Когда цветёт полынь

Внутри что-то есть, 

Мне чертовски больно каждый раз.

Redesign by Awfultune

***

Семь дней. Бетонные коридоры уже не давили своей чужеродностью.  Поток защитных камуфляжей постепенно распадался на отдельные лица, каждое со своей историей болезней, аккуратно зафиксированной в медицинских журналах. Каждое утро начиналось с кофе. Лейла неизменно заходила за ней перед завтраком, стучала в дверь кабинета или, если Эйприл задерживалась, просто заглядывала внутрь с ухмылкой:   — Ты что, опять в бумагах копаешься? Идём, пока всё не съели.   Столовая в утренние часы была относительно тихим местом. Солдаты ели быстро, без лишних разговоров, торопясь по своим делам. Лейла всегда вела их к дальнему столу, где уже собирались всё те же знакомые лица.  Алехандро обычно сидел чуть в стороне, медленно перебирая еду вилкой, его тёмные глаза скользили по залу в полудрёме.  Газ молча поглощал пищу, не поднимая головы, словно еда была для него просто необходимостью, а не удовольствием.  Соуп что-то рассказывал, жестикулируя, но стоило им подойти, как он тут же переключался на них, особенно на Лейлу, подкалывая её с невозмутимым видом.   Прайс появлялся позже всех, с чашкой кофе в руке, и садился так, чтобы видеть весь зал. Он не курил внутри, но от него всё равно веяло лёгким запахом табака — видимо, дымил в кабинете.   Эйприл пока держалась немного в стороне. Не потому, что её не принимали — напротив, Соуп уже на второй день начал подкалывать её «стерильным видом», а Алехандро как-то раз даже передал ей соус, когда она не могла дотянуться. Но что-то внутри неё сопротивлялось слишком быстрому сближению. Может, инстинкт самосохранения, а может, просто привычка — в больнице, где она работала ранее, дружба с коллегами часто заканчивалась болезненными разочарованиями.   Лейла, конечно, не давала ей замыкаться.   — Эй, новенькая, — тыкала она в неё вилкой, — перестань пялиться в тарелку, как будто там ответы на все вопросы.   И Эйприл отрывала взгляд, улыбалась, вставляла пару слов в разговор.  Постепенно.  

***

В четверг, за обедом, когда разговор зашёл о предстоящих учениях, Эйприл наконец подняла тему, которая висела в воздухе уже несколько дней.   — Кстати, — сказала она, отодвигая тарелку, — завтра у вас плановый медосмотр. Сразу после обеда.   За столом на секунду воцарилась тишина.   Соуп перестал жевать и поднял бровь.   — Серьёзно? Опять?   — Раз в полгода, — ответила Эйприл, твёрдо держа в памяти график. — По регламенту.  — А если я скажу, что у меня всё отлично?   — Тогда я внесу в карточку: «Пациент склонен к самодиагностике. Рекомендуется дополнительное обследование».   Соуп фыркнул, но не стал спорить.   Прайс отхлебнул кофе, поставил кружку и кивнул:   — Будем.    Лейла ухмыльнулась:   — Ну что, док, готовься.   Эйприл не ответила. Она думала лишь о том, что в списке значился ещё один человек.   Тот, который до сих пор ни разу с ней не заговорил.   Тот, чьё имя в карточке было помечено особым штампом.  

