к тревогам лучшего друга. Отстранившись, Мидей оглядел его с головы до ног и сразу заметил излишнее напряжение в раненом плече и то, как невольно он принимал вынужденное положение, чтобы уменьшить боль. Тот нахмурился и уже хотел сказать что-нибудь осуждающее, но Фаенон поспешил перебить его:       — Вернулся, конечно, я ведь не мог оставить тебя здесь скучать!       Мидей тут же с глубоко оскорблённым видом презрительно фыркнул и скрестил руки на груди.       — Пфф, то же мне, я ещё и скучать должен был? Не много ли тебе чести, Спаситель? — проворчал он, а следом за этим последовал поток неразборчивой кремносской брани, перевести которую не представлялось возможным. — Но я рад, что ты вернулся, — поспешил чуть смягчиться он.       Фаенон нисколько не проникся его словами, чувствуя в них больше насмешки, чем участия. Однако он знал, что его лучший друг на самом деле все эти дни места себе не находил от беспокойства, просто никогда не признался бы в этом. С усталым видом он направился к своей кровати и свалился на неё с таким облегчением, словно огромная тяжесть свалилась с его плеч. Он успел соскучиться по своей мягкой постели за все эти долгие дни и ночи, когда ему приходилось спать на холодной земле или на спине размеренно идущего вперёд зверя. Пусть Роща и не была ему домом, он уже не мог отрицать того, что она была далеко не худшим местом.       — Ну давай, рассказывай, что стряслось, — Мидей уселся рядом и уставился на него. Он сразу понял, что он имеет в виду. Фаенон тяжело вздохнул и прикрыл глаза, собираясь с мыслями.       — Ничего серьёзного, — отмахнулся он. — Мы сделали всё, что хотели, профессор, вроде как, доволен этой вылазкой… нечего особенно рассказывать.       Мидей скептически закатил глаза, ничуть не поверив ему.       — И как ты только со скуки не помер с этим занудой? — насмешливо бросил он.       — Ну, с профессором было довольно интересно говорить на отвлечённые темы, а ещё… он похвалил твои навыки готовки, — Фаенон усмехнулся и подмигнул ему. На лице друга отразилось искреннее удивление.       — В самом деле? Анакса? Похвалил? — переспросил он. — Это такая шутка?..       — Нет, ему действительно понравилось.       — О, ну если даже этому зануде понравилось, то, думаю, у меня воистину талант.       Они оба одновременно засмеялись. Беззаботно, над какой-то глупостью, как прежде. Фаенон наконец почувствовал себя дома.

***

      Следующие пару недель Фаенон усердно трудился над тем, чтобы наверстать упущенное. Одолжив конспекты у Гиацины и притащив из библиотеки так много книг, что ему некуда было их складывать, а Мидей грозился выселить его из комнаты вместе с его скарбом, он с головой зарылся в изучение материала, а после основных занятий оставался на дополнительные, чтобы ликвидировать свои долги, пересказав изученное профессору. Всё это время Анаксагор был крайне сдержан и отстранён, даже более отстранён, чем был до этого, но он чувствовал его пристальное внимание на себе. Фаенон знал: он наблюдает за ним, за его состоянием, пытаясь уловить любые опасные или подозрительные изменения, что говорили бы о самом худшем. Его рана уже почти не беспокоила его, но мрачные мысли о потенциальных последствиях не покидали его, да и беспокойство профессора нисколько не помогало ему от них избавиться. Он не скрывал того, что боялся, и они даже пару раз поговорили об этом. Анаксагор обещал ему, что будет пристально следить за его самочувствием и не упустит ни малейшего признака, но это не успокаивало.       Тем не менее, жизнь Фаенона вернулась в прежнее русло. Он посещал лекции, спорил с профессором, ходил на дополнительные занятия, спорил с почитателями, дурачился с Мидеем, спорил с Мидеем, а потом снова возвращался к пыльным книгам и нудным трактатам. Ему это нравилось. Его усердия на всё хватало, и он не чувствовал никакого напряжения даже при весьма большой академической нагрузке. Анаксагор только бросал на него осуждающие взгляды, когда слышал его болтовню о том, чем он занят во внеурочное время, но больше не пытался его нравоучать. Должно быть, он понял, что Фаенон слишком упрям, чтобы пытаться убедить его в том, что это ошибочный путь. Ему на самом деле хотелось доказать профессору, что он справится с такой нагрузкой, что ему не нужно ограничивать себя, что он может больше, чем Анаксагор о нём думает. Он бросал ему вызов. Как и всегда.       