МЫТАРСТВА МАТЮШИ

Тогда же, в тот же понедельник февраля Генрих, как и обычно, забрал Мэтью из училища, спросил, насколько он голоден, и получив ожидаемый ответ, все же завез его в уже знакомый им ресторан, заказав обед по дороге, быстро там покормил мальчика, а потом повез его не к себе домой, а в какую-то клинику люкс, где их уже ждали и встречали. У Мэтью сильно испортилось настроение, такое воздушное и мягкое после выходных, проведенных в квартире Анри, где ему очень понравилось, и особенно понравилось, что его никто там не шпынькает, ни кричит постоянно “Маааатвеееей”, не обзывает противными прозвищами и не тащит куда-то выгуливаться. И вот тут, в клинике, все это сразу улетучилось. Сначала Генрих, мало что объясняя, потащил Матюшу в кабинет, где какой-то пожилой бета мужчина, врач, начал “собирал анамнез”, то есть задавал кучу вопросов о здоровье, о начале течки, о причинах прекращения, на которые Матюша мог ответить, но так как был не готов и очень расстроен всем происходящим, то быстро применил свою любимую тактику: замолчал и перестал реагировать на происходящее. Врач это никак не прокомментировал, а начал листать медицинскую карту Матвея Ларского, полученную им явно при содействии родителей Матюши, и разговаривать уже с Герром Шеллингом. Потом Матюша пошел в лабораторию, где сдал кучу анализов крови. Но самым ужасным было возвращение в кабинет вот того врача беты и… омежий осмотр Матюши. Это они так назвали вот этот ужас, который пережил Матвей да еще и в присутствии Генриха! Когда его почти голого попросили лечь на кресло, раздвинуть ноги и расслабиться. Анри все время был рядом, гладил и успокаивал, а врач вздыхал и говорил, что если Матвей не расслабиться и не впустит его для осмотра, то он не сможет сделать мазок, осмотреть внутренние половые органы и дать заключение. Мэтью, чуть не плача от унижения, как мог - расслабился. Уже после первого посещения врача для Мэтью был составлен предварительный план лечения - необходимо было набирать вес, следить за режимом дня, за психо-физическими нагрузками, принимать витаминный комплекс. В тот вечер Генрих отвез Мэтью домой и потом долго, уже без него, упавшего и уснувшего почти сразу в своей комнате после всех этих анализов и унизительных осмотров, разговаривал с родителями Матвея у них дома в столовой. Они оба наотрез отказались разрешить Матвею постоянно жить в квартире Герра Шеллинга, но согласились на дорогостоящее обследование и дальнейшее лечение с целью восстановления репродуктивной деятельности организма их мальчика омеги, естественно, все расходы брал на себя Герр Шеллинг. Жизнь Матюши сильно изменилась. Вместо привычного после учебного дня обеда, секса, сна и отдыха в доме Герра Шеллинга, его теперь тащили в клинику, что-то там проверяли у него, постоянно брали кровь, постоянно клали в какую-то камеру, въезжающую в туннель и там осматривали. Через две недели таких пыток, лишенных какой-то человечности и интимности, ему назначили огромный комплекс медикаментозного лечения, первый курс которого был в виде капельниц. И Матвей, еще ближайшие две недели, буквально до середины марта, каждый рабочий день лежал под капельницей по два часа в день в этой клинике. И утешало его лишь то, что рядом с ним был Анри, альфа, которого Мэтью тихо просил выпустить феромоны, обещая, что никто об этом не узнает - и этот сеанс капельниц проходил тогда как под легким наркотическим опьянением. Через две недели интенсивной терапии, Мэтью перевели на медикаментозное лечение, заказав к этому времени какие-то немыслимые гормональные препараты, и выдав это все Герру Шеллингу в нескольких банках. Оставалось только принимать и ждать. Обследования, кстати, никаких патологий органов не обнаружили, так что было принято заключение: причиной отсутствия течек является низкий вес, некоторая гормональная несбалансированность в организме и сильная стрессо-неустойчивость Мэтью. Матюша уже почти месяц принимает медикаменты, как сказал его отец - пьет таблетки горстями. И раз в неделю сдает анализы. И еще раз в неделю ходит к новому психотерапевту, выясняют, что в жизни Матвея Ларского так