МЫТАРСТВА МАТЮШИ

Конец мая и начала июня — всегда душная пора в их землях. Жгучее солнце выпаривает весеннюю влагу, и всё вокруг как будто в дымке от этого горячего пара, к которому присоединяются ароматы буйно цветущих деревьев и кустарников, молодой травы и сырой ещё почвы. У Матюши и так каждый год в это время кружится голова и горит аллергическими пятнами вся кожа, но в этом году весной он мучается ещё больше. Каждый вторник и четверг Эд провожает его один домой на своём мотоцикле (уже даже шлем для Матюши купил) и остаётся у него в комнате на несколько часов. Эд забросил баскетбол: у него выпускные экзамены и серьёзный роман с первокурсником, с Мэтом. А Матюша, сам Мэт не знает, что это у него такое. Он ходит целыми днями осовевший: всё время хочется спать, кружится голова и мутит. Ещё ему больно внутри, там, иногда горит, иногда щиплет, но Матюша никому не хочет в этом признаться, а самое главное — себе. Ему не нравится всё происходящее с ним. В музыкалке учитель, знающий Матюшу с семилетнего возраста, заметил, что он изменился: под глазами — густые лиловые тени, на шее видны спрятанные под воротничок рубашки красные пятна, руки дрожат. И без того он всегда немощь бледная, а сейчас — так и почти обморочная. Но самое главное — Мэт стал плохо слышать, и не только музыку, но и другие звуки. Он стал закрываться в себе, существовать в своём тревожном мире, снова стал таким, каким был, когда его привели впервые в музыкальную школу. Ноэбауэр решил, что после последнего учебного дня, до которого осталось три недели, он созвонится с родителями Мэта и пригласит их на беседу — и о нынешнем состоянии их сына, и о возможных перспективах для него в музыкальном мире. Все перемены между уроками в лицее Эд проводит с Мэтом, и его команда уже не сопровождает их, потому что неприлично и некомфортно находиться рядом с парнями, которые в любой момент могут начать взасос целоваться. Вернее, целовать начинает Эд, а Мэт либо робко пытается отстраниться — всегда безуспешно, — либо поддаётся и отвечает на поцелуи. Иногда Эд просто гладит по лицу, по шее Мэта, сильно прижимает его к себе, даёт почувствовать свой каменный стояк и шепчет ему в волосы или уши: — Ты такой потрясный!.. Ты нереальный!.. Ты лучше всех!.. Ты моя сладкая детка!.. Мой омежка!.. Чувствуешь, как у меня стоит на тебя?.. На Матюшу наконец обращает внимание весь лицей: и учителя, и учащиеся всех курсов, и даже персонал — охранники и уборщицы. Он чувствует их взгляды, чувствует их внимание, видит, как они шепчутся, но его накрыло такой глухотой, что он ничего, кроме этого горячего шёпота Эда, больше не слышит. Как-то в один из дней, когда они с Эдом уже отдыхали у него в комнате после секса и Матюша сказал, что пора уходить, Эд усмехнулся: — Не хочешь меня познакомить со своими? Матюша понимал, что родители, оба сверхчувствительные омеги, наверняка ощущают присутствие незнакомого альфы в их доме и без их ведома. Однажды Матюша поймал на себе долгий и тяжёлый взгляд отца, когда они ужинали и Мэт пытался затолкнуть в себя хоть что-нибудь из еды, размазывая по тарелке картофельное пюре со шпинатом. Отец не спрашивал ничего: ни словами, ни взглядом. Он видел, что происходит с Матюшей! И Мэт тогда испуганно потупился, а потом и вовсе ушёл, сославшись на плохое самочувствие, в свою комнату. Родители всё видели, всё понимали, наверное, говорили друг с другом об этом и ждали, когда Матюша сам всё расскажет. — Нет, не хочу, — ответил тогда Мэт и почувствовал, да и увидел, как