Где эхо знает все секреты

Когда их губы соприкоснулись, мир вокруг Оминиса перестал существовать. Был только тепло её губ, её дыхание, смешивающееся с его, её руки, осторожно коснувшиеся его плеч. Все это время сомнений, ревности и страха растаяли в одно мгновение. Он углубил поцелуй, его руки наконец позволили себе скользнуть в её волосы. Ханна тихо вздохнула ему в губы, прижимаясь ближе, и этот звук едва не свёл его с ума. — Ханна, — прошептал он между поцелуями, её имя звучало как молитва. — Моя Ханна. Слово "моя" вырвалось само собой, но он не жалел о нём. Она была здесь, с ним, и это было всё, что имело значение. — Я так долго ждал, — шептал он, целуя её щёки, веки, лоб. — Так долго хотел этого. Каждый день, каждую ночь... ты не представляешь, как я мучился. Ханна откинула голову назад, позволяя ему целовать её шею, и тихо застонала. — Оминис... — Я думал, что схожу с ума, — продолжал он, его губы двигались по её коже. — Думал, что ты никогда... что я не достоин... — Нет, — прервала она, прижимая его лицо к своему. — Не говори так. Не смей так говорить. Она поцеловала его снова, отчаянно, словно пытаясь передать через прикосновение всё то, что не могла выразить словами. Оминис ответил с той же страстью, прижимая её к себе так крепко, словно боялся, что она исчезнет. Но когда потребность в воздухе стала критической, они оторвались друг от друга, тяжело дыша. Оминис прижался лбом к её лбу, его руки всё ещё держали её лицо. — Я не могу поверить, что это происходит, — прошептал он. — Что ты здесь. Что ты... что ты выбрала меня. — Конечно, — тихо сказала Ханна, смотря в его невидящие глаза — Это ведь ты… Он взял её руки в свои, поднёс к губам и начал целовать её пальцы один за другим, нежно, почти благоговейно. — Эти руки, — шептал он против её кожи. — Которые так умело колдуют, которые так бережно касаются всего вокруг. Я представлял, каково это — чувствовать их на себе. Ханна почувствовала, как колени подгибаются от его слов, от нежности его прикосновений. — Оминис, я... — Я ревновал, — признался он, целуя её ладонь. — Мерлин, как я ревновал. К Себастиану, к каждому, кто заставлял тебя смеяться, к каждому, на кого ты могла подумать... — Не было никого, — перебила его Ханна. — Никого, кроме тебя. Он замер, и в его выражении лица была такая уязвимость, что у неё перехватило дыхание. — Правда? — Правда, — твёрдо сказала она. — Только ты. Всегда только ты. Что-то сломалось в его самоконтроле. Он притянул её к себе, целуя с отчаянием человека, который чуть не потерял всё самое дорогое. — Не уходи от меня больше, — шептал он между поцелуями. — Пожалуйста, не уходи, не избегай меня. Я не выдержу этого снова. — Не уйду, — пообещала она. — Никуда не уйду. — Обещай мне, — его голос стал почти умоляющим. — Обещай, что ты останешься. Что больше не будешь убегать от меня. — Обещаю. — она нежно провела тыльной частью ладони по его лицу, любуясь им. — Прости, — начала она виновато. — Прости, что сделала тебе больно. Я просто… была напугана тем, какие чувства ты во мне вызываешь. Тем, как я люблю тебя. Слово "люблю" повисло между ними, и они оба замерли. — Ты... любишь? — переспросил он едва слышно. — Люблю, — подтвердила Ханна, её щёки горели, но голос был твёрдым. — Давно уже люблю. Но последние недели я думала, что схожу с ума от этого чувства. Не понимала, что со мной происходит, почему я не могу думать ни о чём, кроме тебя. — Ханна... — Прости меня, — повторила она, положив руку на его лицо. — За то, что избегала тебя, за то, что причинила боль. Я... мне... мне было так стыдно за свои мысли, за то, что чувствовала. Я думала, что я плохая, что со мной что-то не так... — Нет, — твёрдо сказал он, беря её лицо в ладони. — С тобой всё прекрасно. Ты прекрасна. И то, что ты чувствуешь... это не стыдно. Это самое прекрасное, что случалось со мной в жизни. Он поцеловал её снова, мягко, нежно, вкладывая в этот поцелуй всю свою любовь. — Я тоже люблю тебя, — прошептал он против её губ. — И поэтому я не сдержался, я сорвался, я повысил голос на тебя, выпалил всё, что у меня на сердце. Это не оправдывает меня, я понимаю. Прости меня… Он взял её руку и поднёс к губам, но на этот раз поцеловал не пальцы, а запястье, там, где билась жилка. Лёгкий, почти неощутимый поцелуй, но в нём было столько нежности, что у Ханны перехватило дыхание. — Всё хорошо, — она проговорила полушёпотом, успокаивая. — Это ведь привело нас туда, где мы сейчас. — Останься со мной, — прошептал он, и эти слова прозвучали как самая искренняя мольба. — Останусь, — подтвердила она, и улыбка, осветившая его лицо, заставила её сердце замереть. Постепенно их дыхание выровнялось, и эмоциональный накал начал спадать. Они пересели в мягкие кресла у камина, близко друг к другу. Оминис держал её руку в своей, время от времени поглаживая большим пальцем её костяшки. Ханна смотрела на их переплетённые пальцы и чувствовала, как реальность медленно возвращается. Они только что... целовались. Признались друг другу в любви. И теперь всё изменилось навсегда. — Итак, — сказал Оминис после долгого молчания, и в