сложилось, что течка, один раз начавшись, уже никогда не повторилась. Через месяц был контрольный визит к тому самому главному врачу - специалисту по омежьему здоровью с непроизносимым названием специальности. На этот раз того жуткого осмотра в кресле не было. Врач просмотрел анализы, высланные ему из лаборатории в электронном виде, распечатал их и прикрепил к карточке, проверил вес Матвея, попросив встать его босиком на весы, чтобы было видно, сколько мышечной и жировой массы тела прибавилось, записал снова что-то в карточке, и объявил, что пока состояние пациента без изменений. Надо ждать. Анри повез Матвея к себе, хотя было уже очень поздно для свидания и надо возвращаться домой, чтобы успеть еще подготовиться к завтрашнему уроку. Но Анри попросил зайти к нему, хотя бы ненадолго. Было в Анри сейчас что-то веселое и загадочное, что никак не вязалось с теми результатами, о которых они вместе с Матвеем только что услышали от врача. И Мэтью согласился. А дома у Анри его ждал подарок. Как только они вошли в квартиру, расположенную на третьем этаже клубного дома с небольшим количеством квартир, подземной парковкой и закрытым двором с уже начавшими цвести вишневыми деревьями - розовые лепестки, как в каком-нибудь японском мультике, летели и плавно кружили в по-весеннему теплом воздухе - как только они открыли дверь, Матвей сразу своим тонким слухом распознал какие-то посторонние звуки в доме. Оглянулся на Анри, спрашивая его глазами. – В ванной, - лаконично ответил на его немой вопрос альфа. Мэтью снял пальто, хотел открыть шкаф и повесить его на плечики, но одежду у него из рук забрал Анри, показывая головой: иди, смотри. Когда Мэтью, пробежавшись через широкую квартиру свободной планировки, вошел в спальню и наконец открыл дверь в ванную, то сразу почувствовал другой запах. А потом он увидел на черного мрамора столешнице раковины небольшую абсолютно черную кошечку-подростка! Сразу было видно, что это девочка, по маленькой голове и узенькому загривку. Кошечка мяукнула, совсем не жалостливо, а как-то требовательно или возмущенно, типа, почему меня тут закрыли?! Кстати, было понятно, почему - кошечка явно была еще не приучена к кошачьему туалету и сделала свои дела прямо в ванную, игнорируя приготовленный для нее лоток с наполнителем. Но на ручки к Матвею она пошла сразу. – Какая красавица, - восхищенно сказал Матвей, подошедшему к нему и обнявшему его со спины Анри. - Откуда Вы взяли ее? – Знакомые нашли на трассе, - нежно проговорил Анри, трясь как и эта кошка, об Мэтью - она в его руках, а Анри, сам обнимая двумя руками Мэтью, о его волосы на затылке. - Отвезли к ветеринару, осмотрели, ей месяцев пять, обработали от блох и глистов, но у себя оставить не смогли - она стала гонять их добермана. – Что? Такая кроха гоняла добермана?! - Мэтью рассмеялся. Наконец-то он рассмеялся. Весь месяц, начиная с середины февраля, когда Анри вместо того, чтобы потащить Мэтью в постель, привез его, после обеда в ресторане, к врачу и начались обследования и лечение, Мэтью перестал радовать своего любовника и без того редкими улыбками. А сегодня, Анри это уже предугадывал - Мэтью должен был быть сильно огорчен. Да, пока лечение не дает результата, но врач сразу предупредил, что курс лечения - три месяца, и ждать больших успехов пока не стоит. Поэтому, когда Генрих увидел в чате своих знакомых сообщение о том, что отдается кошечка-подросток, неделю назад найденная за городом, он сразу понял - вот это то самое, что необходимо сейчас Мэтью! Последнее время из-за постоянных походов по врачам, между Анри и Мэтью началось некоторое напряжение, мальчик стал избегать не только близости, но даже касаний. Генрих взрослый человек, да, давно и надолго взрослый, у него есть не только свой адвокат, юрист и бизнес консультанты, небольшая команда помощников в собственном бюро, но также и постоянный психотерапевт, который ему и объяснил, что и как сейчас происходит с Мэтью и чем можно помочь. И вот кошка, совместное воспитание домашнего животного, а также новые тактильные контакты с мягким и ласковым зверьком, могут помочь пережить Мэтью этот сложный период