по лицу Эда пробежала какая-то короткая волна досады, но он взял себя в руки и в тот раз, быстро собравшись и нежно поцеловав на прощание Мэта, ушёл. А в следующий их свободный вечер Эд потащил Мэта не в койку, а в кино. Матюша привык уже с раннего детства посещать с родителями концерты, спектакли, выступления и лекции. Ну и кинопоказы, конечно. И поэтому Матюша считал, что надо ходить в кино, чтобы смотреть кино. Для него было большим удивлением узнать, что поход в кино — это такая форма тусни для его сверстников. Кинозал, куда его потащил Эд, был не отдельным кинотеатром, а находился в торговом центре на последнем этаже рядом с фудкортом. В зал с собой Эд взял им большое ведро солёного попкорна (он уже знал, что Мэт не ест сладкое) и два больших стакана с напитками: спрайт для себя и для Мэта холодный зелёный чай. На экране после блока рекламы, от которой заложило уши, пошла третья часть какого-то культового фильма, первые две части которого Мэт не смотрел и даже не знал, что такая трилогия есть. Пытался изо всех сил вникнуть в происходящее, но скоро просто забил на это и наслаждался необычной для него картинкой на экране и… музыкой. Матюша как-то до этого не замечал музыку в фильмах или спектаклях: она как будто терялась за визуальным рядом, насыщенностью ситуаций и диалогов. Здесь же, конкретно в этом фильме, музыка выступала главным проводником в мир эмоций персонажей, сыгранных актёрами максимально скупо. И картинка вся была под стать этой скупости — монохромная, песочно-серая. Поэтому музыке отведена была роль наиважнейшая! И это было интересно! И, наверное, Матюша бы глубоко погрузился в этот фильм, сидел бы и с радостью замечал, что кто-то, как и он, может раскрывать содержание и рассказывать историю без помощи слов и кривляний лицом актёров, он бы, Матюша, уже тогда что-то для себя приметил, наметил и решил, если бы… не хруст попкорна справа, сербанье напитка и сопение Эда. Когда в какой-то момент все эти мешающие звуки закончились и Матюша вновь увлёкся своими наблюдениями за происходящем на экране (то есть Эд ненадолго перестал издавать какие-либо шебуршания), Матюша почувствовал распространившиеся феромоны Эда. А затем и его руки, мнущие бёдра. В итоге Эд полностью перетянул Мэта к себе в кресло, усадил к себе на колени и стал целовать, мять его за ягодицы, гладить его наливающийся член, а потом засунул свой палец в рот Мэта и стал там водить им по внутренним сторонам губ, по дёснам, по языку. Его желание и намерения стали очевидны. — Эд, — тихо позвал, останавливая втирающегося в него Эда, Матюша. — Не здесь, Эд. Эд ссадил с себя Матюшу, встал сам, взял его за руку и вывел из тёмного зала под звуки какой-то космической битвы на экране. Оказавшись в коридоре, Эд повертел головой и повёл за собой Мэта, идущего за ним как-то обречённо, к туалетам. Показал при входе служительнице их билеты и пропустил, мягко подтолкнув в спину, Мэта вперёд. День был рабочий, четверг, в торговом центре если и были люди, то в зоне кинотеатров их было совсем немного. В туалете совсем никого не было, и Эд сразу продолжил мять Матюшу, сильно сжимая и растирая его везде, как будто хотел сам в него влезть, проникнуть под кожу, а при этом уже вовсю орудовал у него во рту своим языком. Когда он стал расстёгивать Мэту ремень на джинсах, Мэт взял его за руки, положив свои ладони сверху кистей Эда. Посмотрел в глаза, потом отвёл их. — Не хочу в туалете, — спокойно, но твёрдо произнёс Матюша. Эд, до этого прижимавший Матюшу к кафельной