Две недели в степи

Дворцовый сад медленно погружался в вечерний пурпур, и лишь редкие лучи заходящего солнца касались гладкой поверхности пруда, где покачивались молодые нерасцветшие лотосы. Император, расслабленно спустив длинные рукава легких желтых одежд в траву, отдыхал в тенистом павильоне, недвижимый и задумчивый, изредка скучающе любуясь играми наложниц — некоторые ловили в прудиках лягушек, другие отстраненно грели на солнце блестящие, покрытые испариной лбы и дули в крохотные флейты, третьи сплетничали за вином, расположившись на футоне под цветущим деревом личи, иногда кому-то из отдыхающих дев стукали по макушке опадающие перезрелые плоды, заставляя их подскакивать и шумно возмущаться. Все девушки мигом оглянулись на скрип отворенных в сад дверей — прибыл лекарь Байчжу. Взгляды наложниц крепко зацепились за него и атмосфера сада заметно поменялась, загустела. Провожая лекаря взглядом, наложницы красноречиво вытащили веера и, помахивая ими у самого лица, прикрывали свои проступающие мысли, устремляя взгляд в его спину. За пару лет из их лучшего, внимательнейшего и почтеннейшего доктора Байчжу сделался самой подозрительной личностью, рядом с которой близкие женщины императора держали себя как с прислугой. Даже несмотря на последствия, которые мог обрушить на них евнух при гареме, заботящийся о половом здоровье императора и руководящий порядком ночных посещений его покоев. Любая из них из любимицы императора могла по воле евнуха обратиться в одну из тех несчастных, скучающих и тоскующих женщин, содержащихся в гареме на особый случай. Но случай этот был, скорее, не особый, а всякий. И не было ничего хуже для наложницы и достатка ее семьи, чем если она окажется той, которая "на всякий случай". Тем не менее, страшных последствий высокомерия наложниц не следовало — нрав лекаря был ласков и снисходителен, с их здоровьем он обращался также бережно, как прежде, когда они почти почитали его за добрую старшую сестру — как это часто бывает с евнухами, — и даже тянули в свои сексуальные игры. Теперь такого, конечно, не происходило, Байчжу исполнял свой долг, никак не давая понять, что думает и чувствует по поводу мыслей и высказываний своих подопечных, так давно, но резко изменившихся после.. всего. Лекарь в почтении поклонился императору, без лишней робкости вытянулся, являя примерную осанку, и позволил себе внимательным критичным взглядом осмотреть императора — утомлен, разбит очередной бессонной неспокойной ночью, хотя казалось бы на сотни ли ни дымка, ни огонька, донесения сулят благополучие ближайших дней. Вероятно, из принципа игнорирует рекомендованный настой или смущается пить в посещения дев. Которыми, впрочем, развлекается все реже. Байчжу, уже решив для императора, что сегодняшний запланированный визит гибкой танцовщицы Чу отменяется, терпеливо проговорил: — Ваше Величество снова не спали. Позвольте поинтересоваться, вы снова пропустили приём настоя? В нём женьшень и лигустикум — оба действуют мягко, без давления на сердце, — Байчжу наблюдал, как император медленно наполняет вином пару чарок и, кажется, совершенно игнорирует его. Помолчав, Байчжу напомнил, — генерал-губернатор Хо Чжан принимает это лекарство. Если предписание лекаря весит мало, то отзыв генерал-губернатора вашему величеству, вероятно, будет ближе, я могу написать ему письмо и вручить ответ в руки вам лично. Император мягко улыбнулся, подтирая большим пальцем каплю вина, выкатившуюся за край чашки, но не достигшую поверхности столика. — Ах, этот настой... — вздохнул император, будто припомнив, прикрывая глаза и прикладывая большой палец к губам. — Вкус у него так привязчив, что после него самой пряной чаркой губам не соблазниться. Терпкий, горький и перебивающий любой другой вкус. Неужели и генерал-губернатор Хо Чжан пристрастился к нему? Байчжу только вздохнул. Если Его Величество желали кокетничать, они имели на это право, но укрыться за кокетством от врачебных предписаний не удастся. — Позволю себе наблюдение: ваша память по-прежнему избирательна, Ваше Величество. Вы помните вкус, но забываете пить. Император, кажется, даже немного расстроился, что лекарь не смущен. Байчжу усмехнулся легкой досаде императора и поправил очки, под дужками уже запотела кожа — настолько знойный стоял день. — Присядьте