Большой скандал в Роще муз

      Отношения между школой почитателей и школой нуспористов снова накалились до предела, а их мудрецы норовили вот-вот сцепиться в драке. Их дебаты из раза в раз перерастали в настоящее противостояние, в котором никто не гнушался никаких методов, чтобы унизить соперника.       Фаенон не раз записывался на дебаты: сперва зрителем, часто — единственным, кто оставался до конца, чтобы узреть победу Анаксагора, чтобы затем, уходя из лектория под большим стеклянным куполом, где и проводились чаще всего дебаты, заметить тень страшной усталости на его лице; а позже — и как участник от школы нуспористов, — видя, как изматывающе порой это было для профессора, он захотел немного облегчить его жизнь и избавить от бесконечных попыток что-то доказать непробиваемым тупицам, наделённым преувеличенными полномочиями. С тех пор его жизнь заиграла новыми красками, и помимо своей основной и дополнительной академической нагрузки, тренировок с Мидеем и занятий с профессором, он стал посещать все проводившиеся в Роще муз научные дебаты.       Поначалу никто не воспринимал его всерьёз, даже профессор посмеивался над его рвением, всем казалось, что он просто очередной зазнавшийся мальчишка, слишком уверенный в своих силах. Но когда он, даже не прибегая к оскорблениям и уничижительным замечаниям, которыми не гнушались остальные, каким-то образом одерживал блестящие победы и затыкал за пояс самодуров-учёных, оставляя их в полнейшем недоумении, все поняли: наивный мальчишка из далёкой деревни далеко не так прост. Даже Анаксагор перестал смеяться. В тот момент ему стало абсолютно не до смеха: он предложил Фаенону принять участие в Великих Дебатах, проводившихся в Охеме из года в год и собиравших в рядах участников весь цвет остроумия и находчивости со всего Амфореуса. Фаенон сразу же согласился выступить от лица нуспористов, и они, забросив теоретическую и прикладную алхимию, духовную физику и основы преобразований, принялись готовиться к Дебатам, попутно снова и снова заставляя заткнуться упрямых почитателей и прочих любителей поспорить о каких-то пустяках.       Фаенон смело входил в кабинет профессора по любому поводу, и тот уже нисколько не удивлялся его визитам. В конце концов, он сам впустил этого человека в свою жизнь и своё пространство, сам приблизил его к себе настолько, что он позволял себе слишком многое. Он стал неотъемлемой частью его бытия, и не стыдился того, что отнимал его время. Фаенон приходил, чтобы почерпнуть от него чего-нибудь полезного, чего-нибудь, что помогло бы ему одержать победу, отстоять свои интересы и убеждения, что просто дало бы ему больше понимания о том, как работает мир и что он, как Спаситель, может для него сделать. Пока Анаксагор хотел делиться с ним знаниями, он хватался за них и жаждал их, как ничего другого не жаждал.       Школа камненосцев затаила на них обиду, это было слишком явно по тому, как они демонстративно зло и неприязненно относились к Фаенону, когда он появлялся на дополнительных занятиях, к тому же, Мидей тоже не раз говорил ему, что он нажил себе врагов. Особенно зол был Стагир. Он ничего не говорил ему напрямую, но Фаенон слышал краем уха, как однажды тот причитал другим преподавателям, что он искренне разочарован в столь одаренном молодом человеке, свернувшем на неверную дорогу. Конечно, ему было досадно знать, что он разочаровал человека, которого до этих пор считал своим наставником и чьи взгляды были ему близки, но его связь с нуспористами была крепче, и он не мог простить Стагиру то, что он посмел оскорбить его учителя. Они не говорили с Анаксагором об этом, но Фаенон догадывался, что тот просто давно привык к таким инцидентам, и они больше не трогают его сами по себе. Оттого почему-то на душе у него становилось неспокойно. Фаенона расстраивали мысли о том, что профессора обижали так часто, что он вынужден был отрастить в себе способность игнорировать обидчиков и, что более важно, — отвечать на все оскорбительные замечания с неизменным достоинством.       