постоянного врачебного вторжения в его тело, необычное внимание к нему посторонних людей в клинике, неизбежного разочарования в собственных успехах в лечении. Была еще одна мысль у Анри, связанная с пребыванием кошки в его доме. Возможно, Мэтью захочется оставаться у него почаще, на ночь, на выходные, не все же ему с семьей их проводить, а может быть даже - переехать к нему, к Анри окончательно. Генрих понимал, что несмотря на резкое категоричное отношение со стороны родителей Матвея к этой идеи - переезда к нему мальчика - решающее слово будет за самим Мэтью. Но пока Генрих даже не пытался озвучить эти свои мысли и желания. Обнимал своего омежку и нежился в его аромате. – Забрал только сегодня ее, вот, лоток и наполнитель купил, - Анри очень нравится сейчас то, что Мэтью не выскальзывает из его объятий и не уворачивается от касаний и альфа начинает мять и ласкать своего омегу, зарываться в его волосы и шептать ему на ухо, как какие-то соблазнительные речи самые простые слова. - Надо съездить в магазин за кормом и всякими игрушками для кисы. И ты должен придумать, как ее называть. – Такая красивая! Тонкая, гибкая! Черная! Как мои волосы… Смотрите, какой у нее ярко розовый язычок! И глаза - настоящий изумрудный оттенок, никакой желтизны! - Мэтью как ребенок, тискает кошку и сам млеет в руках Анри. - Наоми?.. Сельма?.. Таис?.. – О, ты выбираешь ей имя среди знаменитых брюнеток? - удивился Анри. – Она же брюнетка, - ответил Мэтью и тут его осенило: - Клеопатра! Точно! Клео! Тощенькая черная кошечка, еще не понятно было, какого она в итоге будет размера, но сейчас явно мало тянувшая на такое имя, громко мурлыкая в руках Мэтью, вся истерлась об него. Анри был рад, что задумка с питомцем удалась и его омега счастлив. Вечером они съездили в большой гипермаркет, купили несколько видов корма, когтеточку, мягкое спальное гнездо в виде широкого бархатного светло зеленого дивана и целую упаковку игрушек. Лечение вошло в стадию приема медикаментов и витаминов, и плановых посещений врачей клиники, поэтому Мэтью немного расслабился, стал снова с удовольствием проводить вечера в квартире Анри, таская у него дома на руках свою кошечку Клео, а сам Анри ждал подходящего момента, чтобы предложить омежке, такому красивому и такому родному, переехать к нему, придумывал, как после его согласия провести беседу с родителями Мэтью и обдумывал уже планы на летние каникулы со своим любовником, являющемся вообще-то студентом. Куда-нибудь в романтическое место. Италию или Испанию. Может быть, на французскую Ривьеру. Можно будет снять тот самый особняк, в котором снимали культовый фильм “Бассейн” и там отдохнуть ото всех и всего недели две-три. Или в Марокко! Там тоже сдают дом того знаменитого модельера, надо всего лишь забронировать для себя пару недель. И да, Генрих уже присматривал несколько роялей - прекрасно сохранившихся старинных инструментов с необычными, как ему пояснили продавцы, тембрами, надо было только съездить с Мэтью, посмотреть, послушать, выбрать, купить и перевезти к нему, Генриху в квартиру. - Осмотр обязательно делать в присутствии... - Мэтью не закончил вопрос. То ли не знал, как назвать своего любовника при постороннем, то ли не хотел обратиться к Генриху так, как называл его мысленно, но почти никогда напрямую - Анри. Но весь тон Матюши, эта плаксивая, но при этом возмущенная детская интонация показали и доктору, и Генриху насколько мальчик измучен, расстроен и сейчас близок к отчаянию. И надо было очень осторожно объяснить ему и его положение, и необходимость в продолжении лечения и наблюдения за его здоровьем. Анри стоял растерянный перед уже залезшим на высокое кресло и сидевшим пока бочком в одной рубашке, без штанов Мэтью, и был готов уйти из кабинета. Было досадно и грустно одновременно. Досадно, что Мэтью не может оценить всё то, что для него делает Генрих, и в финансовом плане, и в организационном, и в эмоциональном, что не видит всей заботы и терпения, с которым взрослый альфа относится к маленькому и капризному омеге. А грустно... Ну, потому что действительно очень жаль - такой милый, молодой, красивый и талантливый