МЫТАРСТВА МАТЮШИ

До сдачи самой главной работы за этот курс - первой симфонии - оставалось пять дней. А у Матвея с оркестром ничего не было готово. И Матвей в упор не видел причину происходящего. Он приходил каждый рабочий день в Консерваторию, накануне объявив, над какой частью будут работать завтра. Становился на место дирижёра и начинал. Но уже через несколько минут замечал, что то тот, то другой музыкант либо играл неточно свою партию, либо вываливался из общего темпа. Иногда это происходило сразу с несколькими музыкантами. Матвей останавливал всех, делал поправки, замечания, просил начать заново с той или иной цифры в партитуре. Музыканты начинали. Но через непродолжительное время ситуация повторялась. Когда тоже самое происходило третий или четвертый раз за первые пятнадцать минут репетиции, обязательно кто-то либо отпрашивался выйти, либо что-то спрашивал по написанным нотам, часто с насмешкой удивляясь ответу Матвея, либо кто-то уточнял, до скольки сегодня репетиция и когда будет общий перерыв. Матвей видел, что происходит саботаж. Но не мог понять причину происходящего. Неужели музыканты могут себе позволить такое? Неужели им не страшно выйти и сыграть плохо? А то, что сыграло будет плохо, Матвей уже не сомневался. И тут Матвея накрыло догадкой: он написал что-то ужасное, сочинил такое, что люди отказываются играть. Но почему тогда Фройляйн позволила ему именно это сочинение взять за курсовую работу? Матвею страшно было даже подумать, что Фройляйн, великая и непогрешимая, могла ошибиться насчёт него и его работ. Было раннее утро. Самая короткая ночь в году. Солнцестояние. Светало. Матвей так и не понял, спал или нет в эту ночь. Во сне внутри шумела музыка, его первая симфония, но рядом с ней звучало какое-то стадо, то ли баранов, то ли коров, и постепенно этот вой и топот перекрывал музыку, которая, как понял Матвей уже проснувшись, была везде и всюду, но её надо было слышать, а для этого... Что надо для этого, Матвей так и не понял ни во сне, ни проснувшись. За эти недели Матвей уже сдал все экзамены и зачёты. Главный смотр его симфонии и того, что репетировал с другим сводным оркестром Нусс, комиссия назначила на 25 июня, на первую половину дня. Поглядев на эту дату на настенном календаре, Матвей тихо застонал и сам этого испугался. Он предчувствовал холодом в желудке и липким потом по утрам предстоящий позор. От этого сохло во рту и кружилась голова. Хотелось лечь в кровать, закутаться и уснуть, чтобы переспать этот надвигающийся ужас и проснуться уже 26 июня, здоровым и освобожденным. Никакие уговоры самого себя, что мир не рухнет, что ничего с ним тоже не случится плохого, что все и всё останется целыми и невредимыми, не действовали. Матвей попытался пить зелёный чай из большой утренней его чашки маленькими глотками и делать глубокие длинные вдохи и медленные выдохи, но неожиданно ком подступил к горлу. "Сейчас расплачусь. От жалости к себе."- мелькнуло в голове Матюши, но вместо этого он подавился глотком чая, который в это момент набрал в рот, горьковатая теплая вода пошла носом, попала не в то горло, и закашлявшись, Матвей окончательно сбросил с себя остатки сонливости. Можно было ещё прилечь и поспать пару часов. Но Матвей понял, что будет только маяться и ворочаться в постели. И так будет происходить все дни и ночи до экзамена. Надо было прекратить эту муку. Остановить надвигающийся позор. Просто отказаться сдавать этот экзамен в этом семестре. Перенести его на осень. У него хорошо сдана сессия. Да, плохая посещаемость в течении этого учебного года, но долгов нет. Комиссии это не понравится, конечно, но... Пусть лучше этот ужас закончится хоть как-то. Потому