Нередко они вместе засиживались в кабинете Анаксагора или в библиотеке до глубокой ночи, яростно споря о какой-нибудь заранее условленной теме, и только изредка переключались на более будничные вещи. Профессор готовил его к Дебатам, стараясь довести его аргументацию до идеала и научить его находить выход из любой ситуации. В тот момент Фаенон в очередной раз признал: то, что он взялся изучать так много дисциплин одновременно, определённо сыграет ему на руку, ведь он мог похвастаться различными специфическими знаниями, которые иногда даже выручали его во время спора. Анаксагор очень много хвалил его за находчивость и погружение в разные области, и так же много ругал, за каждую оплошность, за каждый намёк на неуверенность и неловкость, за всё, что, как он считал, привело бы к позорному провалу. Фаенон внимал ему и делал записи, погружался всё больше и больше в то, в чём обнаруживал пробелы, и ему до головокружения нравилось то, как изменилась его жизнь.       В один из таких вечеров, когда они из кабинета выбрались на широкую уединённую террасу, чтобы вдохнуть прохладного свежего воздуха, Фаенон, устроившись на каменной скамье, заметил, что профессор слишком задумчив и на редкость безынициативен. Тот устроился на краю широкой мраморной ограды террасы, рассеянно глядя куда-то вдаль, туда, где заканчивался свет мехагелиоса и мир погружался в вечную ночь. Что-то явно терзало его, но Фаенону не хотелось вмешиваться. Настроение профессора вызывало в нём беспокойство — он привык к тому, каким деятельным и экспрессивным он был, даже когда они оставались одни, потому такая перемена не могла остаться незамеченной. Он не решался заговорить, словно любое брошенное им слово могло сделать хуже.       — Наверное, сегодня я не смогу составить тебе компанию и продолжить занятия, извини, — наконец, обозначил свой настрой Анаксагор, и это только укрепило беспокойство в сердце Фаенона.       — Вам не нужно извиняться, профессор, — неловко ответил он. — Если вам нездоровится или вас что-то беспокоит, вам лучше бы всё-таки отдохнуть…       — Не только твоё прошлое наполнено тёмными моментами, Фаенон, — как-то слишком холодно бросил профессор, и холод этот резанул что-то внутри особенно остро. Фаенон невольно поёжился, ощутив себя крайне неуместным в одиноком горе этого человека, но уходить ему не хотелось. Он его понимал. В конце концов, они с профессором были кое в чём очень похожи: они оба привыкли обращать собственную боль внутрь себя, на себя самих, и эта привычка была такой естественной, что иное казалось исключительным. Анаксагор язвил и насмехался, он казался бесконечно высокомерным и отстранённым, но в конечном итоге никогда не преследовал цели кого-либо всерьёз задеть. В этой специфической манере не было ни злости, ни презрения, но в тот миг, когда он метнул эти слова в Фаенона, ему показалось, что профессор в чём-то винит его.       — Я знаю, профессор, — тихо отозвался он, ощущая, как брошенное им семя вины прорастает внутри него. — Весь этот умирающий мир наполнен печалями. Путь преследующих пламя — это путь бесконечных потерь, верно?.. А все вместе они складываются в печаль мира, оплакивающего своих отпрысков…       — Не нужно говорить со мной этими дурацкими пророчествами, — всё так же резко перебил его Анаксагор, но тут же осёкся и замолчал, поняв, должно быть, что перегибает. Фаенон растерянно замер на полуслове, раскрыв рот от удивления. Он совершенно его не узнавал. Он не мог обижаться на профессора, как бы ни противилась его гордость этим обвинениям и нападкам. — Фаенон, я хочу побыть один. Давай вернёмся к теме сегодняшней дискуссии завтра.       