со мной, лекарь Бо Байчжу, отдохните, выпейте вина, смочите губы сладостью. Полагаю, общение с генерал-губернатором могло вас огорчить, а проделанный обратно путь утомить. Вы напряжены. — Благодарю вас, — нехотя согласился Байчжу, отмечая лукавый настрой императора, и присел в плетеное кресло, стоящее подле него. Веера разгневанных наложниц, кажется, резко принялись намахивать такие ветряные порывы, что даже тугая прическа Байчжу, собранная из длинного и толстого волоса, покачнулась. — Вы даже, кажется, немного загорели, — мягко заметил император, пригубив вина из чарки. И продолжил подмечать, что успело за две недели измениться в этом лекаре. — В степи это неизбежно, Ваше Величество, — немного пожал плечами Байчжу, коротко улыбнувшись. Даже как будто виновато. Все-таки, бледность лица во дворце считалась значительно привлекательней степного загара. — Чего еще невозможно избежать в степи в компании генерал-губернатора? — спросил император, не поднимая глаз. Байчжу понял намерение императора и не поддался приглашению в игру. — Хо Чжан сам поручился за защиту этого хрупкого лекаря Бо и даже не позволял выйти из полога во время стоянки, настолько пекся о безопасности своего спутника. Склонен полагать, что это правда, раз палящее степное солнце только скромно подрумянило лицо лекаря. Сколько всего невозможно избежать в степи круглые сутки находящимся в пологе мужчинам — страшно даже представить. — Ваше Величество?.. — Ничего предосудительного, лишь размышляю о том, сколько отвара пришлось выпить генерал-губернатору, закусывая полынью, чтобы лоб лекаря Бо Байчжу разгладился от злой морщины. Император двумя пальцами подвинул чарку, полную темного вина, ближе к Байчжу. Лекарь не планировал распивать, организм его был чуток даже к капле алкоголя, он безобразно пьянел даже от аромата вина или от вида чужого похмелья. — Если бы вы приносили настой по вечерам, я, быть может, пил бы его исправней, — начал Чжунли. Его усталость, будто сняло рукой, золотой взгляд вспыхнул новой искрой удовольствия. Дразнить лекаря было одним из немногих занятий, одновременно смягчающих императорский нрав и разжигающих его интерес. — Место лекаря возле больного. Я болен, лекарь Бо Байчжу. И счастлив видеть вас, наконец, на своем месте. Байчжу уже ничему не смущался. Император тем более. — Боюсь, что ваш распорядок уже перегружен, — прохладно, беззлобно ответил Байчжу. — Вам следует побольше отдыхать и вернуть в привычку короткий дневной сон. Чжунли устроил подбородок на тыльной стороне ладони, довольно прикрыв глаза, почуяв в воздухе пряный аромат лекарских снадобий и сладкого масляного парфюма. — Доктор, как всегда, строг со мной. Даже витающие в воздухе ароматы молодой весны и беспечное пение птиц не трогает его сердца... — Прошу прощения, ваше величество, что порчу ваш пейзаж своей строгостью, но здоровье требует порядка. Поэзия к нему не имеет отношения. Чжунли обвёл взглядом наложниц, все они с новым вниманием глядели в сторону императорского павильона, молча, пряча за веерами у кого на что хватало сердца и ума: кто ревность, кто любопытство, а кто зеленел от злости и прятал даже взгляд. Вряд ли они слышали хоть что-то и теперь наверняка многие жалели, что не подсели к императорскому месту как можно ближе. — Поэзия, — император вновь вернул свой взгляд Байчжу, — это то, чего моему неспокойному уму сейчас особенно не хватает. А вы всё подсовываете мне корень лигустикума и пыль из аптеки. — Ваша осанка ссутулится, виски пустят седину, а губы потеряют цвет. Игнорирование предписаний врача не сулит долголетия, Ваше Величество, — четко проговорил Байчжу. Император прищурился. На его губах снова появилась лёгкая улыбка, та, которую никто не осмеливался обсуждать — кроме, разве что, наложниц, что сидели в отдалённых павильонах и перешёптывались: «снова кокетничает с ним», «он смеётся с ним... как будто с супругой, какой вздор!». Те, кто были ближе, замерли — только беспокойно вздымалась их грудь, полная самых досадливых впечатлений. — Подскажите мне, как ученый и глубоко образованный человек, с каких пор придворный лекарь обращается к императору, словно наставник? Байчжу отвёл взгляд, несмотря на то, что знал, что император так шутит. Он никогда не позволял себе лишнего, в каждом его помысле, движении