что так вот переживать, не спать, не есть было уже невозможно. "Уважаема Фройляйн Шварцгард. Не могу сдать во время симфонию. Не справился. Можно ли перенести это на осень?" Матюша думал, что Фройляйн прочтёт это через пару, а то и тройку часов. Поэтому сейчас можно было пойти спать. Груз упал с плеч, хотя решение о переносе сроков сдачи главного курсового задания ещё не было принято. Но что-то Матвей уже для себя решил: это сочинение с этими музыкантами... он играть не будет. Неожиданно завибрировал отложенный только что на прикроватную тумбочку мобильный. Фройляйн! – Алло, - приняв вызов, бездыханно произнёс Матюша. – Ларский. Это что за капитуляция без боя, а?! Вот в этом была вся она - прекрасная и ужасная Фройляйн Шварцгард. Для неё всё было борьбой, войной, в которой можно было проиграть только после яростного сопротивления. Матюша не такой. Он мягкий. Он не воин. Он не может бороться ничем - ни своей музыкой, ни своим поведением. Для него музыка, что исполненная им чужая, что своя, это способ разговаривать с этим миром. Невербальная коммуникация. Альтернативная. Он так общается. Ему пришлось научиться так вступать в контакт с миром людей, вещей, каких-то скрытых сил вокруг. А не орать на всех и вся. А Фройляйн заводилась от борьбы, для неё всё было борьбой. И то, как она работала со своим оркестром, и как учила своих немногочисленных студентов, и то, как общалась с коллегами, особенно в Консерватории. Только сама музыка не была для неё борьбой, но высказыванием этому миру чего-то своего, и, как уже давно заметил Матюша, это своё у Фройляйн было не агрессивное, а путанное, тёмное, но очень женственное. Именно поэтому она, Фройляйн Шварцгард, любила старинную музыку, когда всё ещё путался в инструментах и ладах Восток с Западом. Но при этом у неё было безошибочное чутьё на классическую европейскую, а самое главное для Матвея - на современную музыку. В двенадцать дня Фройляйн и Матвей, вошли в актовый зал Консерватории. Музыканты кучкой сидели на сцене, громко и активно разговаривали, а в тот момент, когда Матвей и Фройляйн оказались в зале и шли по проходу между кресел, музыканты разразились хохотом - реакция на чью-то шутку. Фройляйн отстала от Матвея и села в третьем ряду на кресло, близкое к проходу. Матвей пошёл дальше, взошёл на возвышение для дирижёра, поздоровался тихо со всеми оркестрантами. Ему кто-то ответил, но никто не снялся с места и не пошёл к своим инструментам, продолжили свой разговор так, будто и не пришёл руководитель. Потом кто-то из музыкантов случайно заметил сидящую в зале Фройляйн и шепнул, указав на неё носом, другим - гляньте! Музыканты оглянулись и сразу притихли, начали вставать и рассаживаться на свои места, доставать из сумок и рюкзаков ноты, а из чехлов - инструменты. Матвей спросил, кого нет и сообщили ли отсутствующие о причинах опоздания или отсутствия. Никто не ответил. Тут в зал вошёл пианист, студент-звезда третьего курса, и никак не ускорившись, спокойно прошёл к сцене, неся в руке перед собой большой стаканчик, судя по аромату, с кофе, зашёл на сцену, подошёл к большому роялю и поставил на его неоткрытую крышку этот самый стаканчик. – Мы что, сегодня уже открытое прослушивание устраиваем? - не поздоровавшись и не глядя ни на кого, спросил пианист. – Уберите кофе с рояля, молодой человек! - раздался как гром на весь зал низкий и звучный голос Фройляйн и Матвей понял, что она в бешенстве. Пианист тут же убрал на пол свой стаканчик и снова не глядя ни на кого, поднял крышку над клавишами, вытащил из сумки папку с партитурой, поставил на подставку для нот нужные листики, сел на банкетку и приготовился. – Начнём сегодня с…- Матвей