Он знал, что должен был согласиться и оставить его в покое, наедине с только ему известными печалями, но он не мог. Фаенон не раз слышал от своих друзей, что он слишком много чужих проблем возлагает на свои плечи, но он не умел иначе, он не умел оставаться в стороне, видя, как кто-то страдает.       Поднявшись с места, он подошёл поближе и спиной прислонился к холодной белокаменной колонне рядом с Анаксагором. Фаенон долго молчал, не желая нарушать его тишину, и профессор молчал тоже. Не пытался прогнать его, но и ничего не говорил, уйдя в себя.       — Я так много раз пытался, — после продолжительного молчания заговорил Анаксагор, и вместо прежней резкости в его голос просочилась такая отчаянная тоска, что Фаенон чувствовал, как она инеем оседает на его коже. — Новые ингредиенты, новые формулы, новые расчёты, новые эксперименты, новые обвинения… но кроме мимолётного призрака я так ничего и не получил.       Фаенон не понимал, о чём тот говорил, но он говорил с такой болью, что он осознавал всю важность и глубину его чувств. Он говорил не просто о своём научном пути, он говорил о чём-то более личном и человеческом, что всегда отрицал. Фаенон знал это чувство. Оно напоминало ему его собственную глубинную тьму там, где когда-то в его сердце была его семья, была Кирена, были жители Элизии Эйдес, которых он любил самой крепкой любовью.       — Профессор, я… мне так жаль, — выдохнул он, приняв бремя этой печали так же, как принимал чужие печали прежде. — Я ничего не знаю о том, каким был ваш путь, но… мне очень жаль.       Анаксагор горько усмехнулся, но промолчал, только крепче обхватил себя за плечи, будто ему было холодно. Вечер действительно был прохладным, но Фаенон знал — ему просто неуютно показывать слабость и открываться, но и сдержаться он больше не мог. Ему было непросто на это решиться, но он всё-таки сдался, подавил страх и стыд внутри себя и приблизился, встав у него за спиной. Мгновение спустя он осторожно положил руку профессору на плечо, пытаясь выразить ему своё сожаление и своё участие в той форме, в которой лучше всего понимал. Тот вздрогнул, но не отстранился, не попытался оттолкнуть, вообще больше не пошевелился.       — Глупцы называют это богохульством, но я, в отличие от них, не боюсь пожертвовать собой ради познания, ведь, в конце концов, я знаю, что ждёт меня на той стороне, — тихо выдохнул Анаксагор, так уверенно, будто знал наверняка, что его слушают. И Фаенон не мог не слушать. — Я уверен в том, что души материальны, и скоро я это докажу. А значит… значит она ждёт меня в краю западного ветра, и нам суждена ещё одна встреча перед забвением.       Фаенон настороженно затаил дыхание, слушая его. Заигрывания профессора с духовным и божественным всегда вызывали у него тревогу: учитывая настрои в обществе, он опасно подходил к краю, желающих столкнуть с которого было слишком много. Но то, о чём он говорил теперь, было вовсе не про его путь исканий. Профессор делился с ним невзначай чем-то таким глубинным и личным, что ему казалось, что он не имеет права на такие откровения, что он их совершенно не заслужил. Когда Анаксагор замолчал, оставив в дыхании вечернего ветра многозначительную тишину, он всё-таки нерешительно переспросил:       — Кто она?..       Упоминание загадочной женщины встревожило его особенно сильно пониманием того, что она была для профессора очень важна, важнее всех остальных. Ему было любопытно узнать этого человека получше, и, наконец, он приблизился к этому, но вместе с тем — к какой-то опасной черте, отделяющей личное от слишком личного. Анаксагор тяжело вздохнул и удивительно ровно, прямо ответил:       — Моя сестра.       