и слове были внимательность и осторожность, граничащие с заботой. — Где лекарская снисходительность и участливое тепло? — мягко улыбнулся император, внимательно глядя на тщательно игнорируемую Байчжу чарку с вином и, будто почувствовав, как лекарь следит за тем, куда он смотрит, посмотрел уже на самого лекаря, острым и веселым взглядом. Руки Байчжу сами потянулись поправить круглый ворот бархатных одежд у правой ключицы. — Снисходительность — не излечивает бессонницу, ваше величество, — терпеливо произнес Байчжу, бессмысленно приглаживая ворот. — А что касается тепла, то я прослежу, чтобы в ваши покои настой был доставлен горячим. — Я вас понял, лекарь Бо Байчжу, обещаю вам, что не нарушу вашего предписания этим вечером, но потребую с вас личного напоминания. Чжунли наклонился поближе к Байчжу, заставив его крупно опасливо вздрогнуть, в мгновение растерять былое самообладание, раскраснеться и порадоваться, что наложницы наблюдают лишь за его спиной. Император же немного небрежным, ленивым, но умелым движением распахнул ворот одежд Байчжу вовсе. Подушечка пальцев на прощание огладила впадинку между ключиц. И все это произошло так быстро, что Байчжу даже не успел вздохнуть. — Все-таки, тепло лекарской руки мне не повредит, как бы ни был горяч настой. Болезнь генерал-губернатора Хо Чжана отступила — надеюсь, его лечение прошло для него бесследно. Также, как надеюсь и на то, что настой, принесенный вами, будет действительно горячим. Выпейте чарку. Я распоряжусь, беспокоить вас этой ночью не станут. Байчжу, почувствовав, что ему в мгновенье подурнело и к щекам подступил жар — он понял, что кожа пошла красными пятнами, опрокинул чарку с остужающе прохладным вином — хуже быть уже и не могло, Байчжу не требовалось вина для потери ясности ума, легкий намек, интересный жест или прозрачное интригующее обещание и вот уже легкий оттенок возбуждения начинает накалять тело, обещать те муки, которые ощущает человек, испытывающий неутолимую жажду, — и быстрым шагом удалился за павильон, минуя пристальные взгляды наложниц и императора.

* * *

Ночь во дворце стояла и в самом деле тихая. В лунном свете мозаика на полу в коридоре, ведущем к покоям императора, казалась влажной, будто дождь недавно коснулся камня. За ширмами скользили тени от лампад. Байчжу знал: император не спит. Дверь оставалась приоткрытой — нарочно ли, по забывчивости ли, Байчжу не стал размышлять. В руках он держал тонкий фарфоровый сосуд, обёрнутый тканью. Из-под крышки струился едва уловимый аромат — горький, пряный, терпкий. Император Чжунли сидел у низкого стола, согнув колени и опершись подбородком на локоть. Темные волосы распущены по плечам, распахнутые одежды открывали крепкое тело, взгляд — сосредоточен на карте, расписанной генерал-губернатором. Можно было по этому сюжету готовить порочную гравюру. Байчжу, смущенно семеня в эти покои, планировал со всем почтением журить Чжунли за то, как он раздражает наложниц их встречами, но не нужно было быть проницательным, чтобы понять, спор — последнее, что сейчас нужно императору, хмуро разглядывающим успехи Хо Чжана. — Мой лекарь прибыл, — улыбнувшись, но не поворачивая головы, произнес император. — У настоя громкий запах, — согласился Байчжу, убежденный в бесшумности своей походки. Император фыркнул и поднял взгляд на своего милого лекаря, не особо понимающего, что смешного он произнес. — Я и забыл о настое, — признался Чжунли, осматривая Байчжу, плотно и целомудренно завернутого в светлые одежды, почти светящиеся в комнате, освещавшейся только тусклым светом настольной лампадки. — Прошу вас, отдохните, не отягощайте ум к вечеру настолько, что забываете предписание врача... — Байчжу, ну какой же ты серьезный, — тихо усмехнулся император, заставляя лекаря смущенно прикрыть за собой дверь. Похоже, императору стало неловко от того, насколько всерьез собеседник воспринимает их разговор, и он потупил взгляд, решив, что на первое время достаточно с Байчжу его плотоядных взглядов. — В моих покоях стоит аромат трав и напоминает он мне не о настое. И думаю я не о настое, а о том, кто принес этот запах с собой. И отягощен мой ум совсем не картами сейчас. — И чем же отягощен мой ум? — рассеянно спросил Байчжу, чувствовавший, что уже довольно долго был вовлечен в