мальчик, и такие проблемы со здоровьем. Впрочем, как и у большинства омег-мальчиков, очень нежизнеспособных созданий, как сказал ему, Генриху, по секрету сам врач. - Понимаете, молодой человек, - начал Герр Доктор. - Ваше омежье здоровье, ваше репродуктивное омежье здоровье это не только исключительно ваше гормональное и физиологическое состояние и наше медикаментозное лечение, но ещё и во многом ваши взаимоотношения с вашим альфой. - Влияние феромонов альф на состояние омег на данный момент подвергается сомнению наукой, - вставил Мэтью, явно уже начитавшийся статей на эту тему. - Сейчас считается, что омеги больше влияют на альф, чем наоборот. - Да, есть и такой новый подход в науке, изучающей эти два подвида людей, - согласился Герр Доктор. - Но скорее всего, истина где-то по середине. Скорее всего, это взаимное влияние. Доктор посмотрел на томящегося от всего этого Герра Шеллинга, а потом снова вернулся вниманием к насупленному и измученному Матюше. - Вам лучше быть вместе, - заключил он. - И вместе проходить весь курс лечения. Тем более, что Герр Шеллинг... - Хорошо, - невежливо перебил Мэтью. - Осматривайте при нём. - Не "при нём", - решил повоспитывать Мэтью врач. - А с участием вашего альфы, Герр Ларский. Мэтью лежал в этом ужасном кресле, с раздвинутыми и закинутыми на подставки ногами, положив, как ему было велено, руки на живот и глубоко дыша. Горестно заломил брови, смотрел в одну точку в потолке. А Анри стоял рядом и гладил чуть не плачущего мальчика по его шелковым черным волосам, деликатно и нежно целовал в висок. Ведь всё ещё может наладиться, всё ещё не решено окончательно, а даже если и всё, ну, не будет течек, не будет детей, ну и что? Не за это же Генрих любит этого мальчишку! Любит?.. Да, любит. Хочет с ним быть, и не только по несколько раз в неделю в вечерние часы. А постоянно. Засыпать вместе и просыпаться. Проводить выходные и праздники. Ездить вместе на отдых и по его гастролям, которые ему Генрих точно организует в ближайшее время. Неужели это непонятно, не видно, не чувствуется? А может быть и не понятно, и не видно, и не чувствует Мэтью всего того, что испытывает к нему Генрих... Ведь не зря же раньше было такое обязательное явление, как объяснение в чувствах, надо было признаться, рассказать о том, что чувствуешь по отношению к другому человеку. Все эти презираемые нынче песни и любовная лирика, да-да, это необходимо!.. Мальчик тем более, Метью, хотя и омега, но он... интровертен, именно так, не похоже было на то, что тогда рассказали о нём его родители, если и были отклонения в ментальном здоровье, то незначительные, не тянущие на такой страшный диагноз. Поэтому Мэтью, находясь всё время на своей волне, в своём музыкальном мире звуков, может просто не видеть очевидное, что уже все заметили, а именно - полное обожание в глазах Анри, смотрящих безотрывно на него. Значит, надо взять и рассказать Мэтью, чтобы он узнал, понял и принял участие Анри в его жизни. Чтобы он тоже согласился разделить с ним, да, пожилым и таким уже определившимся во всём альфой, разделить с ним свою жизнь, своё время, свою молодость. Надо раскрыть свои чувства. Рассказать о них человеческим языком. После осмотрах, когда Мэтью оделся за ширмой и вновь сел в кресло рядом с Анри и напротив доктора, последний, пролистав бланки анализов, сказал: – Пока всё без изменений, - вздохнул, улыбнулся. - Но будем продолжать лечение по той же схеме: лекарства, витаминный комплекс, повышенное белковое питание, отсутствие стресса и покой. Анри привез Матюшу к себе, хотя было поздно и надо бы уже быть дома. Целовать нежно и медленно ласкать начал прямо как только закрылась за ними дверь квартиры, помня, что в лифте, где установлены камеры, Мэтью не любил начинать их прелюдию. Закружил по квартире расстегивая на нем одежду и частично раздевая, и приземлил на своей кровати в спальне. Матюша в первый раз с начала их отношений стал сопротивляться. Не сильно, не отталкивая, но как-то пытаясь отвести настойчивые ласки, уйти от поцелуя, выскользнуть из объятий. – Не надо, - слабо проговорил он, когда его уже опрокинули на кровать. Не