Фаенон понимающе кивнул. В его груди зародилась глубокая, беспросветная боль, когда он узнал то, что горем терзало душу профессора. Он понимал, очень хорошо понимал его. Вмиг вспомнились ему золотые поля Элизии Эйдес, ясное голубое небо и глубокое синее море, серп в крепких руках отца и нежные руки матери, и тихий смех его друзей, и строгий голос учительницы, и ласковые слова старушки-соседки, всегда угощавшей его пирогами… и то, как пожирало чёрное течение всё, что было ему дорого.       Он знал, что профессор не приемлет излишней сентиментальности, но он не смог удержаться, в абсолютной мере понимая его горе и боль. Фаенон сзади прижался к нему, осторожно обхватив его за плечи. Анаксагор усмехнулся и накрыл его сцепленные у него на груди руки своей. Ему больше нечего было сказать, все возможные невысказанные слова застряли у него в горле, мешая вдохнуть. Он молча обнимал профессора, укрыв его от холодного вечернего ветра, и вместе с ним смотрел в печальные погружённые в ночь дали, понимая, что никакие его слова не сумеют унять его боль.       — Мой учитель всегда говорил мне, что она гордилась бы мной, — снова заговорил Анаксагор после продолжительного молчания. — Тогда я был уверен, что он просто пытается меня поддержать, и не придавал значения его словам. Но теперь я понимаю, о чём на самом деле он говорил. Она всегда была рядом, даже тогда, когда я был уверен, что она меня оставила. Никто не уходит бесследно, Фаенон. И твоя семья… наверняка, тоже всегда с тобой. Я не пытаюсь тебя утешить, я констатирую факт: души бессмертны. И однажды я докажу это, веришь ты или нет.       Фаенон слабо улыбнулся. Почему-то от слов учёного ему стало легче, и всколыхнувшаяся вдруг боль утраты отступила, оставив место тихой благодарности.       — Я верю, профессор.

***

      Блестяще одержав победу и с позором разбив в пух и прах очередного самоуверенного почитателя, Фаенон с довольной улыбкой поблагодарил присутствовавших до конца зрителей и вышел, всей своей сутью чувствуя, как осыпает его тоннами проклятий проигравший и те, кто поддерживали его. Он знал, что этим, должно быть, подрывает свою репутацию и тем самым подводит Аглаю, но ему самому не казалось, что он делает что-то неправильное. Он не отрицал божественной воли и не пытался спорить с ней так резко и категорично, как это делал Анаксагор, однако не следовал и слепому подчинению и страху перед неизведанным. В конце концов, он был тем самым героем из пророчества, что должен был одолеть богов и спасти мир, и у него не было права поддаваться абстрактным страхам. Впрочем, златиусов почитатели ненавидели так же сильно, как и любых отступников от вековых канонов, потому, даже не споря с ними, он всё равно был мишенью для их неприязни так же, как и профессор, как и его товарищи, потому он не придавал этому такого большого значения. Фаенон считал, что должен быть выше этого, потому выбрал полем боя рациональность, а не оскорбления и самоутверждение.       Он хотел, чтобы Анаксагор гордился им. Ему так отчаянно хотелось привлечь внимание этого учёного, что он все усилия прикладывал для того, чтобы заслужить его, чтобы он мог выделить его среди прочих и назвать лучшим своим учеником. Не потому, что ему хотелось каких-то привилегий или славы, да и к научным высотам он не стремился. Фаенон просто видел в профессоре человека, на которого хотел равняться, он видел в нём не то, что обычно приписывали ему другие — он видел в нём стойкость и силу убеждений такую, к какой мог только изо всех сил стремиться. Он был для него не только преподавателем основ алхимии и какой-то своей особой философии, он был примером, образом, к которому Фаенон так сильно тянулся; Анаксагор обладал уверенностью в той степени, в какой ему бы хотелось, и он отчаянно жаждал научиться этому. И он учился.       