разговор, далекий от целомудренного общения владыки и его лекаря. Император имел на него волнующие планы. — То есть.. в-ваш, ваш ум. Чем же отягощен ваш ум? Чжунли был настолько доволен, что, казалось, золотые императорские глаза с секунды на секунду начнут сиять. — Чем бы он ни был отягощен, я в этом, похоже, не одинок, — кивнул Чжунли сам себе, сворачивая карту. И скупо указал на постель с самым непроницаемым взглядом, обращенным к Байчжу — в нём было то особое выражение, от которого даже искушённые теряли равновесие: не жар, не приказ, не обещание ласки, но всё сразу. — Ваше Величество. Настой. — с выразительной строгостью, трогательно контрастировавшей с румянцем на шее и скулах, напомнил Байчжу, наклоняясь и ставя на стол пока горячий фарфоровый сосуд, с которого соскользнула придерживаемая Байчжу ткань. — Даже сосуд охотнее раздевается под императорским взглядом, — беззлобно произнес император, послушно принимая лекарство. — Я ведь не наложник, Ваше Величество, — ласково, даже с робкостью напомнил Байчжу и уже собирался присесть на постель, сделал шаг в ее сторону, но полы одежд вдруг натянулись. Байчжу неловко обернулся, рассердившись, что из-за похотливой рассеянности не смотрит, за что цепляется подол, но, оказалось, император крепко удерживает ткань в руке. — Знал бы ты, как ревную я тебя к твоему ремеслу и амбициям, — взгляд императора, обращенный куда-то вглубь комнаты, посерьезнел. Казалось, он не хотел говорить этого и просто не смог удержать своих слов. Байчжу замечал порою, какой резкой может быть эта перемена. И уже давно знал — император многие переживания, способные обернуться угрозой, выражает меланхолией и шуткой. Если император шутит — это не означает его хорошего настроения и нужно трижды подумать, прежде чем смеяться. — Они руководят твоим положением и с моей стороны было бы жестоко и бездуховно этому мешать. Если Небо даровало тебе мудрость и нежные умелые руки, кто я, чтобы лишать тебя предназначения?.. — Байчжу заметил, сколько недоверия у императора появилось к самому себе, когда он озвучил этот вопрос. Тот прикрыл глаза, как будто в усталости от самого себя. Байчжу же аккуратно потянул за ткань своих одежд, чтобы император вспомнил, как близок он к грубости, о которой может пожалеть. В ответ на это император взглянул на Байчжу исподлобья, прищурившись и медленно, со слышимой, но неочевидной эмоцией проговорил: — Но когда я пью вино,.. я печалюсь. И думаю — где. моя любимая наложница. И почему. я позволяю ей то, что позволяю. И не нахожу ответа, — голос Чжунли стал еще строже, по-жуткому тих. — Перечьте мне осторожней, лекарь Бо Байчжу. Пар от настоя всё ещё вился в воздухе, изгибаясь — тонкой, почти невидимой лентой, точно повторяя дыхание того, кто, нервно перебирая большие пальцы рук, сложенных в замок, думал о произнесенном откровении императора. Вся природа чувств его не была для Байчжу тайной, он знал свое особенное место — как в душе Чжунли, так и во дворце, и никогда не злоупотреблял этим, в отличии от тех, кто периодически попадал императору в милость. Держась подальше от евнушеских клик, он верно служил своему делу и Его Величеству. В угрозах не было нужды. Странным образом некоторые реплики императора вызывали в нем как холодный трепет, напоминающий о том, сколь мало значит в дворцовых интригах искренняя посвященность процветанию правления императора, так и жар, завязывающийся в мучительную петельку под рыхленьким, по-женственному выступившим низом живота. — Ваше Величество, ваше слово для меня закон, так было, так есть и так будет, и выше вас только Небо, уверяю вас, — с чуткой, нежной интонацией объяснил Байчжу, немного наклонившись к императору. — Наложницы думают, что вы не любите их, потому как я опутал вас черной евнушеской магией. Боюсь, единственный, кто в курсе, что я лекарь — я сам, Ваше величество... Чжунли нервно отпустил мягкую ткань, позволив Байчжу скрыться от его взгляда и все-таки присесть на постель позади. Должно быть, Байчжу все еще чувствовал напряжение в ногах и бедрах — сколько времени он за эти несколько недель провел верхом, с непривычки у него, наверняка, все разболелось. И седло натерло нежные местечки... — Я тебя расстроил. — заметил император. И сделался задумчив и застенчив, как это с ним бывало. — Я это