его голосе была лёгкая неуверенность. — Твой сон. Ханна почувствовала, как щёки снова начинают гореть. — Да? — Должен сказать, — продолжил он с осторожной улыбкой, — это был очень... пророческий сон. И весьма приятный, судя по результату. Она фыркнула, прикрывая свободной рукой лицо. — Мне так стыдно. Я не могу поверить, что рассказала тебе об этом, что сделала это, — её уши горели от смущения, когда она вспомнила продолжение сна, о котором она умолчала. — А я не могу поверить, что тебе это снилось, — сказал он мягко. — Хотя должен признаться... мне тоже снилось кое-что подобное. Не раз. — Правда? — она выглянула из-за ладони. — Правда, — подтвердил он, и румянец на его щеках был едва заметен в свете камина. — Так что, полагаю, мы оба были... весьма неприличными в своих мечтах. Они рассмеялись, и смех разрядил остатки напряжения. Но потом тишина вернулась, и с ней — осознание того, что теперь им нужно решить, что делать дальше. — Оминис, — начала Ханна осторожно. — Что теперь? То есть... что мы делаем завтра? На занятиях, снаружи? Его улыбка слегка померкла. — Я думал об этом, — сказал он медленно. — И... боюсь, что мы должны быть осторожными. — Осторожными? — Сплетни в Хогвартсе разлетаются быстрее, чем золотой снитч, — объяснил он. — Если кто-то узнает о нас... это может дойти до неправильных ушей. Ханна нахмурилась. — Ты имеешь в виду твою семью? Оминис кивнул, его лицо потемнело. — Моя семья очень... своеобразно относится к выбору спутников жизни. Они считают, что Гонты должны связывать себя только с определёнными чистокровными семьями. И если они узнают о тебе… — Они что, попытаются нас разлучить? — спросила Ханна, и в её голосе прозвучал вызов. — Хуже, — сказал он тихо. — Они могут навредить тебе. Моя семья не останавливается ни перед чем, когда дело касается сохранения "чистоты крови" и семейной репутации. Ханна почувствовала, как по спине пробежал холод, но потом нахмурилась, обдумывая ситуацию. — И не только твоя семья, — сказала она медленно. — Сплетни в школе... обычно, когда такое случается, девочкам достаётся больше всего. Меня будут обсуждать, судить, говорить всякое… — Ханна… — Нет, это правда, — она покачала головой. — Я и так уже привлекаю внимание как "новенькая", которая поступила на пятом курсе. Плюс все эти слухи о том, что произошло в прошлом году — с профессором Фигом, с... со всем остальным. А теперь ещё романтические сплетни, особенно с кем-то из такой семьи, как твоя… Оминис сжал её руку. — Я не дам им причинить тебе вред, — сказал он твёрдо. — Никогда. Но ты права. Лучше, если никто не будет знать о наших отношениях. По крайней мере, пока. — Значит, мы должны быть осторожными, — сказала Ханна, и это прозвучало как констатация факта, а не вопрос. — В публичных местах остаёмся друзьями. — В публичных местах мы остаёмся друзьями, — повторил он за ней, поднося её руку к губам и мягко поцеловав. — Но здесь, в такие моменты, когда мы наедине… — То что? — спросила она смущенно, но игриво. — Здесь мы можем быть собой, — прошептал он, держа её руку у губ. — Это не навсегда, Ханна. Просто пока я не найду способ... пока не решу проблему с семьёй. Ханна молчала, обдумывая его слова. Часть её понимала необходимость осторожности, но другая часть чувствовала несправедливость из-за необходимости скрывать то, что было таким прекрасным. — Ещё же директор Блэк. — вспомнила она. — Ты говорил, что он друг твоего отца. Если он заметит, что между нами что-то есть… — Да, — Оминис нахмурился. — Директор действительно может стать проблемой. Он регулярно переписывается с отцом о... семейных делах. И он из тех, кто внимательно следит за учениками из влиятельных семей. — Тогда нам придётся быть ещё осторожнее, — сказал он. — Директор наблюдателен, но пока мы ведём себя как обычно... Мы ведь и раньше проводили время вместе, как друзья. Главное — не давать ему повода для подозрений. — Понятно, — Ханна задумчиво покусала губу. — Тогда встречаться мы будем тут? — Ну, — он задумался, — здесь вроде бы безопасно. Никто не может попасть в Выручай-комнату, если не знает о её существовании и не нуждается в ней по-настоящему — что всё ещё риск. И есть ещё Андеркрофт — туда тоже никто не заходит, кроме... — он замолчал на мгновение, — кроме меня теперь. Ханна кивнула, но в её глазах промелькнуло что-то похожее на грусть. — Будет странно, — призналась она. — Сидеть на занятиях недалеко от тебя и делать вид, что ничего не изменилось. — Для меня тоже, — согласился он, сжав её руку. — Но мы справимся. Главное помнить, зачем мы это делаем. Оминис прижал её ладонь к щеке. — Я просто... я так рад, что ты здесь, — сказал он, наслаждаясь теплом её ладони. — Что ты со мной. — И я, — прошептала она, чувствуя тепло его кожи под своими пальцами. Они помолчали, каждый обдумывая то, как изменится их жизнь. Тайные встречи, осторожность, постоянная необходимость контролировать каждый взгляд, каждое слово. Это будет сложно. Но когда Ханна посмотрела на Оминиса — на его мягкие черты в свете камина, на то, как бережно он держал её руку, — она поняла, что готова на эти сложности.