***

В назначенное время дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы пропустить внутрь широкоплечую фигуру капитана. Прайс вошел с той же неторопливой уверенностью, с какой, должно быть, входил в комнаты переговоров — плечи расправлены, взгляд спокойный и оценивающий. Кушетка под ним слегка заскрипела, когда он уселся, сложив на коленях большие, иссеченные мелкими шрамами руки. — Доктор, — кивнул он, и в этом простом приветствии чувствовалась многолетняя привычка командовать. Его голос звучал ровно, без напряжения, но в кабинете сразу стало теснее, будто воздух сгустился от присутствия человека, привыкшего нести ответственность за других. В отличие от их прошлых встреч, сегодня от него не пахло табаком - лишь легкий аромат кожи и металла, как от хорошо ухоженного оружия. Эйприл молча достала его медицинскую карту. Осмотр прошел быстро и профессионально. Давление — стабильное. Пульс — ровный, чуть замедленный, как у тренированного атлета. Дыхание чистое, без хрипов. Эйприл закрыла карту с лёгким стуком.   — Показатели как у двадцатилетнего, — сказала она, глядя Прайсу прямо в глаза. — Если бы не табак.   Уголки его губ дрогнули — не то улыбка, не то гримаса человека, в сотый раз слышащего одно и то же.   — Война убивает быстрее сигар, доктор.   — Но сигары помогают ей, — парировала Эйприл, проводя пальцем по строке с показателями лёгочной функции.   Его лицо не дрогнуло. Он просто поднялся, поправил ремень и вышел, не хлопнув дверью.   На потрескавшейся коже кушетки остался след от его ладони — едва заметный отпечаток на идеально чистой поверхности. Эйприл провела по нему ладонью, стирая. Не получилось.   Как и её рекомендации.

***

Алехандро вошел без предупреждения — не резко, но внезапно, как будто давно находился за дверью и просто ждал подходящего момента. Свет ламп выхватил его смуглое лицо, покрытое тонкой сетью бледных шрамов, похожих на трещины на старой фреске.   — Руку, — сказала Эйприл, доставая тонометр.   Его ладонь оказалась в ее руках прежде, чем она успела закончить движение — теплая, с грубыми мозолями и едва заметной дрожью, которую можно было принять за вибрацию от работающего где-то генератора.   Осмотр превратился в странный ритуал молчания. Он отвечал на вопросы односложно, не отводил взгляд, но при этом казалось, что смотрит куда-то сквозь нее. Когда она попросила снять футболку, Алехандро замер на мгновение — ровно настолько, чтобы она успела заметить, как напряглись мышцы его челюсти.   Шрам на боку был старым, но уродливым — неровные края, странный фиолетовый оттенок по контуру. Не нож, не пуля. Что-то другое.   — Болит перед дождем? — спросила Эйприл, не касаясь повреждения.   — Нет.   Она знала, что лжет. Видела это по тому, как его пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Но записала в карту то, что услышала.   Алехандро оделся одним плавным движением и вышел, оставив после себя лишь легкий запах металла и горького миндаля — странная смесь, которая еще долго висела в воздухе, пока Эйприл заканчивала с заполнением карты.  

***

Появление Соупа предварял громкий стук в дверь, за которым последовало:   — Док, ты там не спишь?   Он ввалился в кабинет, широко улыбаясь, и тут же развалился на кушетке, откинувшись спиной на стену с таким видом, будто собирался провести здесь весь день.   — Ну, давай, проверяй это произведение искусства, — сказал он, снимая футболку.   Его тело было покрыто шрамами — старыми и новыми, ровными и рваными. Особенно выделялся один на плече, идеально круглый, будто кто-то вырезал кусок мяса специальным инструментом.   — Это что? — не удержалась Эйприл.   — Сувенир из Мексики, — рассмеялся Соуп. — Красиво, да?   Она промолчала, продолжая осмотр. Его показатели были идеальными — пульс ровный, давление в норме, легкие чистые.   — Готов к новым подвигам? — спросил он, одеваясь.   — Только не ищи их специально, — ответила Эйприл, закрывая карту.   Соуп подмигнул ей и вышел. Дверь захлопнулась не до конца и из-за неё донёсся его смешок — глуповатый, будто он и правда считал эту ситуацию забавной.

***

Газ появился так тихо, что Эйприл вздрогнула, подняв голову и увидев его уже стоящим перед столом.   Он не сказал ни слова — просто сел и протянул руку.   Его кожа была холодной, несмотря на тепло в кабинете. Пульс — ровным и неестественно медленным. Когда она попросила его дышать глубже, его грудная клетка расширялась с механической точностью.   Осмотр длился ровно три минуты сорок секунд — она заметила это по часам. Ни одного лишнего движения, ни одного лишнего слова.   Когда она кивнула, что все в порядке, Газ встал и вышел так же бесшумно, как появился. На кушетке осталась лишь легкая вмятина, которая исчезла через несколько секунд, будто его и не было.  