знаю. Не огорчайся, мое сливовое деревце, этому порочному императору вскружила голову разлука и отсутствие твоего внимания. А-Чжу, я и сам думаю, что стал жертвой твоей магии. Байчжу видел, что император хотел сказать что-то совсем другое. — Теперь и вы на их стороне, — пошутил Байчжу, решив не вытягивать из него откровений. Император не видел собеседника, но слышал, что он улыбается своей кроткой улыбкой зрелого и сильного человека. В коем кротость всегда была такой же редкой добродетелью, как и искренняя вера во что-либо, кроме самого себя. И звуки этого голоса, подобно еловому гуциню в руках ласкового мудрого музыканта, располагали к ответной мягкости и нежности. — Злобный евнух Бо Байчжу вскружил императору голову разлукой... Император помолчал. Байчжу видел, как несколько раз приподнялись его плечи — Чжунли все еще решался что-то выговорить. — Я не в том возрасте, чтобы надолго расставаться с тем, что мне дорого, А-Чжу... — наконец, мягко и тихо произнес император. Его крепкие большие руки сжали полы императорских одежд так, что побелели костяшки. И он снова помолчал. И стало так тихо, что Байчжу услышал, как трещит в лампадке фитилек. — Ей я тоже ничего не воспрещал. И все, что после нее осталось, расписанный вручную календарь... Руки Байчжу сами собой, подобно императорским, крепко стиснули атласное одеяло, покрывавшее постель. Милая Гуйчжун... Еще девочкой поседевшая, бесплодная и, несмотря на прекрасную девичью полноту, хилая голубка, способная любить — искренне и без предрассудков. Чжунли нашел в ней одно, Байчжу совершенно другое, но любовь была одинакова. И, подобно естественному, природному пруду, глубока и непредсказуема настолько, что погрузившись в нее с головой император Чжунли и евнух Байчжу как-то вслепую столкнулись носами и уже не смогли расстаться. — Даты давно не совпадают. Тебя не станет — мне останется только слабоумно считать по нему вёсны, в которые ее не стало, — строго и тихо произнес Чжунли. — Я не оставлю вас, — сразу же отозвался Байчжу. Коря себя за бессовестную мысль о том, что император стал сентиментален, раз подумал о его кончине, отпустив однажды в небольшую поездку. — Продолжительность жизни евнухов велика, Ваше Величество. — Если только они не желают бороздить степи, кишащие ойратами, на пару с генерал-губернатором... — сердито проскрипел Чжунли. Байчжу не посмел спорить, понимая, что дело вовсе не в ревности. Не смел даже дышать, осознав, что император и в самом деле о многом успел подумать, многое себе вообразить. И его связь с Хо Чжанем была бы самой безобидной из всех картинок разыгравшегося воображения императора. — Чего же ты там с ним забыл, Бо Байчжу!, — произнес император с такой проникновенной и красноречивой горечью, что Байчжу не выдержал и сразу же, опустившись на пол и преодолев расстояние между спиной императора и постелью, обнял Чжунли со спины, крепко стискивая ему грудь руками поперек и склоняя голову на его плечо. Император мог сколь угодно заигрывать и подменять внутренние переживания кокетливыми замечаниями и угрозами, но в глубине души он так боялся, что его великодушие, дающееся ему с чудовищным скрипящим усердием, окажется всего лишь глупостью, из-за которой гибнут те, кто более всего ему близок. Байчжу и самому стало горько и совестно, — как бы чувствовал себя император, заставивший себя, вопреки своему комфорту и статусу, проявить доверие и благосклонность авантюрам и мечтам своего любимого человека лишь для того, чтобы тот загнал себя в могилу. Как бы чувствовал себя император, если бы сделал это дважды. Байчжу крепче прижал к себе Чжунли. Ему понравилось путешествовать в степи, самостоятельно собирать травы, высушивать их на солнце и отношение солдат к нему было даже более уважительным и человеческим, чем у многих наложниц, которые встретили его сегодняшним днем с сальными улыбочками и комментариями о том, что он очаровательно, как обезьянка, загорел — явно намекая, что теперь конкуренция точно будет за ними. И пусть конкуренция и козни наложниц никогда его не задевали всерьез, но даже самого терпеливого человека расстроит этот слегка позабытый на пару дней контраст. — Ваше Величество, я никогда не покину без вас дворца, — доверительно прошептал Байчжу, сразу же решив отвлечь Чжунли. Тот всегда глубоко