Возвращаясь поздним вечером из библиотеки, Фаенон решил заглянуть к профессору перед сном и обсудить с ним вопрос, который возник у него, когда он пытался разобраться в дебрях несуразных размышлений кого-то из учёных древности, листая один из его трудов на досуге. Он знал, что Анаксагор обычно в такое время ещё не спит и занимается какими-нибудь своими делами у себя в кабинете. Конечно, они часто сидели допоздна вдвоём после занятий, но Фаенон не был уверен, что профессор будет рад видеть его без предварительной договорённости. Тем не менее, он понимал, что попросту не дотерпит до лекции — любопытство сожрёт его за ночь, и он совершенно не сможет уснуть и будет всю ночь обдумывать все возможные аспекты вопроса, который его волновал.       Потому, вместо того, чтобы направиться в свою комнату, он пошёл по коридору в сторону комнат профессора, надеясь застать его в кабинете среди огромной беспорядочной кучи бумаг, отчётов и хаотичных записок, как это чаще всего бывало. Он вежливо постучал в дверь, но никакого ответа не последовало. Фаенон понимал, всей самой разумной частью себя понимал, что это было знаком того, что он должен уйти, что ему не рады, что его не ждут, но ему захотелось всё-таки проверить, действительно ли профессора нет на месте. Потому, преодолев собственную совесть, он осторожно приоткрыл дверь и заглянул внутрь. Бумаги и журналы были разбросаны по полу вокруг стола, угрожающе громоздились на нём и на кресле, не занятом хозяином кабинета. Фаенон не стал заходить, убедившись, что Анаксагора в самом деле нет. Это было крайне разочаровывающим фактом, но ему оставалось только смириться с этим и уйти прочь.       Фаенон подумал, что было бы неплохо прогуляться перед сном и упорядочить мысли, чтобы выделить для себя вопросы, которые он хотел бы задать профессору на лекции. Ничто не помогало ему лучше, чем свежий воздух и лёгкий еле уловимый запах цветов священного древа, витавший здесь всюду, в каждом уголке. В это время открытые переходы и террасы были пусты, и никто не мог помешать ему и нарушить его покой. Этого он и искал.       Он долго блуждал по извитым коридорам, повторявшим ход могучих ветвей, пока не вышел к своему излюбленному месту, где предпочитал проводить всё время, свободное от занятий и встреч с друзьями. Каково было его удивление, когда на дальней скамье в тени большой цветущей ветви он заметил одинокую фигуру, обращённую к нему спиной. Впрочем, удивление быстро прошло. Это было любимым местом профессора, где тот тоже, так же, как и он сам, обычно искал уединения. Фаенон не хотел тревожить его, но что-то тянуло его к нему, и он не смог уйти. Он в растерянности стоял и смотрел на то, как Анаксагор, прислонившись к стене, в безмолвии сидел в самом укромном уголке, там, где его точно никто не потревожил бы — никто, кроме крайне навязчивого студента, которому слишком сильно хотелось поговорить.       Что-то в его облике вызывало у Фаенона тревогу. Это не было привычным для профессора уединением ради спокойствия и размышлений в тишине, это было уединение ради уединения, ради отстранения от мира, словно он прятался не от шума и суеты, а от чужого внимания, что могло потревожить его безмолвную трагедию. Фаенон смотрел на него, не решаясь его побеспокоить. Он почти не двигался, словно застыв каменной статуей, его жесты были медленными, слишком медленными и неуверенными, будто ему трудно было пошевелиться. Снова и снова тянулся он дрожащей рукой к винному кувшину, стоявшему рядом, и наполнял узорную пиалу, даже не замечая чужого присутствия. Фаенон понял: профессор был достаточно пьян, чтобы его природная чуткость притупилась, а привычка быть настороже растворилась в небытие. Он знал, что Анаксагор никогда ничего не делал просто так — а значит, у него должна была быть весомая причина для того, чтобы напиться.       — Профессор! — позвал он его удивлённо и направился в его сторону, решив, что стоит, наконец, прервать это безмолвие и заявить о себе. Анаксагор дрогнул от неожиданности, но ничего не ответил. — А я-то думал, что в Роще муз запрещено спиртное!       Анаксагор тяжело выдохнул, демонстрируя раздражение, и тихо, но вполне ровно ответил ему с привычным хладнокровием:       — Мне об этом говорит мальчишка, который в компании кремносского наследника ночами напролёт нарушает это правило?       Фаенон смущённо хихикнул, но мгновенно вернул себе самообладание и осторожно присел рядом с ним, опасаясь нарушать его личное пространство. Он даже не пытался сделать вид, что профессор ошибается насчёт него и его времяпровождения; он знал, что тот всё равно не поверит ему. Впрочем, куда больше его интересовали мотивы профессора. Потому он спросил неловко:       — И… почему?..       Услышав его вопрос, Анаксагор мрачно усмехнулся и заговорил поучительным тоном:       — Этот запрет ввели не так давно. Когда-то Роща муз была местом торжественных церемоний и банкетов, которые устраивала здесь, у престола мудрости, цезарь Керидра и её генерал, и медовый нектар тёк рекой. Когда же она снова вернула себе независимость, а также статус научного и образовательного центра, появился ряд ограничений, включающий и это… впрочем, распространяется оно по большей части на студентов.       — Профессор, я… хочу знать не историю Рощи муз, я… хочу знать, что заставило вас… — вымученно ответил Фаенон, чувствуя, что он всячески пытается уйти от объяснений. Эта попытка скрыть что-то явно крайне сложное только подкрепляла его тревогу. Анаксагор выстраивал стену между собой и ним, пытаясь защититься, закрыться за нею, как за щитом, словно он пытался вторгнуться в его личное для того, чтобы навредить ему. Он производил впечатление человека, кто обжёгся однажды и больше не хотел приближаться к огню.       Анаксагор медлил с ответом, потирая переносицу. Фаенон видел сомнение на его лице: тот не знал, должен ли отвечать, и явно разрывался между желанием поделиться с ним тем, что терзало его душу, и привычкой все чувства подавлять внутри ещё на зачатке, скрывая их от мира, жаждущего их растоптать. Фаенон не хотел давить на него, но желание помочь ему, унять его боль, вынуждавшую его прятать своё истинное естество за маской высокомерия и равнодушия, было таким острым и отчаянным, что он не мог отступиться. Он всегда чувствовал чужие страдания особенно сильно, и из этого чувства исходило его неотъемлемое стремление помогать другим — и профессор не был исключением.       — Сегодня пятнадцать лет, как она ушла, — голос Анаксагора, холодный и горький, прозвенел в ночной тиши и оборвался мрачным смешком, который он тут же подавил, припав губами к наполненной вином чаше. Фаенон изумлённо смотрел на него, не в силах что-либо сказать. Боль, читавшаяся в каждом его жесте, пронзила его грудь и тронула сердце пламенем горя такого сильного, что, в конце концов, даже такой сильный человек, как Анаксагор, сломался. — Я принёс ей пару белых цветов и ярких перьев, она так любила цветные птичьи перья…       Любые слова были бы неуместны. Профессор опустил голову, и он успел заметить, как единственная слеза скатилась по его щеке прежде, чем он утёр её рукавом и вернул себе самообладание. Фаенон видел, как у него дрожали руки, когда он наливал себе из опустевшего кувшина остатки вина, и когда он в один глоток опустошил чашу и крайне неуклюже выронил её из рук. Со звоном осколки рассыпались по полу у его ног, но он, вместо того, чтобы расстроиться, тихо посмеялся, закрыв лицо руками. Фаенон вздохнул и осторожно приобнял его за плечи, притянув к себе.       — Профессор, я думаю, вам стоит вернуться к себе и отдохнуть. Я могу вас сопроводить… — начал он, но Анаксагор тут же перебил его, отстранившись:       — Я останусь здесь.       