***

Эйприл вздохнула и открыла последнюю карту. В правом верхнем углу карты красовался аккуратный прямоугольный штамп синими чернилами:   ОГРАНИЧЕННО ГОДЕН. СПЕЦДОПУСК Ниже, мелким медицинским почерком, была приписка:   Психофизиологическая оценка: выраженная дезадаптация к стандартным условиям несения службы.  Эйприл трижды отправляла вызов через внутреннюю связь. Трижды в ответ звучала только тишина, прерываемая легким шумом помех.   — Лейтенант, — она щелкнула переключателем, — это обязательный осмотр. Я не собираюсь...   Лейла ворвалась в кабинет, распахнув дверь так, что стекло в шкафу дзинькнуло. В руках — картонная коробка, немного помятая по краям. От неё пахло ванилью и чем-то обжигающе сладким, как от кондитерской, где только что вытащили выпечку из печи. — Держи, — она поставила коробку на стол, — Ты уже закончила? Эйприл посмотрела на коробку, крышка которой чуть приоткрылась, приоткрыв глазурь и крошки. У неё заурчало в животе, несмотря на недавний обед. — Ещё нет, — вздохнула Эйприл, — Гоуст не явился на осмотр, и мне кажется, что он просто игнорирует мои вызовы, — она закатила глаза. Лейла фыркнула — звук вышел влажным, будто шаг по болотной жиже. Она переставила коробку с пирожными на небольшой шкаф, набитый бумагами, так что стопка сверху угрожающе качнулась. — Он всегда так. — Просто игнорирует приказы? — Эйприл прищурилась. — Он верит, — Лейла обернулась к двери, — что если может ходить и убивать, значит, здоров. Иди сама. Он в тире. Уже взявшись за ручку, она кивнула на коробку: — У кого-то из логистики сегодня день рождения, весь этаж в этих пирожных. Зайду попозже — попьём чай.

***

Тир дышал пороховой гарью.   Гул выстрелов вибрировал в костях. В дальнем конце, спиной к двери, чёрная фигура в балаклаве методично опустошала магазин. Каждый выстрел — точный, безжалостный.   Эйприл ждала.   Он не оборачивался.   — Вам назначен осмотр, — её голос разбился об эхо выстрелов.   Гоуст повернул голову. Пауза. Затем — кивок. Один. Окончательный.   Жди. Но её каблуки вросли в бетон.   — Немедленно, лейтенант, — её голос прозвучал как удар хлыста, резко и без предупреждения. — Это не предложение. Вы будете осмотрены. Сейчас.  Гоуст замер. Его глаза за маской сузились, но она уже видела — в них мелькнуло что-то, кроме привычной отстранённости. Раздражение? Уважение?  Пистолет с глухим стуком опустился на стол. — Как скажете, доктор, — его голос звучал почти насмешливо.  Она впервые услышала его — настоящий, низкий, с хрипловатой обертонной, будто пропущенный через дым и пыль разрушенных зданий.  Эйприл невольно задержала дыхание. Этот голос не совпадал с тем, что она представляла. В нем не было ожидаемой грубости — только ровная, почти интеллигентная интонация, отточенная годами сдержанных докладов и кратких команд.