Очередная удушающе долгая лекция была посвящена философским основам алхимических преобразований. Анаксагор без умолку рассуждал вслух о каких-то непонятных и совершенно сюрреалистичных вещах, приправляя язвительными комментариями касательно учения почитателей, прямо противоречащего сути его повествования. Фаенону нравилось слушать его увлечённую самоуверенную болтовню, но он решительно ничего в этом не понимал, потому бессовестно спал, сложив руки перед собой и уложив голову на них. Должно быть, профессор был занят какими-то своими мыслями, ведь совершенно не обращал внимания на то, что его почти никто не слушает. В целом, такое случалось часто, потому он не слишком придавал этому значения. Анаксагор был тем ещё чудаком, и нередко его лекции заканчивались чем-то совершенно иным, не по теме занятия, а где-то очень далеко от неё в замысловатых метафизических рассуждениях. К этому Фаенон давно привык. Внезапно с грохотом распахнувшаяся дверь лекционного зала резко выдернула его из полудрёмы, и он едва не подскочил на месте от неожиданности, всё ещё сонно и непонимающе оглядываясь по сторонам. Фаенон заметил, как, словно вихрь, влетел внутрь тот самый глава школы камненосцев, Стагир, что не так давно зазывал его присоединиться к его направлению и которому он так любезно отказал. Он был, казалось, в такой ярости, словно произошло что-то совершенно невероятное. Фаенон не понимал, что происходит, и такое же непонимание заметил на лицах товарищей, смолкших и напряжённо уставившихся на обоих мудрецов. Анаксагор повернулся к незваному гостю в недоумении, и вся его беззаботность, с которой он вещал о сложных вопросах бытия и небытия, обратилась в самоуверенную, гордую позицию.       — Какой срочный вопрос вынудил уважаемого главу школы камненосцев почтить меня визитом и прервать образовательный процесс? — с лёгкой, но чётко уловимой насмешкой спросил профессор, заведя руки за спину и подойдя ближе. Он был прям, как струна, но рядом с более высоким и крепким камненосцем смотрелся не так внушительно. Фаенон почувствовал укол тревоги.       — Возмутительно! Просто возмутительно! — выпалил Стагир, грозно потрясая кулаками. — И как тебе только хватает на всё это бесстыдства?..       Анаксагор с выражением непонимания пожал плечами и с невинной прохладной улыбкой отозвался:       — Я не понимаю, о чём речь.       — Ах, ты не понимаешь?.. — Стагир вдруг рассмеялся злым презрительным смехом и подступился ещё ближе. Угрожающе близко. Но профессор словно не чувствовал этой угрозы. Он прошёл мимо с таким же важным видом, демонстрируя всю свою уверенность, которую обыкновенно считали высокомерием. Фаенон знал: это лишь защита, оболочка, натягивать которую стало слишком привычно, чтобы даже сам Анаксагор осознавал, как и почему он это делает. — Твои богохульные эксперименты и те ужасающие результаты, которые ты предоставил на совете в последний раз — вот что возмутительно! Я сожалею, что не смог присутствовать тогда, иначе, клянусь, придушил бы тебя на месте! Ты смеешь открыто смеяться над божественной волей и попирать её, как тебе вздумается, и думаешь, что на тебя не найдётся управы?.. Забыл, когда в последний раз был изгнан из Рощи муз и просил политического убежища в Охеме?! То, что ты делаешь, это не наука, не философия, а сплошное безумие!       Анаксагор молчал и даже не пытался заставить его замолчать, пока тот яростно сыпал оскорбительными выражениями и обвинениями. Он слушал его с таким невозмутимым достоинством, с таким равнодушием, что Фаенон, наблюдая за этим представлением, не мог не испытывать восхищения, ведь сам бы уже давно не сдержался и пустил кулаки в ход. Тем не менее, чем дальше заходил этот разговор, тем больше нарастало его беспокойство. Он ещё никогда не видел наставника Стагира таким взбудораженным, хоть тот и не отличался особенной сдержанностью, и тем более не ожидал, что у него найдётся столько претензий к его учителю. Это было… разочаровывающе. Он невольно повернулся к Мидею, что сидел позади него, и заметил его хмурое выражение — похоже, товарищ тоже не испытывал восторга от происходящего.       Дослушав его до конца, Анаксагор ещё долго молчал, отвернувшись к доске, мелом исписанной витиеватыми хаотичными формулами, словно о чём-то глубоко задумался. Но совсем скоро он повернулся вновь к нему, а в его взгляде полыхало пламя.       — То, что я делаю — это и есть наука, это и есть наследие Фалеса, это и есть завещанное Керкес стремление к знанию, — ответил он холодно и уверенно так, будто его слова были единственной истиной умирающего мира. Впрочем, Анаксагор именно так и считал, и у Фаенона были основания верить ему больше, чем кому-либо ещё. — Пока вы, как глупцы, верите в чудеса, я их опровергаю, чтобы у этого мира осталась хотя бы одна правда среди бесконечной лжи!       