было настроения, обижать же Анри тоже не хотелось. Просто надо сегодня пережить эту горечь разочарования в себе, как в омеге. Пережить, а не спрятаться, нырнув в страсть и секс. –Надо, - спокойно и уверенно ответил Анри, немного отстранился и потянулся за флаконом лубриканта в ящике прикроватной тумбочки. Такие флаконы, помнил Мэтью, теперь были везде в квартире, потому что страсть и желание могли накрыть их в любом месте. Матюша увидел этот флакон - все лубриканты и презервативы были без вкуса и аромата, Генрих явно наслаждался несильно слышным запахом Мэтью - и расстроился окончательно. – Не хочу, - тихо, но твердо сказал он и замолчал, перестав двигаться, погрузившись в полное оцепенение. И Анри понял это. В комнату вошла, мяукая и извиваясь длинным хвостом и телом, кисуля Клео, голодная и соскучившаяся по Мэтью. Запрыгнула на кровать и стала тереться об него, неподвижного. Анри встал с колен, до этого сидевший так и готовый раздевать, ласкать и смазывать мальчика. Сел на кровать рядом с ним. Отбросил на подушки флакон с лубрикантом, вздохнул и потер ладонями лицо. – Мэтью, - начал он осторожно. - Я понимаю, как ты сейчас огорчен, но, послушай, это не конец света, это всего лишь… – Зачем вам такой? - голос Мэтью был не плаксивый, он был зол и сейчас, испытывая боль сам, мог и хотел сделать больно другому. - Зачем вы возитесь? Других омег что ли нет? Нормальных, течных, полноценных? Найдите себе другого. Он вам и ребенка родит! Об этом же мечтают все альфы - многочисленное и здоровое потомство! Дать это не смогу! – Ты забыл спросить меня, - начал тоже разозлившийся Генрих, - а нужно ли мне это? – А что вам нужно? Что вам нужно от меня?! - попытался завопить Мэтью. – Так, - голос у Генриха стал строгий, как у отца. - Не разговаривай со мной в таком тоне, не кричи на меня, я на тебя не кричу и ты на меня не кричи. Пожалуйста. Мэтью сразу сдулся. Взял на руки, поцеловал в загривок кошку, отпустил ее. – Домой пора, - сказал он, вставая и выходя из спальни. Мэтью оделся в прихожей, молча, не разговаривая больше с Анри, они оба вышли из квартиры и спустились в лифте на подземную стоянку. Неожиданно Генрих тоже включился в игру-молчанку. Не то, чтобы он обиделся, но хотелось дать почувствовать мальчику, что он также умеет переживать и не все время будет прощать такие выходки, даже если они случаются из-за перенапряжения. Подъехали к дому родителей Мэтью и тот стал открывать дверку машины. – Не хочешь хотя бы попрощаться? - не выдержал Генрих, глядя вперед, в лобовое стекло машины, а не на Мэтью. Матюша на секунду остановился, а потом, не поднимая глаз, что-то буркнул и выскочил из машины, засеменил к своему подъезду, даже не дождавшись ответного прощания от Анри. Утром Матюша почувствовал - какая же он свинья! Стало стыдно за все свое вчерашнее поведение - и у доктора, и дома у Анри, и в машине. Он взял смартфон - ни одного сообщения от Анри, ни вчера вечером, ни сегодня утром. На занятиях все валилось из рук и никакие знания не лезли в голову, а как назло этот день был общеобразовательных уроков и жуткой физкультуры, на которой тренер заставил Матюшу висеть на турнике целую минуту, после чего у него тряслись и саднили ладони. Во время обеденного перерыва Анри опять не появился и не отписался даже - обычно он, если не мог приехать, что-то писал. Занятия закончились и Матюша получил короткое сообщение от Анри: “Не смогу приехать и забрать, занят делами. Прости.” За три месяца их отношений это был первый раз, когда Матвея не забрал после учебы Генрих. Матюша так растерялся, что даже не смог ничего ответить на шутки мало интересных и даже малознакомых ему однокурсников, увидевших у дверей училища, как он поискал глазами знакомый высокий Мерседес, потом прочитал сообщение еще раз и поплелся к трамвайной остановке - конечно, это весело же, если уже всем известный любовник Мэта, эффектный, возрастной и богатый альфа, явно не предупредив его, свалил в закат! Дома никого не было - ни родителей, ни Александра. Матюша открыл холодильник, чтобы что-нибудь найти и съесть, но понял, что не голоден и поплелся в гостиную к роялю - как