***

Кабинет словно затаил дыхание, когда он вошел. Воздух сразу стал другим — гуще, тяжелее. Гоуст двинулся к кушетке плавно и беззвучно, словно его тело было частью воздуха, скользя мимо каждой детали в этом небольшом пространстве. Черная водолазка плотно облегала широкие плечи, рукава были закатаны до локтей, обнажая бледную кожу с сетью тонких шрамов. Его правая рука была покрыта татуировкой, словно затянута черной паутиной. Она выглядела старой. Очень старой. Края уже слегка расплылись, черный пигмент местами потускнел до сине-зеленого, особенно там, где пересекался с особенно глубоким шрамом, будто кто-то провел по ней ножом уже после того, как она была нанесена.   Эйприл придвинула табурет, металлические ножки скрипнули по бетонному полу. Она села так близко, что могла различать каждую морщинку у его глаз, каждый след усталости на открытых участках кожи. Резина медицинских перчаток натянулась на ее ладонях, когда она протянула руку. — Вам нужно снять маску, — сказала она, и собственный голос показался ей слишком громким в этой давящей тишине. Гоуст не ответил сразу. Его глаза за прорезью маски — два черных угля в пепле — изучали ее с холодной отстраненностью. Кушетка слегка заскрипела, когда он откинулся назад, опершись на руки. — Нет. Одно слово. Плоское, как лезвие ножа. Эйприл почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Она наклонилась вперед, сокращая расстояние между ними до минимума. Теперь она видела, как свет лампы дрожит в его зрачках, как напряглись мышцы на его шее под тканью балаклавы. — Это обязательная процедура, — настаивала она, — мне нужно оценить состояние слизистых, кожных покровов... — Мои слизистые в порядке, — его голос звучал так, будто доносился из глубины пещеры. — А то, что под маской — не ваша забота. Она сжала кулаки, чувствуя, как резина перчаток натягивается на костяшках. Табурет скрипнул под ней, когда она подалась еще ближе. — Вы не ребенок, чтобы бояться врачебного осмотра, — прошептала она. Гоуст внезапно наклонился вперед. Кушетка застонала под его весом. Теперь между их лицами оставалось не больше тридцати сантиметров — достаточно, чтобы она разглядела его ресницы. Светлые. Почти белые. Они замерли в этом немом противостоянии — она, не отводя взгляда и он, дыша ровно и размеренно, как человек, привыкший контролировать каждый вдох. — Проверяй как есть, — наконец произнес он, и в его голосе впервые появились нотки чего-то, что могло быть усталостью. — Или не проверяй вовсе. Гоуст откинулся назад на кушетке, его поза внезапно стала расслабленной, почти небрежной, но в глазах по-прежнему читалось напряжение. Он скрестил руки на груди, черная ткань слегка натянулась на плечах. — Выбор за тобой, доктор, — произнес он, и в его голосе не было ни угрозы, ни уступки — только холодная констатация факта. Эйприл замерла, её пальцы непроизвольно сжали край кушетки. Между ними повисла та тишина, что бывает в операционной за мгновение до первого разреза — напряжённая и звенящая.  Табурет скрипнул, когда она отодвинулась, но не встала — лишь создала между ними эту дистанцию, такую же хрупкую, как стерильность в перевязочной.  Гоуст оставался неподвижным, его поза — такой же расслабленной, но не сдавшейся. Как будто он был готов ждать столько, сколько потребуется, не уступая ни пяди. Только лёгкое движение его плеч при дыхании напоминало, что перед ней живой человек, а не каменное изваяние.  Эйприл ощутила во рту привкус металла, как после долгого молчания. Она провела языком по сухим губам, собираясь с мыслями, пока её пациент — нет, не пациент, противник в этом немом поединке — продолжал наблюдать за ней с тем же невыносимым спокойствием.  В кабинете стало холоднее, будто кто-то выключил отопление. Или будто его черная фигура впитывала всё тепло, оставляя лишь этот ледяной, безэмоциональный вакуум. — Хорошо, — она кивнула, голос звучал ровнее, чем она ожидала. — Но тогда снимите хотя бы это.   