Их ожесточённая перепалка зашла слишком далеко и перестала быть похожей на научную дискуссию. Вконец взбешённый Стагир угрожающе двинулся в сторону Анаксагора, вплотную приблизившись к нему. Просто наблюдать за этим и не вмешиваться больше было нельзя. Фаенон встал. Кто-то бросил на него беглый взгляд, отвлёкшись от столь занимательного зрелища перепалки двух учёных, он поймал на себе предупреждающий взгляд профессора, который не мог не заметить его боковым зрением, но всё равно направился к нему, не желая допускать того, чтобы ему потенциально причинили какой-нибудь вред.       — Ты смеешь называть богохульство правдой? Ты — позор Рощи муз и позор всего научного сообщества! Произнося имя Фалеса, ты порочишь светлую память основателя академии и оскверняешь все священные основы познания! — кричал Стагир ему в лицо. Его лицо раскраснелось от злости, а его гнева хватило бы, чтобы испепелить соперника, если бы он только мог воплотить его в какую-нибудь сверхъестественную силу. Но Анаксагор оставался равнодушен к его словам.       — Ваше учение вообще с философией ничего общего не имеет. Кулаками махать и бежать до изнеможения — это не философия. Как думаешь, сколько других учёных со мной в этом согласится?.. — Анаксагор бросил очередную насмешливую едкую фразу, и, должно быть, попал в точку. Стагир, вспыхнув от злости, замахнулся на него. Фигура профессора стояла ровно, как скала, будто он готов был даже к тому, чтобы получить от него позорную пощёчину, чтобы отстоять свою правоту. Но Фаенон, уже успевший добраться до них, вдруг заслонил профессора собой, выставив руку перед угрожающей фигурой мудреца из камненосцев, и твёрдо сказал:       — Если вы хотите его ударить, господин Стагир, вам сначала придётся иметь дело со мной.       Тот ещё больше побелел от злости и презрительным тоном прорычал:       — Мне будет угрожать мальчишка? Прочь с дороги, малец, не влезай в то, что тебя не касается!       Фаенон упрямо покачал головой, продолжая закрывать профессора собой:       — Я не уйду, пока не буду уверен в том, что профессор в безопасности. Я не позволю вам его обижать.       — Ха, его обидишь, как же! — насмешливо ответил Стагир, сжимая руки в кулаки от нетерпения. — Анакса, тебе лучше научиться отвечать за свои слова, а не позорно прятаться за спиной этого наглеца!       Фаенон почувствовал, как ладонь профессора мягко легла ему на плечо, и он понял, что тот имел в виду этим жестом. Но он не собирался уступать. Анаксагор надавил на него чуть сильнее, пытаясь оттолкнуть, а после и заговорил со всей своей серьёзностью:       — Фаенон, тебе действительно лучше не вмешиваться. Я сам разберусь. Вернись на своё место.       Ему пришлось покорно отойти в сторону, но уходить он не хотел. Он беспомощно наблюдал за тем, как Стагир хватает его учителя за плечи и разражается бранью, весьма далёкой от заветов мудрости. Ему хотелось вмешаться и прекратить это, но он понимал, что действительно сделает только хуже для профессора.       — Поговорим в коридоре, я не хочу, чтобы мои студенты видели этот нелепый спектакль, — холодно ответил Анаксагор на всю эту гневную тираду и без особого труда сбросил его руки с себя, развернулся и с гордым видом направился к двери. Фаенон двинулся за ним, но он лишь резко вскинул руку, вынуждая его остановиться, и вышел. Стагир нетерпеливо последовал за ним. Дверь за ними с громким хлопком закрылась. Фаенон беспомощно обернулся и посмотрел на товарищей, молча наблюдавших эту сцену, но никто не пожелал его поддержать. Они даже не успели очнуться от того, что лекция так внезапно прервалась и превратилась в столкновение двух разных мировоззрений, грозившее окончиться насилием.       Они продолжали активно выяснять отношения за дверью, и все могли слышать этот разговор. Каждый из них приводил свои аргументы, Анаксагор — сдержанно и с нескрываемым самодовольством, Стагир — с бескрайним потоком брани, грубо и громко. Если бы они продолжили ссориться так явно, вскоре вся Роща муз собралась бы в коридоре, чтобы посмотреть на их напряжённый спор, но он вскоре прекратился, послышалась какая-то возня, звук, похожий на удар, а немного погодя — выстрел. Переглянувшись с Гиациной, в чьих глазах отразился страх, Фаенон бросился туда.       