бы там ни было, чтобы ни случилось между Матвеем Ларским и Герром Шеллингом, а новые заданные ему произведения Рахманинова сами себя не выучат. Прозанимавшись несколько часов и дождавшись прихода родителей и возвращения Александра с тренировки, Матюша их всех удивил своим нахождением дома, но никто не стал ничего расспрашивать или комментировать, а просто мама предложила помочь ей с готовкой ужина. Слава богу, что сегодня была рыба - мама жарила свежую камбалу, пока отец при помощи толкушки, игнорирую наличие в доме блендера, делал картофельное пюре, а Александр резал салат. Матвею же досталось все это перетаскивать в небольшую семейную столовую и сервировать стол. Около семи вечера все сели за стол. Только сейчас Матвей понял, как давно уже не ужинал со своими, как даже соскучился по ним, обычно он приезжал от Анри часов в девять, а то и десять вечера, когда все уже и поужинали, и посуду убрали в посудомойку, и разбрелись по своим бесконечным делам в разные концы не маленькой квартиры. За столом все разговаривали о сегодняшнем, у кого и что было, больше всех, как обычно, рассказывал о своих встречах и делах отец, но никто не спрашивал ни о чем Матюшу, только мама задавала вопросы и только о том, что он хочет или не хочет съесть или попить. Спокойный вечер, Матвей даже немного оттаял и вышел из оцепенения, весь день накрывавшего его. Конечно, вчера он понервничал и немного перешел границы дозволенного, стал говорить всякие глупости, даже крикнул на Анри, а потом опять и снова стал изводить его своим молчанием, но… разве не понятно, что происходит сейчас с Матвеем?.. неужели, за вот это всё его надо наказывать?.. разве Матвей, Мэтью не наказан уже сполна?.. Короче, если Анри и завтра не появится, то Матюша пойдет к нему домой, ключ у него есть, пойдет навестить свою Клео, убрать ее лоток, покормить, поменять воду и поиграть. Пойдет к нему домой, даже если Анри не проявится, не напишет ничего, не заедет за ним в училище. Но Анри появился. Около восьми часов вечера этого же дня. Позвонил в домофон, поднялся к ним на этаж, вошел в прихожую - его впустил отец - и увидев, что семья завершает ужин, поздоровался со всеми и предложил их подождать в гостиной. Сам перешел туда, сняв в прихожей свое пальто, с большим пакетом разместился где-то в глубине квартиры за их спинами и стал там чем-то шуршать. Матвею больше кусок в горло не лез. Хотелось встать и пойти к Анри, но при этом почему-то было страшно. Ужин закончился в абсолютной тишине и напряжении. Мама попросила Александра убрать все со стола, и сделала это таким тоном, чтобы Алексашка понял - после этого надо испариться в пространстве первого уровня квартиры, уйти к себе наверх, не высовываться и даже не подслушивать. Впереди был непростой разговор с Герром Генрихом Вальтером Шеллингом, полноценным любовником-альфой среднего сына семьи Ларских - Матюши, Матвея Ларского. Родители сидели на диване, держась сцепленными пальцами друг за друга. Это скорее всего мама готова была таким образом удерживать вспыльчивого и резкого в высказываниях отца в предстоящем нелегком разговоре. Анри сидел в кресле, не облокачиваясь о его спинку, с ровной спиной и ровно же поставленными углом ногами - напряженная поза человека, готового в любой момент встать. А Матюша утонул в другом кресле напротив Анри и сбоку от родителей, сжал ноги и ладони зажал между колен, голову опустил и только время от времени поглядывает то искоса на родителей, то на букет, стоящий на чайном столике между ними всеми так, что смотреть на Анри ему, Матвею, было неудобно. Огромный, в нежных бело-розовых тонах букет был больше интерьерным, нежели подарочным, пригодным для вручения. И этот гигантский размер букета смущал своей неуместностью Матюшу гораздо больше, чем тот неловкий разговор, который начал Анри и на который родители пока ни разу никак не отреагировали - просто слушали, но Матвей чувствовал, что мама слушает с любопытством, а отец закипает и вот-вот что-нибудь скажет тоже, неуместное и бестактное. И Матвею уже заранее было стыдно за всех тут и неловко. – Вы знаете, что Матвей проходит сейчас лечение и пока