хандрил, если позволял себе припомнить Гуйчжун — не ел, не спал. И страшно наказывал наложниц, амбициозно решивших развеять его скуку. — Давайте отправимся в степь в следующий раз вместе? Байчжу медленно отпустил тело императора и уложил руки ему на плечи, проникая под воротник одежд и принимаясь некрепко массировать мышцы у шеи. — Вы бережете свой ум и сердце от печальных для меня крайностей и я так благодарен вам за это, что предложу множество альтернатив и панацей от вашей и моей тоски... Руки Чжунли медленно расслаблялись. — Благодарю вас, мой господин. Я всегда подле вас. Всегда рядом, — нараспев убеждал его Байчжу. — Как бы красиво ты смотрелся подле меня в красном женском наряде с вуалью и цепочкой на ножке... — Байчжу слышал, сколько усердия стоило Чжунли преодолеть воспоминания и скорбные чувства. С новой усталостью он проворчал, — прикажу достать для тебя наряд ойратской постельной рабыни и сжечь остальные твои одежды. И посмотрю, как тебе понравится так существовать, лекарь Бо Байчжу. — Если для вашего здоровья впечатления будут столь же эффективны, сколь ежедневный, — настойчиво выделил Байчжу, — прием лекарств, предписание врача получит устную сноску о важности впечатлений, поэзии и остальном, что господин сочтет нужным... — И важности красного наряда, — важно вскинув палец со всей строгостью добавил император. — И красного наряда. Да, — мягко прошептал Байчжу, целуя императору ухо, потерся носом о шею, чувствуя приятный приторный запах недавно омытого розовым маслом мужского тела, успевшего разволноваться до испарины. Император восхищался ароматом своего лекаря и нередко старался подражать ему в уходе за собой перед сумеречным общением. — Как бы было чудно, — тихо улыбнулся император. — Очень чудно. — Как и любая задумка императора, — покорно согласился Байчжу. Он бы сейчас со всем согласился. — Я бы не спускал тебя с колен, потеряв достоинство и способность мыслить о приличиях... В покои постучали — служанки принесли кувшин с вином и чарки. Одна чуть не запнулась о край футона и Байчжу понял ее растерянность. Чжунли, похоже, рассердило ее ойканье, и Байчжу, заметив, что Чжунли собирается озвучить свои мысли по поводу ловкости служанки, незаметно помял его за поясницу. Чжунли, приосанившись и подарив Байчжу многообещающий томный взгляд, и сам не заметил, как служанки покинули его покои. — Неужели для того, чтобы лекарь признал себя наложницей и приласкал своего императора ему нужно пообещать красный наряд? Так ли далек он от наложницы, — игриво сказал Чжунли, оборачиваясь всем телом и подталкивая Байчжу улечься на футон спиной. — Полагаю, Ваше Величество, вам лучше кого-либо известно, что делать, чтобы лекарь сам озадачился, не наложница ли он, — Байчжу очаровательно увел взгляд, стягивая с переносицы очки. — Я думал, тебя расстраивают мои шутки, баобэй, — проурчал Чжунли, возвышаясь над заново краснеющим и присмиревшим Байчжу. — Иногда масштаб зависти наложниц позволяет мне задуматься о своем месте и впечатлениях от нашего общения... — Чжунли с упоением наблюдал и томное придыхание, появившееся в певучем голосе лекаря, и как пухлые губы мокнут от волнующегося и заплетающегося языка, и как от болезненного наслаждения у несчастного возбужденного евнуха слезятся глаза. — И тогда я отпускаю обиды, Ваше величество. Но не отпущу обиду, если вы решите отдыхать с этим лекарем на этом твердом футоне. Небо свидетель, после двадцати лет все имеет свою цену... — Выпей три чарки вина и я подумаю, наложница Байчжу. Однажды, пропуская наедине с императором по трубочке опиума, Байчжу раскрыл природу своих впечатлений во время отдыха на императорском ложе. Чжунли было очевидно, что восприятие евнуха отличается от женского, ведь он знал, что какой бы темпераментной женщина ни была — так остервенело она в постели с императором себя не поведет. И по-мужски император замечал, что диапазон ощущений у Байчжу... расширенный. Байчжу был не просто отзывчив — он терял контроль над собой. "Быть евнухом означает находиться в постоянном возбуждении, всюду замечать сладострастие, носить в мыслях разврат и не быть способным выразить свои чувства. Тело ждет, жаждет воссоединения и опустошения отсутствующего Инь наня, но как же опустошить то, чего нет? Осознание своей неспособности одних