вздохнув, решил вести репетицию так, как вёл всегда до этого. Пусть Фройляйн увидит, что у него ничего не получается и избавит и его, Матвея, и несчастных оркестрантов от этого предстоящего им позора. Оркестр начал играть и буквально несколько минут играли слаженно одну из частей симфонии. Но уже очень скоро один из музыкантов, трубач, начал не попадать в общий темпо-ритм, потом перестал вообще играть. За ним стали сбиваться ещё некоторые инструменты. Началась какофония. Матвей остановил всех. – Так… что-то непонятно, да?.. - тихо спросил Матвей. – Да. Я так и не понял, как мне делать вот этот переход, - тут же недовольно, даже с вызовом ответил трубач. Матвей через паузу, начал объяснять, явно уже не в первый раз, как надо сделать этот самый скачок в его симфонии, а в это время музыканты начали шевелиться, отвлекаться, переговариваться. – А у нас сегодня перерыв будет? - спросила девушка-флейтистка. - Можно я выйду? Мне надо. – Да, конечно… - торопливо, даже немного испуганно ответил тут же Матвей. Девушка встала, положила свою флейту в футляр и на стул, а сама бегом, стараясь не встречаться глазами проходя рядом с Фройляйн, побежала к высоким и тяжёлым дверям. – Молодой человек, - раздался голос Фройляйн после того, как дверь хлопнула, она обращалась к трубачу. - Сыграйте отдельно вашу партию в этом отрывке. Возникла снова неприятная пауза. Парень полистал ноты на пюпитре, поднял свой инструмент и начал играть. Сначала ровно, даже бойко, но очень скоро он стал сбиваться с темпа, делать явные ошибки, повторяться, пропускать ноты и в итоге остановился. И снова тяжёлая пауза. – Так, - тяжело произнесла Фройляйн и встала со своего места, прошла к сцене, поднялась и встала на возвышение для дирижера рядом с Матвеем, но как бы немного за его плечом. Она внимательно посмотрела в уже известные ей ноты, полистала их. Матвей боялся обернуться на стоявшую вплотную к его спине Фройляйн Шварцгард, чувствуя её тепло и аромат. Какая-то хвойная смола... А потом, не глядя ни на кого из музыкантов, Фройляйн попросила каждого оркестранта отдельно сыграть свою партию. Мало кто смог это сделать от начала до конца, не сбившись, не потеряв темпа, не допустив ошибок. Большинство не знало две трети из сочинённого Матвеем. Кстати, вернувшаяся девушка-флейтистка одна из немногих сыграла всё ровно и правильно. – Ларский, ты понимаешь, что происходит? - спросила Фройляйн Матвея так, будто они тут одни. - Большинство оркестрантов просто не выучили свои партии. – Простите, Фройляйн Шварцгард, но это очень сложное произведение, на уровне Бриттена, поэтому… - начал зло оправдываться пианист. – … поэтому вам всем надо было взяться и выучить всё, что вы должны играть, а не приносить на репетиции свои тушки, не удосужившись даже подготовиться к работе, и предоставляя возможность автору и дирижёру мять и почёсывать ваше раздутое эго, как массажистке в тайском салоне! - громогласно перебила его Фройляйн, отстучав как отбойным молотком всё это на одном тоне и в одно дыхание. Это прозвучало страшно. Видно было, что все напуганы. И Матюше стало даже жалко этих студентов-музыкантов. Да, большинство из них простые раздолбаи, но они не лишены таланта. Просто Матвей пишет действительно сложную, неочевидную музыку, которую оркестрантам непросто выучить и исполнять, а с если не выучить, то с листа играть точно не получится. – Ларский, у нас с тобой обед. А вы, господа, остаётесь учить свои партии. У вас ровно час. – То есть, как это? – У нас тоже должен быть перерыв и обед! – А если не выучим, то что? – Мы уходим, а вы остаётесь, - накрыла всех своим громогласным раскатистым львиным рыком, но ни капли не напрягаясь, Фройляйн. - Если