нет результатов, - медленно вел Генрих, обращаясь преимущественно к родителям. - Это создает некоторое напряжение в жизни… и стресс в жизни Матвея, ведь так, да, Мэтью?.. Это объяснимо, но я не хотел бы, чтобы достаточно долгий в перспективе процесс лечения, требующий и спокойствия… не хотел бы, чтобы все это было настолько напряженно и волнительно для всех, особенно, да-да, особенно для тебя, Мэтью… и главное, я бы хотел, чтобы все вы понимали… знали, что независимо от результата лечения я… не откажусь от своего намерения… которое я высказал недвусмысленно еще в самом начале… когда приехал поговорить с вами о своих планах… хотел бы, чтобы Матвей, ты знал, что для меня неважно, каким будет результат лечения, я хотел бы только, чтобы не было проблем со здоровьем и, так как я могу помочь, но… я не хочу сказать, что моя помощь как-то обязывает вашу семью, она ни к чему не принуждает тебя, Мэтью… Это было не-вы-но-си-мо. Матвей сам чувствовал себя виноватым за вчерашние свои истерики. А получается, что извиняться приехал Анри. Самое лучшее, если бы он просто написал или позвонил ему, Матюше, если уж не смог сегодня с ним повидаться, и сделал бы вид, что ничего не было. Ну, или поговорил бы с Матюшей с глазу на глаз. А теперь всем приходится выслушивать эти неловкие слова и принимать реверансы, хотя Анри ни в чем не виноват. А, наверное, Анри думает, что Матюша пожаловался родителям на все муки лечения и резкость вчера самого Анри! Но Матвей никому ничего не рассказал. Да и нечего было рассказывать, тем более, что сам Матвей вел себя некрасиво. Быстрей бы Генрих как-нибудь закончил весь свой спич и все просто попили бы чаю и поговорили бы о каких-то посторонних вещах, ведь так делают взрослые, когда хотят разрешить нелепую ситуацию? – Я думаю, что мое предложение… - и тут Анри запнулся. Прошла хорошая минута в полном молчании. – Мое предложение Мэтью… Матвею… Это не значит, что приняв его… Если, конечно, Матвей, ты его примешь… Я понимаю, что после вчерашнего резкого нашего объяснения у тебя, у вас всех, могут быть какие-то сомнения относительно меня и моего поведения, но, уверяю вас, что даже такие размолвки, как вчера… я обещаю, что в дальнейшем буду крайне осторожен в выборе слов и интонаций в общении… но мне кажется, что помолвка могла бы стать некоторой гарантией для Матвея, да, для тебя, Мэтью, что мои намерения самые серьезные, как бы в дальнейшем не сложилось все со здоровьем… с тем, как и чем закончится лечение… хотя я понимаю, насколько для каждой омеги это важно… но я уже слишком взрослый и состоявшийся альфа и, естественно, был бы рад… но это не главное… близкий, родной, любимый человек рядом для меня, как я надеюсь и для тебя, Матвей, это гораздо важней, чем совместный ребенок… поэтому я хотел бы сделать официальное предложение, хотел бы чтобы ты, Мэтью, понимал, насколько важен ты для меня, дорог, что я готов и дальше быть вместе, не смотря даже на… Но Анри посмотрел всё же на Матвея. Тот и так до этого сидевший в глубине удобного кресла с невысокой спинкой, вжался в него так, что почти превратился в комок со всем своим длинным ростом, а лицо… у Матвея сейчас лицо было не растерянное или глупое, счастливое, как можно было бы ожидать, а злое, тоже сжавшееся в точку, губы, всегда расслабленные и округло-розовые, стали белыми и поджатыми, были похожи на маленькую полосочку, глаза же смотрели на кисти рук, обхватившие костлявыми сильными пальцами пианиста колени, вернее - не смотрели, а лихорадочно бегали. Из-за паузы и того, что Генрих как-то безмолвно ахнув смотрел на Матвея, на него родители тоже перевели взгляд. И мама ахнула уже в голос: – Матюш!.. Матвей сильно зажмурился, затрясся мелко всем телом, потом начал глубоко и часто дышать носом, чтобы успокоиться, а в итоге по щекам из-под зажмуренных век полились слезы. – Зачем?.. - тихо и зло, сквозь зубы прорычал Матвей и громко засопел носом. – Матюш… воды?.. - еще тише, только бы не спугнуть, спросила мама и не дождавшись ответа, встала и легкими шагами побежала на кухню, налила из-под крана в стакан воды, - хотя отец всегда критиковал эту манеру пить