приводит к ярости и властолюбию, других к сумасшествию и стремлению вернуть утраченное любой ценой. Возбуждение ищет выход, жены евнухов, которые пытаются найти покой в супружестве, жалуются, что не чувствуют тел и не видят на себе здорового участка кожи, который бы не сжал им супруг до синяков, после брачных игр на ложе, — настолько мучительно удовольствие, которое испытывает человек, лишенный возможности освободиться. Что же касается меня..." Император мягко надавил на шовчик под анусом, и Байчжу отзывчиво вздрогнул, сразу же предусмотрительно хватая мягкую подушку, чтобы подтянуть к себе и крепко впиться в нее пальцами. Это не укрылось от внимания императора, стоило только Байчжу потянуть к себе подушку, лишившись тем самым опоры одной руки, как император принялся с усердием ласкать и поглаживать шрамик, крепко на него надавливая так, будто ласкал тайную женскую жемчужину — растирал круговым движением, надавливал, плотно прижимая руку к промежности любовника, кончиками пальцев ласкал крохотный мягкий член. Байчжу сразу же бессильно рухнул на шелковую подушечку и задрожал всем телом, напряг поясницу и бедра, чтобы не уронить зад, выставленный на обозрение императору теперь окончательно. — Я люблю своих наложниц, — сказал император, припомнив лекарский упрек, — но так, как любят маленькие грелки или шаловливых зверят. Разве может вспыхивать страсть с той, у кого в глазах отчетливо стоят слезы и "не надо", а во рту клокочет лживое "еще"? Это может быть веселым, но в качестве ежедневной вечерней забавы это просто утомительно. Не все они такие, но мне не за чем пробовать всех, перебирать этих милых ластящихся куколок, я ведь знаю, что мне нравится больше всего, — Чжунли замолчал — Байчжу уже начал измученно постанывать, зажимая себе рот. И в этом император находил собственное исступление. — Это как овощи и мясо, я вынужден потреблять одно для здоровья, но сердце мое всегда будет отдано свиным ребрышкам... — Теперь Ваше Величество порочит этого евнуха сравнениями с животными, — быстро и жалко проскулил Байчжу. Император мягко рассмеялся. — Вовсе нет, — свободной рукой Чжунли до боли стиснул Байчжу поясницу, далее пощипывая ниже по телу, — Хотя, иногда я ловлю себя на ощущении, что мой аппетит до тебя может потерять границы. Сердце желает того, чего оно желает — мою страсть разжигает равный в размерах любовник, способный принять все и отдать мне ровно столько же, — Чжунли отвесил тяжелый шлепок по мягкому, женственному бедру Байчжу, так похожего сейчас на крупную сбитую даму. Которая комкает в руках подушку и рычит от тягостного неразрешимого напряжения тела настолько, что ноги идут судорогой. — И кто бы мог подумать, лекарь Бо Байчжу, что ты отдашь мне больше, чем кто-либо. Кажется, ты единственный понимаешь, что такое самозабвенная служба и долг. Может быть, император считал, что часть неповторимой ночи с лекарем — его отзывчивость не только на ласки, но и на комплименты, однако Байчжу, проведший в состоянии непрерывного возбуждения час, уже едва понимал, что ему говорят. Обычно в это время император уже целовал его рот, так и норовящий прокусить ему язык и губы, и подставлял спину обычно нежным рукам, способным даже с коротко обстриженными ногтями оставить глубокие следы. Байчжу почувствовал, как к шрамику прижалось нечто влажное. — Придворные поэты нагоняют скуку своими историями о легком дыхании девочки. Что они знают... Столько же, сколько эта их вымышленная девочка. Моим ушам музыкой кажется совершенно другое. Снова к шраму прижалось... Стоило Байчжу понять, что именно делал император, как подушка в его руках затрещала. Мучительные чувства от того, куда кладет язык этот бесстыдный мужчина, балансирующие между болезненным бессилием и исступлением, вновь брали контроль. Тело раскалено возбуждением — даже шелк императорской постели под коленями мерещится отдельным любовником, целующим гладкие коленные чашечки — Байчжу чувствовал дрожь в каждой конечности, чувствовал, как начинает потеть голова и туманиться разум. Император вновь облизнул шов, заставляя Байчжу вздрогнуть и обернуться одной головой с самым умоляющим видом. Не надо, не надо, не надо — увидел император в испуганном взгляде. Чжунли пресек это, заставив Байчжу взвыть и зубами стиснуть многострадальную