Её рука жестом обозначила его одежду.   — Водолазка. Мне нужно проверить состояние кожи на груди, спине, прослушать лёгкие без лишних слоёв ткани.   Гоуст замер. Его глаза, всегда такие нечитаемые — сузились едва заметно. Воздух в кабинете стал заряженным невысказанным сопротивлением.  Медленное движение. Его пальцы скользнули к подолу водолазки, чёрная ткань приподнялась, обнажая полоску бледной кожи с шрамами, похожими на старые трещины на фарфоре.   Он остановился.   — Достаточно?   Эйприл покачала головой.   — Всю.   Гоуст задержал дыхание на секунду — так незаметно, что она бы не обратила внимания, если бы не следила так пристально. Затем резким движением стянул водолазку через голову.   Ткань шуршала, когда он сбросил её на кушетку.   Его тело было картой войн, которые он пережил. Бледная кожа, почти прозрачная в холодном свете ламп, покрытая сетью шрамов — одни тонкие, как паутина, другие грубые, выпуклые, с неровными краями. Ребра проступали под кожей, каждое очертание мышцы было видно слишком четко — не от худобы, а от той прореженной плоти, что остается после множества ранений, после того, как тело сшивали снова и снова.   На левом боку — старый ожог, неровный, будто кто-то пролил на него кислоту. На правом — след от пули, аккуратный вход и рваный выход, затянутый плотной рубцовой тканью. Над ключицей — тонкая белая линия, похожая на след от лезвия.   Но самое заметное — шрам, пересекающий грудь по диагонали. Длинный, неровный, его явно оставил не скальпель хирурга, а что-то более страшное. Кожа вокруг него была слегка втянутой, будто шрам до сих пор стягивал плоть, не давая забыть.   Его мышцы напряглись, когда она подняла руку со стетоскопом, но не от страха — от рефлекса. От того, что даже сейчас, даже здесь, его тело помнило: любое прикосновение может быть угрозой.   Кожа под её пальцами оказалась теплее, чем она ожидала. Живой.   И в этом было что-то неожиданное — что под всеми этими шрамами, под этой маской, под слоями брони и молчания, он всё ещё был просто человеком.   Эйприл медленно отвела руку, словно прикосновение к его коже могло оставить след не только на перчатках, но и на ней самой. Вдруг осознание его человечности — теплого дыхания, живого биения сердца под шрамами, стало почти пугающим.   Он был не просто пациентом. Он, как ей объяснила Лейла, был призраком — человеком, чье имя произносили шепотом, чье присутствие заставляло других напрягаться. И теперь она знала то, чего не знали большинство: что под этой маской, под броней молчания, он был таким же как и все они.   Этот факт вызывал странное беспокойство.   — Годен, — сказала она, отводя взгляд к документам. Голос звучал ровно, профессионально. — Но ваше упрямство — медицинский риск.   Гоуст не ответил. Просто поднялся с кушетки, его движения были плавными, как у хищника, не желающего спугнуть добычу. Когда он натягивал водолазку, шрамы снова скрылись под черной тканью, и Эйприл почувствовала необъяснимое облегчение.   — Риск — часть работы, доктор.   Его голос прозвучал слишком близко. Она не отступила, но пальцы непроизвольно сжали ручку.   — А моя работа — минимизировать его, — парировала она. — Даже если вам это не нравится.   Он замер у двери, не оборачиваясь.   — Тогда в следующий раз проверяйте быстрее.   Дверь закрылась с тихим, но отчетливым щелчком. Она задержала взгляд на ручке на мгновение дольше необходимого, затем резко сняла перчатки, свернув их внутрь, и выбросила в медицинский контейнер для отходов.  Все закончилось. С грохотом отодвинув стул, Эйприл подошла к раковине. Ледяная вода обожгла лицо, смывая следы слабости. В зеркале на нее смотрела привычная собранная женщина в белом халате. Если бы кто-то увидел ее сейчас, они бы никогда не догадались, что несколько минут назад этот хладнокровный доктор едва не вцепилась в стол от нервного напряжения.  И дело было не в Лейтенанте. 