Выскочив за дверь, он застал их там: Стагир крепко прижимал его учителя к стене одной рукой за плечо, а другой схватился за бедро, где через одежду уже проступало кровавое пятно и стремительно разрасталось на ткани его туники. Пальцы Анаксагора сжимали его алхимический пистолет, направленный в пол, он был напряжён до предела, будто готов был снова выстрелить, если ему будет угрожать опасность.       — Ты бесстыжий ублюдок, Анакса... — сквозь зубы прорычал Стагир и отстранился, продолжая прижимать руку к ране на бедре. — Как ты смеешь... как ты смеешь осквернять священное дерево кровью, жалкий богохульник!..       Гиацина выскочила в коридор следом за товарищем и изумлённо ахнула, застав это зрелище. Анаксагор с невозмутимым выражением убрал пистолет и направился прочь, больше ничего не сказав. Он выглядел так, будто совершенно не испытывал раскаяния за то, что произошло. Пока Гиацина оказывала первую помощь раненому мудрецу школы камненосцев, что продолжал ворчать и браниться на своего соперника, Фаенон бросился вслед за профессором, опасаясь, что за этим холодным высокомерием может скрываться что-то ещё. Он быстро настиг его, схватил за руку и развернул лицом к себе. Тот посмотрел на него ничего не выражающим взглядом, настолько ледяным, что у него невольно мурашки пробежали по телу и волосы встали дыбом.       — Профессор, вы точно в порядке?.. — спросил он, сжав обе его ладони в своих и всматриваясь в его черты с особой внимательностью, не желая что-нибудь пропустить. Он без труда заметил отчётливый красный след на его щеке и потянулся к нему, чтобы коснуться, но Анаксагор поспешно отвернулся, не позволяя ему этого. — Профессор...       — Я много раз говорил, что я могу за себя постоять, — равнодушно сказал в ответ профессор и освободил руки из его хватки, словно ему были неприятны его прикосновения. — Рана не опасная, у такого, как Стагир, заживёт через пару недель безо всяких последствий. Я не собирался его убивать и знал, что делаю. Он перешёл границы допустимого и мне нужно было его проучить. Не о чем беспокоиться.       Фаенон тяжело вздохнул и отошёл, возвращая им привычные границы. Он видел, что это не так. Что всё не в порядке. Но Анаксагор был слишком гордым для того, чтобы в этом признаться, потому всё то, что для него было очевидным, осталось похороненным в молчании.       — Я так понимаю… лекция окончена?.. — неуверенно спросил он, сместив фокус с того неприятного осадка, что оставляла после себя вся эта ситуация. Анаксагор посмотрел на него усталым взглядом и утвердительно кивнул.       — Продолжим завтра, у вас есть возможность подготовиться получше. Передай остальным, — ответил он, а после, бросив последний взгляд на раненого Стагира, на растерянных и перепуганных студентов и на самого Фаенона, ушёл. Фаенон смотрел вслед его удаляющейся фигуре, в которой виделось ему теперь воплощение не гордости, а бесконечного одиночества. Что-то внутри него мучительно сжалось от сожаления, которое он не осмелился бы озвучить.       Вернувшись к товарищам, он передал слова профессора. Остальные угрюмо разбрелись по своим делам, Гиацина в компании мудреца школы камненосцев удалилась в сторону Сумеречного двора, и остались только Кастория, Мидей и Фаенон. С тяжёлым вздохом Фаенон прислонился к стене, чувствуя, что ещё немного, и у него не останется сил стоять на ногах.       — А профессор умеет показывать зубки, а? — весело заметил Мидей, пихнув его плечом. Ему совсем не было весело, потому он отмахнулся от него и недовольно фыркнул.       — Нечего его провоцировать, — проворчал он. Ему совсем не хотелось обсуждать это происшествие с кем-либо. Потому, заглянув в аудиторию, чтобы забрать свои тетради, Фаенон остановился на мгновение только для того, чтобы уныло посмотреть на исписанную аккуратным почерком профессора доску, а после тоже ушёл. У него был один действенный способ отстраниться от неприятных событий: погрузиться в работу, быть чем-то занятым, во что-то вовлечённым. Потому Фаенон направился на дополнительные занятия, правда, это не слишком помогло: об этом инциденте уже звенела вся Роща муз, тут и там он слышал оскорбительные замечания в адрес профессора, насмешки и всевозможные слухи, а ещё чувствовал презрительные взгляды на себе. Анаксагор ещё больше настроил всех против себя и нуспористов, воспользовавшись своим неотъемлемым правом на самооборону. Ему больше нигде не было покоя. И только закрывшись в библиотеке, среди пыльных переплётов и дышащих древностью трудов давно почивших учёных, он почувствовал долгожданное облегчение.