стене, отстранился, опёрся одной рукой об эту же стену рядом с головой Мэта. — А где тогда? — с досадой спросил он. — Нигде, — спокойно ответил Матюша и отошёл от Эда к раковине, включил воду, подставил руки, а потом умыл лицо. — Не надо уже. Меня отпустило. — Вот как?! — с каким-то возмущением удивился Эд. — Тебя отпустило! Ну, это, конечно, меняет дело! Ведь только твои желания у нас учитываются, правда? У нас?! Матюша не знал, что ответить на такое: в таком тоне с ним никто ещё не разговаривал. Никогда. И он принял единственное правильное решение — ушёл в самую дальнюю кабинку туалета и заперся там. Когда он вышел, то увидел в кабинке напротив Эда. Тот стоял, не закрыв дверь, спиной к Мэту, и было понятно, что он делал — дрочил в унитаз. И Мэт сейчас же и ушёл бы, не стал бы ни присутствовать при этом, ни комментировать произошедшее ни сейчас, ни потом, если бы не услышал что-то странное. Эд явно что-то стимулирующее смотрел на своём смартфоне, поставив его на крышку сливного бачка. Там было порно. Но только в этом порно был голос Эда. Голос Эда и стоны Мэта! «Да, давай, моя детка, ты такой сладкий, мой омежка, мой Мэт, ещё подвигайся, как ты извиваешься, хочешь меня, да, нравится, да, давай ещё!» — это был тот самый текст, который обычно выдавал очень разговорчивый во время секса Эд. Во рту у Матюши мгновенно пересохло. А внутри живота неприятно похолодело. Эд тем временем кончил, сильно засопев. Почти без паузы на восстановление, но через вздох, спустил воду, застегнулся, засунул смартфон в задний карман своих джинсов, повернулся и, совершенно не замечая застывшего рядом с его кабинкой Мэта, прошёл мимо него к раковине, стал мыть руки. Мэт, как под гипнозом, пошёл за ним и встал сзади и сбоку Эда. — Что это было? — спросил побелевшими губами Матюша. — Когда снимал? Эд выключил воду, посмотрел через зеркало в глаза Мэта, стряхнул воду с рук, повернулся, обошёл его и стал вытаскивать бумажные полотенца из настенного ящика, вытирать руки. — Что это было?! — впервые в жизни попытался крикнуть Мэт, но у него получилось чуть громче сказать только первое слово, а потом все слова снова перешли на шёпот. — Ну, да, я снимал нас, — спокойно, но с каким-то чувством превосходства сказал Эд, а потом подошёл вплотную к Матюше и сказал ему прямо в лицо, немного наклонившись для этого вперёд: — Себе на память и для вот таких случаев саботажа. Потом Эд отклонился назад, осмотрел поражённого Матюшу, усмехнулся, развернулся и пошёл прочь из туалета. Матюша засеменил за ним, пытаясь догнать и заглянуть в лицо Эда. — Зачем? — беспомощно спрашивал Мэт. — Зачем? Не спросив разрешения! Зачем? Эд был явно зол, но и доволен тем, что теперь в первый раз за всё это время, за все эти три грёбаных месяца их отношений, Мэт бежит за Эдом и чего-то хочет от него. У лифта, ожидая кабинку, Мэт встал перед Эдом, намеренно смотрящим поверх его головы, попытался заглянуть в глаза, но так ничего и не добился. — Удали, — в конце концов потребовал Матюша. — А то что? — медленно, по слову спросил Эд, наконец-то посмотрев Мэту в глаза немигающим злым взглядом. Усмехнулся прямо в лицо и вошёл в приехавшую кабинку. — Ну, ты едешь? — спросил он громко у Мэта, но в этот момент в кабинку лифта заскочили две девушки-беты с покупками, обе постарше парней, и одна из них нажала кнопку первого этажа, дверки закрылись, разрывая зрительный контакт Матюши и Эда. Матюша остался стоять. Впервые за всё это время он брёл, едва разбирая дорогу, домой в полном одиночестве.