неочищенную и некипяченую воду, - и принесла Матвею, села перед ним на корточки, загородив его ото всех и стала уговаривать выпить, говоря ему такие слова, будто он маленький ребенок. Матвей схватил обеими руками стакан, Мария продолжала его придерживать снизу, видно было, как он сжал его, и еще сквозь прозрачное стекло было видно, что он ухватил край стакана зубами, чтобы они не стучали, и стал с трудом набирать в рот воды и после выдоха проталкивать ее в себя. Струйки воды полились с уголков губ на грудь. Генрих смотрел на все это в полном недоумением. Потом взглянул на Ларского старшего, ища у него какого-то объяснения, но увидел, что тот сам в смятении и растерянности, но при этом еще и злой, кидает недовольные взгляды на Мэтью и на жену. Да что происходит?!. Предложение руки и сердца, за которым могла последовать помолвка, которая тоже могла, по желанию семьи Ларских растянуться хоть на несколько лет, должны были убедить их всех, а главное - Мэтью в том, что Анри не отступится, что ему важно здоровье, жизнь и судьба любимого человека, но он готов ждать и быть всегда, несмотря ни на что, всегда быть рядом! Что за странная реакция? Ну, ладно, недоволен Ларский старший. Он всегда и всем недоволен во всем мире, кроме себя самого! Ладно встревожена Мария, она в их семье самая спокойная и разумная, видит всё на несколько шагов вперед и умеет предугадывать то, что может произойти с ее детьми. Но почему Мэтью, его милый мальчик, нежный и робкий омежка, так разозлился?.. у него началась истерика… Может быть он не до конца понял, что предлагает ему Анри? – Матвей, - Генрих встал, обошел чайный столик с этим невыносимым букетом, встал за спиной сидящей на корточках перед уже утихающим Матюшей Марией, - возможно ты не понял, - Генрих стал говорить четко, просто, тихо, но слышно. - Я предлагаю тебе… вернее - я прошу твою руку и сердце. Ты будешь моим супругом? Да, это вот так вот по-старомодному звучит до сих пор, но других слов человечество, во всяком случае его европейская часть еще не придумало для такого предложения. Все замерли. Как будто даже дышать перестали. Генрих решил идти до конца. Опустил руку в карман своего повседневного, но всегда элегантного пиджака, достал небольшую, аккуратную, темно синей сафьяновой кожи с тусклыми золотистыми прожилками коробочку, открыл ее. Там было в наклонной позиции закреплено помолвочное кольцо - так понравившееся Мэтью белое золото, плоский ободок с классической огранки голубоватым бриллиантом немаленького, но и не гигантского размера. Приличное, уместное, элегантное кольцо. Явно стоившее очень, очень немалых денег. – Матвей, пожалуйста, будь моим… – Зачем?! - уже почти прокричал Матвей. - Из жалости, да? Зачем?! Дальше начались какие-то крики шепотом, невнятные слова, захлебывание слезами, брызганье слюной и ползущие сопли, попытки Марии поймать закрывающегося ото всех руками Матюшу, успокоить его. За спиной опешившего Генриха возник Ларский старший. – Генрих, - начал он спокойно и осторожно. - Я понимаю всё благородство вашего предложения, но, видимо, между вами с Матвеем вчера произошло какое-то недопонимание. Матвей сейчас вряд ли в состоянии что-то адекватно воспринимать. Давайте, мы, после того, как успокоим его, попробуем с ним поговорить, я обещаю, что объясню то, что вы сказали, передам ваше предложение. Он просто не готов сейчас. Он в своем мире, где многое искажено. Мы попробуем все уладить и сообщим вам, если… Генрих, вам лучше сейчас уйти. Это все обычно очень некрасиво у Матвея происходит. Генрих к этому моменту уже подталкиваемый аккуратно за локоть Ларским старшим, стоял в прихожей и ему протягивали его пальто. Он смог только сглотнуть какой-то ком в горле, еще раз попытался взглянуть через плечо отца Матвея на то, что творилось в гостиной - а там уже не просто едва всхлипывал в руках Марии Мэтью, а он перешел в какую-то неожиданную истерику - коротко кивнул и выскочил за входную дверь квартиры. Только у лифта Анри понял, что так и не подарил букет да и кольцо, так и не извлеченное из по-гогеновски синего с золотом кожаного неба коробочки, до сих пор у него в ладони.