Фаенон нахмурился, наблюдая, в каком состоянии он пребывал. Упрямство профессора всегда было его коронной формой поведения, но и он тоже был упрям. Тем более, Фаенон понимал, что оставить его сейчас означало позволить ему утонуть во мраке собственного горя и одиночества, которое он на самом деле не выбирал; а ещё — подвергнуть его определённому риску нарваться на недружелюбно настроенных недоброжелателей, что могли воспользоваться его состоянием, учитывая, что Анаксагор так явно и бесстыдно нарушал правила академии.       — Ну уж нет, — возразил он, скрестив руки на груди и уставившись на него самым суровым взглядом из всех возможных. Должно быть, это выражение выглядело довольно забавно, ведь Анаксагор, взглянув на него, тихо посмеялся. Фаенон совершенно не умел быть угрожающим, как бы ни пытался, но он и не пытался. Он просто хотел помочь, даже если в его помощи не было острой необходимости, даже если профессор яростно отрицал, что он в ней нуждается. — Профессор, вам нельзя здесь оставаться в таком состоянии… прошу вас, пойдёмте, я вас отведу…       — Нет, — холодно ответил Анаксагор, твёрдо подводя черту. — Оставь меня в покое.       Он не без труда поднялся с места, держась за колонну сбоку, но, не пройдя и пары шагов, споткнулся о полы собственной мантии и едва не свалился. И свалился бы, если бы Фаенон не подскочил к нему и не удержал, не дав ему упасть. Он только снисходительно покачал головой и направился в сторону жилых помещений, придерживая профессора за талию. Тот шёл с трудом и с трудом удерживал равновесие, опираясь на него.       — Да уж, кто бы мог подумать, что ваша устойчивость настолько… — с лёгкой насмешкой бросил Фаенон, пытаясь подобрать подходящую харакеристику, пока они шли по коридору, огибая прорастающие сквозь стены усыпанные призрачной золотой пыльцой ветви. Анаксагор сердито вскинулся и метнул на него острый обиженный взгляд, но снова запнулся на ровном месте, когда у него закружилась голова.       — Я не так часто пью, как некоторые, — язвительно ответил он, пытаясь отстоять уязвлённую гордость, но выглядело это настолько комично, что Фаенон не удержался и тихо посмеялся. Со стороны, как ему показалось, это была крайне нелепая сцена: он вёл своего смертельно пьяного преподавателя среди ночи через опустевшие сонные коридоры академии, надеясь, что они не попадутся никому на глаза. Он уже решил, что приведёт его в свою комнату и позволит переночевать там, чтобы Анаксагор наверняка был в порядке. Он уже предвидел насмешливые подколки Мидея в тот момент, когда он это увидит, и пока не знал, как будет ему это объяснять, но это было наименьшим из того, о чём он переживал.       — Да, профессор, несомненно, это так и есть, и именно поэтому вам не стоит вот так… — начал он с той же усмешкой, но Анаксагор резко перебил его:       — Я разберусь без твоих советов, Фаенон.       С тяжёлым вздохом Фаенон замолчал и решил больше не донимать его, и остаток пути они проделали молча. Он уверенно вёл профессора в сторону общежития, прижимая его к себе так крепко, как того требовали обстоятельства, когда тот спотыкался на лестницах и стелющихся по полу корнях. Раскрыв перед ним дверь, он впустил его внутрь, а после зашёл следом за ним и заперся на замок, на всякий случай.       — А?! — он заметил, как Мидей, до того расслабленно лежавший на своей кровати и увлечённо читавший очередную ерунду из числа запрещённой в Роще муз низкопробной литературы сомнительного содержания, резко подскочил с места, наспех сунув книгу под подушку, и уставился на профессора со смесью стыда, страха и непонимания. — Что происходит?!       Фаенон под локоть сопроводил профессора к своей тщательно заправленной кровати и осторожно усадил на неё, а после, опустившись рядом, с уставшим видом выдохнул:       — Сегодня профессор заночует у нас. Надеюсь, ты не против?..       