кто-то уйдёт, я удаляю его из работы. И сообщаю об этом руководству Консерватории. Если кто-то за час не выучит свою партию, я не допускаю его до выступления и сообщаю об этом тоже руководству Консерватории. Если кто-то… – Можно, я тогда сразу уйду? - спросил тихо, вставая пианист. - У меня гастроли через две недели и мне ну вот совсем незачем вот это вот всё. Он окончательно встал, закрыл рояль, сверху положил ноты, взял сумку, свой стаканчик с недопитым и остывшим кофе и ушёл из зала, ни с кем не попрощавшись. В столовой Консерватории, располагающейся в подвале с высокими сводчатыми потолками старинного здания, Матвей и Фройляйн действительно вязли себе разные варианты комплексного обеда: Матвей с рыбой, Фройляйн с телятиной. Сели за крайний у окна столик. Аппетита у Матвея не было. А вот Фройляйн Шварцгард буквально проглотив суп-пюре из шпината с трюфельным маслом, - кормили в консерваторской столовке так, как и в ресторане не поешь, только порции были крохотные, но зато недорогие, - легко начала расправляться ножом и вилкой со своей телятиной и овощным гарниром на тарелке. Матвей, глядя на такой зверский аппетит Фройляйн Шварцгард, почему-то успокоился. Но не так, как он обычно успокаивался, принимая свои неудачи, как неизбежность, а хорошо успокоился: тоже съел свой суп, точно такой же, как у Фройляйн, только не макая в него белый багет из корзиночки - в семье к еде с глютеном относились подозрительно и позволяли такое исключительно на праздники, а потом принялся за свой кусок лосося в сливочно-укропном соусе с ложкой картофельного пюре. И неожиданно Матюша почувствовал рядом с такой витальной Фройляйн Шварцгард облегчение. Она умеет жить. Именно - жить. Жить и наслаждаться жизнью. Как он раньше не догадался? Если для Матвея музыка, что исполнительская, что личная, тяжёлая и в тоже время радостная единственная форма общения, то для Фройляйн это… всего лишь один из вариантов коммуникации с миром. Скорее даже не коммуникации, а самореализации. Она не общается с миром через музыку, а высказывается в одностороннем порядке. Её жизнь - это автосообщение, а не взаимодействие. Странно, что при этом сам Матвей чувствует, что с ним Фройляйн Шварцгард именно общается. И говорит с ним на таком языке, который он понимает и принимает. Пожалуй, она единственная в этом мире, кроме семьи Матвея, кто хоть как-то понимает и принимает его таким, какой он есть. – Что делать будем, Ларский? - неожиданно спросила, полностью съев свой обед и вытираясь салфеткой, Фройляйн Шварцгард. Матвей едва доел половину супа. – Не знаю... - честно признался он и отодвинул тарелку, есть совсем не хотелось. - Могу сам сыграть партию фортепиано. – А дирижировать кто будет в это момент? – Может быть… Вы? – Могу и я… - Фройляйн смотрела на него не читаемым взглядом. - Но кто тогда будет защищать твою работу? – Вы разве не можете? – Есть негласное правило… Тот, кто играет, кто исполняет, не может участвовать в обсуждении и оценке. Он - заинтересованное лицо. Что это значит? – Ты так и не понял, Ларский? - Фройляйн начала тихо вздыхать. - Когда кто-то учит чужое, текст, музыку, перерисовывает картину, он погружается в другого человека, перетекает в личность другого и теряет объективность. – Как?.. потрясающе!.. неужели это работает? – Да, и если бы твои оркестранты просто выучили бы написанное тобой, они бы уже раз и навсегда встали на твою строну. Даже если бы им музыка твоя не нравилась. Мозг работает так: то, на что я затратился, стало частью меня. – Почему вы, Фройляйн Шварцгард, не имеете таких проблем в своей работе с оркестрантами? – Потому что я - трусиха, - хихикнула неожиданно лиса, а ведь