подушку. Некрепким, но явно сладострастным укусом за чувствительную область вокруг следа давней операции. Император то ласкал шрам языком, то принимался настойчиво покусывать его. Его рука перекатывала в двух пальцах влажный член. — Когда же ярость с болью обращаются в любовное исступление?.. — с любопытством спросил Чжунли, оставляя поцелуй в сокровенном месте и, наконец, замечая, как судорожно сжимается и разжимается не менее сокровенное место. Влажное, поблескивающее. Воображение сразу же подбросило Чжунли картину того, как Байчжу проталкивает в себя умасленные пальцы и зажимает себе рот. Развратная картина помогла члену напрячься сильнее, и он одним плотным движением вогнал его внутрь, крепко сжимая бока Байчжу. — Резковато, — только и прошептал Байчжу, сжимая зубы под звуки влажных шлепков. Чжунли с упоением сжимал полные ягодицы, разводил их, приподнимал, останавливаясь погреться в.. яшмовых воротах своего лекаря. Байчжу же, жалобно сведя брови к переносице, думал - ах, если бы только я мог выпустить семя! Но он не мог, облегчение не наступало, это причиняло и невыносимое удовольствие и желанное страдание. Стоило только императору любовно огладить низ живота, навалившись Байчжу на липкую от испарины спину, как Байчжу заскулил и заметался по постели, окончательно разрывая трясущимися от напряжения руками подушку. И не сразу заметил, как императорская постель начала под ним мокнуть. Проклятые три чарки... Он уже не смог себя остановить. По внутренним сторонам бедер потекло, но император не замечал. — С-само в-выплескивается, ммм, — жалобно всхлипнул Байчжу. — С-само! Чжунли, заметив перемену, — Байчжу сжимался, заглатывал его глубже, комкал постель и уже скулил, — аккуратно вышел из него, оставляя несчастного страдающего возбуждением евнуха досадливо рухнуть набок постель. Чжунли аккуратно помог ему лечь на спину. Сначала он планировал ласкать Байчжу грудь, совсем слегка собравшуюся, как у девушки, вступившей в цвет. Но раскрасневшееся лицо, искусанные губы и затуманенный взор, обрамленный темными вьющимися волосами с насыщенным зеленым отливом, слегка хмельного и уже растраханного лекаря привлекли его больше. Он был слаб перед очарованием любовника. Чжунли, не удержавшись, отступил от своих планов и с аппетитом впился в горячие губы Байчжу, вылизывая жаркий рот и зубы, уже стремящиеся его прикусить. Чжунли так увлекся, что и не заметил, как евнух сам запрокидывает ему на шею руки, как пытается пришпорить его, как жеребца, чтобы тот вновь втолкнулся в него. Чжунли и сам этого желал, но как только погрузил член глубоко внутрь, то в мгновенье осознал, какой же две недели большой срок. Все стало узким, еще более жарким, жадным. А ноги Байчжу как будто совсем не изнемогали от верховой езды — широко раздвинулись и вовсе заключили императорскую поясницу в свой плен. — Я вижу, ты обучился обращаться с жеребцами, — усмехнулся Чжунли во влажный рот. И снова его попытались пришпорить. На спине уже начинали потихоньку хозяйничать руки. Одна из них ухватилась за волосы Чжунли и небольно натянула их. И взгляд Байчжу, не потеряв жалостливости, обрел новую искру. — На каких варваров насмотрелась моя наложница в степях, кому эта распутница подражает, поторапливая своего господина? За кого его принимает... Чжунли ждал новой волны сексуальной агрессии, новой волны возбуждения, но в Байчжу вдруг заговорило вино. — А-Ли, — с жаром позвал его Байчжу, целуя в щеку влажным искусанным ртом. И сразу же кусая за нее. И чем дольше тянулся укус — тем усерднее становился. Император смутился. Осознав, как же его лекарь стал пьян... Три чарки и уже — А-Ли... Две недели в степи и это чудное тело совсем позабыло хорошее вино. Чжунли фыркнул и почти целомудренно клюнул его в щеку в ответ, уткнулся носом в вспотевшую кругленькую шейку. Его волосы натянулись в руке Байчжу. — А-Чжу, из-за твоих путешествий наложницы будут очень расстроены... Всему тебя придется учить заново, — с влюбленной улыбкой, спрятанной под челюстью Байчжу вместе с непозволительно нежным для императора поцелуем, Чжунли, возбуждаясь темпераментной ласке со стороны Байчжу, возобновил резковатый темп, который был приятен для него и подсвечивал румянец любовника. — Полагаю, и я отправляюсь в двухнедельное путешествие, по твоим степям.