***

Дверь кабинета приоткрылась без стука. Эйприл даже не подняла головы — продолжала заполнять карты, сжав ручку так, что пальцы побелели.   — Сломаешь, если будешь так давить, — раздался знакомый голос.   Лейла вошла, балансируя с двумя дымящимися кружками в руках. Аромат мятного чая тут же заполнил помещение, перебивая запах дезинфекции.   — Ты выглядишь так, будто провела день не в медпункте, а в клетке с голодными львами, — сказала она, ставя перед Эйприл кружку. Затем потянулась к шкафчику, где притаилась заветная коробка с пирожными. — Немного помятые, но ещё съедобные.  Эйприл наконец отложила бумаги, пальцы её дрожали.   — Спасибо, — сказала она со стоном от предвкушения сладкого вкуса во рту и потянулась к пирожному. — Ты тоже не была на ужине? Лейла отрицательно покачала головой, запихивая в себя пирожное так, словно голодала часов пятнадцать, не меньше.  — Я не уверена, что справлюсь здесь, — внезапно сказала Эйприл. Лейла перестала жевать. Поставила кружку.   — Ты пережила куда хуже, чем капризного спецназовца в маске, — она скорчила лицо. — Если ты про Гоуста, конечно. — Не только. — Эйприл провела рукой по лицу. — Я не умею командовать. Не умею заставлять. Не в таких условиях. — она резко втянула воздух. — Я безмерно благодарна тебе, ты не подумай. Просто, сомневаюсь… — Да брось. Ты же не приказываешь — ты спасаешь. Разница есть. — Лейла подняла брови и продолжила есть, — А если кто-то будет упираться — дай знать. Я с ними... поговорю. — она сжала кулаки и начала наносить удары воздуху.  Эйприл попыталась улыбнуться, но улыбка получилась кривой и сразу соскользнула с лица.   Постепенно разговор перешел на более легкие темы. Лейла, отхлебнув чай, кокетливо прищурилась: — Видела нового фельдшера в соседнем корпусе? Этот высокий брюнет с медкартами? — Она игриво подняла брови. — Говорят, он специально перевелся сюда из центрального госпиталя, после того как у него был... ммм... слишком близкий контакт с женой главврача. Эйприл покачала головой, пряча улыбку за кружкой: — И как главврач отреагировал? — О, это лучшее! — Лейла наклонилась вперед, понизив голос. — Он будто бы "случайно" перепутал его документы и отправил на месяц в инфекционное отделение. Говорят, бедняга две недели мыл полы в карантинной зоне. Они обе рассмеялись, и на мгновение тяжелая атмосфера рассеялась. Остаток вечера прошел за непринужденными разговорами, постепенно сменившими тяжелое настроение на более легкое. Они обсуждали незначительные происшествия последних дней, смешные случаи из из прошлого, планы на ближайшие выходные.  Беседа текла плавно и естественно, пока часы не показали почти полночь. Лейла первой нарушила уютную атмосферу, потянувшись и негромко зевнув. Эйприл кивнула в ответ, понимая, что действительно пора расходиться.  Они попрощались в жилом корпусе - Лейла направилась к своей комнате направо, Эйприл - налево. Ночь давно вступила в свои права, освещая путь лишь редкими фонарями. 

***

Бессонница висела в воздухе, густая и липкая, как жвачка, которую прилепили под стол. Эйприл сбросила одеяло, ощущая, как капли воды с непросохших волос скатываются по спине. Длинная футболка прилипла к телу, и холодный воздух комнаты заставил кожу покрыться мурашками.   Дерьмо. Коридор тянулся перед ней темным зевом. Аварийные лампы мерцали, отбрасывая на стены дрожащие тени, которые шевелились при каждом ее шаге. Где-то вдалеке капала вода — размеренно, как метроном, отсчитывающий секунды до рассвета.   Столовая встретила ее запахом остывшего металла и вчерашнего кофе. В углу, под единственным работающим светильником, сидел Гоуст. Его маска в полумраке казалась частью самой ночи — безликой и нечитаемой, поглощающей свет, но не возвращающей его.   Эйприл подошла к кофемашине. Аппарат фыркнул паром, выплевывая струйку черной жидкости в бумажный стакан. Когда она обернулась, Гоуст наблюдал за ней.  Неподвижный. Безмолвный.   Она сама не поняла, зачем села напротив.  Ее кофе дымился, его кружка — обычная армейская жестяная, испускала слабый травяной аромат. Мелисса или что-то еще, что пахнет сеном и детством.   Тени на стене колыхались, пока они молча пили. Никаких слов не требовалось — их бессонница говорила за них. Одинаково напряженные плечи, одинаково тяжелые веки, одинаковое понимание того, что сон сегодня — мираж.   Когда Эйприл встала, ее стакан был пуст. Гоуст лишь слегка кивнул, и в этом движении было больше понимания, чем в любых словах.   В коридоре она на мгновение задержалась, обернувшись. Свет над его столом теперь казался таким же одиноким, как и он сам. Человек в маске, пьющий успокаивающий чай в предрассветные часы — загадка, которую она, возможно, никогда не разгадает.   Комната приняла ее обратно. На этот раз сон пришел почти сразу, тяжелый и бездонный, как болотная топь. Последнее, что она успела осознать — запах мелиссы все еще витал в воздухе, странно успокаивающий и совсем не подходящий этому человеку.