Мидей смотрел на него всё тем же взглядом ещё несколько секунд, осмысливая происходящее, а после не выдержал и всё-таки прыснул со смеху, сорвавшись в конце концов в бесстыдный хохот и тем самым вгоняя Фаенона в такую неловкость, что ему под землю хотелось провалиться.       — О, вот оно как? — насмешливо переспросил он, отсмеявшись, и бросил на него лукавый взгляд с каким-то намёком. Фаенон, с трудом догадавшись, что у него на уме было что-то непристойное, тут же сердито швырнул в него подушкой, и тот, не ожидавший атаки, не успел её перехватить и свалился навзничь на свою кровать, сражённый ею наповал. Он рассмеялся с новой силой и не мог остановиться. Анаксагор смотрел на них с искренним непониманием, чинно сложив руки на коленях, его дрожащий пьяный взгляд метался между ними так растерянно, будто он не понимал, как вообще оказался здесь, с ними.       — Придурок!.. — обиженно бросил Фаенон, когда его подушка вернулась к нему, и он с лёгкостью перехватил её в полёте.       — Пф-ф, ты мне ещё скажи, что вы тут научные дебаты проводить собрались среди ночи, поверю, как же! — продолжал веселиться Мидей, смотря на них.       — На драку нарываешься?! — вспылил Фаенон, отчасти разделяя его дурацкие выходки, а отчасти — злясь на него из-за того, что он так позорил его перед Анаксагором. — Профессор, не обращайте внимания на этого бездельника, у него просто проблемы с чувством юмора, — сказал он чуть спокойнее профессору, взглянув на его растерянное выражение.       — Проблемы с чувством юмора тут только у тебя, умник, — Мидей скрестил руки на груди и демонстративно отвернулся. — Так уж и быть, я вас оставлю и не буду вам мешать.       — Иди ты!..       Фаенон готов был накинуться на него, чувствуя, как от неясного стыда горят щёки и отчаянно потеют ладони, но профессор, мёртвой хваткой до боли вцепившись ему в плечо, тут же осадил его, и тихо сказал:       — Успокойтесь оба.       Они в самом деле оба тут же умолкли, угрюмо уставившись на него. Мидей ещё больше задрал голову, демонстрируя всё своё раздражение, но больше не стал бросаться едкими колкими замечаниями, хоть и явно заметил, что профессор был пьян. Должно быть, он просто не хотел сталкиваться с его гневом после, не хотел каких-то последствий и неприятностей, и просто не хотел вмешиваться в то, что его явно не касалось. Потому, когда весь пыл угас, он улёгся обратно на своё место, отвернувшись к стене, и молча продолжил заниматься тем же, чем занимался прежде, не обращая больше никакого внимания на Фаенона и его гостя, словно их вообще не существовало.       Когда он окончательно умолк, Фаенон неловко посмотрел на своего учителя и предложил:       — Профессор, вы… можете лечь здесь, а я… я посплю на стуле, меня это совсем не затруднит, правда!       Он услышал тихий смешок Мидея и вздохнул, понимая, как глупо он себя ведёт. Он и сам не понимал, почему испытывает такую сильную неловкость в этой ситуации, ему казалось, что все вокруг видят это, и оттого его тревога и напряжение только усиливались, ничуть при этом не умаляя его желания помочь Анаксагору справиться с этой ситуацией. Тот заговорил, и всё внутри него сжалось в нетерпеливом ожидании приговора, но голос профессора прозвучал мягко, хоть и слишком отстранённо:       — Что ж, если тебе так хочется, пусть так и будет.       Облегчение настигло Фаенона на пике напряжения, и он выдохнул, наблюдая за тем, как профессор, скинув мантию и обувь, расположился на его кровати. Он уступил ему, переместившись на стул, и молча наблюдал за тем, как Анаксагор, кое-как устроившись, стремительно проваливается в сон. Это зрелище почему-то отозвалось у него ощущением разливающегося внутри лёгкого ласкового тепла, которое он никак не мог себе объяснить, кроме как радостью оттого, что ему, хотя бы на долю мгновения, стало легче.