она, рыжая и с острым веснушчатым лицом, действительно была похожа на лису, эта Фройляйн Шварцгард. - Я спряталась за старинное, понятное и одобряемое обществом. Даже когда я интерпретирую Баха или Перголези, все слышат просто вариации на темы Баха или Перголези. Но не слышат меня. Ты… по причинам твоей особенности… лишён страха быть отвергнутым… Именно поэтому ты позволяешь себе идти совершенно особенным путём. – Ага... Что делать с пианистом? – Я видела, что ты прекрасно сработался с мальчиком-выпускников, Томасом… Не вспомню его фамилии… – Он уже выпускник… – На момент сдачи твоей работы, он всё ещё будет числиться студентом… - легко парировала Фройляйн. - Так что мы не нарушим никаких правил Консерватории. Дай мне его контакт. Пожалуйста, Лаврский, дай мне его номер телефона или что-то в соцсетях! Я сама с ним всё оговорю и научу его сыграть свою партию. Главное, Ларский: не ускоряй темп. Веди всё в том же темпо-ритме, как мы договорились. Хорошо? И ещё... Ищи своих людей в профессии, Ларский. Без них ничего у тебя не получится. Через несколько дней Матвей Ларский прекрасно сдал курсовую работу - свою первую симфонию. За роялем сидел Томас, сыгравший всё так вдохновенно, что даже у Матвея сжалось сердце: соблюдая все ноты и знаки, было в этом исполнении его, Матвея, музыки у Томаса что-то вложено личное, что-то особенное, интимное, именно то, что и определяется словом “талант”. Оркестранты, напуганные тогда Фройляйн, тоже всё сделали как надо, а волнение добавило им некоторой нервности в исполнении, что можно было расценить и как вдохновение. На экзамен пришло всё семейство Матюши: Мама, отец, младший брат Александр со своей очередной девушкой, и сестра Мелани с мужем, Алексеем Яшцовым и четырьмя своими детьми от… первого, того... насильственного брака… Пришли и ребята из группы, оба брата ОБрайна и Фил, а также их продюсер со своей вульгарно-красивой помощницей. Остался и его однокурсник в зале, Антон Нусс вместе со своими оркестрантами, правда, они ушли сразу после исполнения симфонии Ларского с какими-то намеренно надменными выражениями лиц. После экзамена, обсуждения и вердикта, оказавшегося весьма положительным, Мама пригласила и преподавателей, и оркестрантов, и других друзей семьи, кто пришёл на преддипломную работу Матюши, в ресторан, заранее заказанный для этого события - на обед-фуршет. Ритуал совместного поедания особенных кушаний - один из самых древних ритуалов соединения человеческих сообществ. Ларские старшие уже давно знали об этой европейской традиции - поесть всем вместе - и соблюдали её. Так что все с благодарностью приняли это предложение. Тем более, что ресторан находился в минуте ходьбы от Консерватории. Отец Матвея, уже на улице после и экзамена, и обсуждения, и фуршета, на котором он немного выпил и много общался с профессорами Консерватории и самой Фройляйн, остановил и сказал ему и Томасу по-немецки: – Во времена детства слышал анекдот, - начал он. - Филармония. Полный зал слушателей. Выходит тётка в жабо, объявляет: “Пётр Ильич Чайковский. Первый концерт для фортепиано с оркестром!” И началось! Оркестр ревёт, дирижёр - мечет молнии, пианист - в полном ударе! Слушатели в зале забыли как дышать! Последние аккорды!.. Тишина!.. И тут из первого ряда встаёт обыкновенный, но богато одетый мужик: “Пётр Ильич!.. Дорогой!.. Для первого раза… ну просто охуенно!” - последнее слово отец сказал по-русски, но в Германии уже давно все знали русские мат; и отец, и Томас, и подошедшие довольные музыканты, слышавшие анекдот, все, кроме Матюши, посмеялись, поэтому отец решил пояснить лишённому чувства юмора сыну: - Это я к тому, что… Матвей, для первого раз - круто.