МЫТАРСТВА МАТЮШИ

Fräulein: Ларский, я помню о твоих особенностях в первых числах каждого месяца. НО СЕГОДНЯ ТРЕТЬЕ ИЮНЯ. Первая репетиция твоей симфонии с оркестром. У тебя три недели до сдачи комиссии. Не подведи меня. ПОЖАЛУЙСТА. Сообщение было прислано Матвею утром. До репетиции оставалось ещё четыре часа. Надо было собираться, настраиваться на рабочий лад, возможно, ещё раз просмотреть партитуру, которую благодаря Фройляйн распечатали и выслали каждому музыканту их консерваторского оркестра. Надо идти. Матвей стоял в ванной и смотрел на своё бледное и помятое лицо в зеркале. Волосы — чёрные, густые, прямые, с длинной чёлкой на пол-лица — были как мочалка на затылке. Тошнило, и голова у Матюши до сих пор шла кругом. Течка, начавшаяся три дня назад, была на этот раз необычно долгой. Три дня. И все три дня с Матюшей был О'Брайен. Он был нежен, даже непривычно заботлив: брал Матюшу долго, внимательно следя за тем, чтобы тот обкончался так, как никогда ранее, и мог потом поспать пару часов, отдохнуть. В эти пару часов О'Брайен тоже отдыхал, но не теребил Матюшу: пил кофе, ел принесённую в ланч-боксах еду, мылся, рассматривал снова накопившиеся у Матюши в гостиной вокруг электронного пианино старинные музыкальные инструменты и электрогитары, листал толстые книги клавиров и старые музыкальные журналы. Матвей за годы учёбы в Консерватории приобрёл на различных барахолках немало того, что люди перестали ценить в этом мире: книг, журналов, полуразвалившихся настоящих инструментов, сделанных руками из дерева, и всяких народных музыкальных инструментов, аналоги которых можно было купить теперь на промысловых ярмарках: свистулек, трещёток, бубнов. Это были не какие-то особенные инструменты, книги и журналы. Самые обыкновенные. Но сейчас всё переводили в цифру, и эти когда-то рукотворные вещи в лучшем случае продавались за бесценок в магазинах старых вещей или на блошиных рынках, а в худшем — их просто относили на помойку. Всем этим с большим любопытством занимался в часы сна Матвея О'Брайен. Он вообще как-то по-другому стал смотреть на Матвея. Его отношение изменилось после его знакомства со странной семейкой Матвея, и последний это чувствовал даже сквозь своё течное безумие. А безумие было. Течка на этот раз протекала не только дольше обычного, но и интенсивнее. Матюша это связывал с присутствием альфы рядом с ним в этот период. Одно дело спать и отдыхать во время течки, периодически то успокаиваясь прохладным душем, то банальной дрочкой. А тут возбуждённый течным омегой альфа заводился сам и заводил Матвея. Сейчас на часах было восемь утра. Течка прошла. Всё закончилось. Слава Богу! Можно успокоиться и настроиться на работу. Вот только надо вытряхнуть из своей кровати спящего там О'Брайена. Он как будто поселился в квартире Матвея! Матюша принял душ, полностью смыв с себя и свой течный аромат, и запах альфы. Замотался в полотенце и стал сушить феном волосы, укладывая их щёткой. И когда он, уже выключив и отложив фен, стал сбрызгивать увлажняющим лосьоном свои чернильные волосы, тогда он и увидел у себя в излучине между правым плечом и шеей красное пятно. Кровь сразу отхлынула от щёк и без того бледного Матвея. «Метка!» — жуткое слово взорвалось в и без того кружащейся сегодня голове. Матвей осторожно сглотнул. Едва сдержался, чтобы не завопить в голос. Постарался успокоиться, сбитое и рваное дыхание восстановить через несколько длинных глубоких вдохов и выдохов. Сильно зажмурился. Потом осторожно открыл глаза, приблизил дрожащую руку к багровому пятну и осторожно потрогал укус кончиками пальцев. Потом сильней стал надавливать. И неожиданно застонал от облегчения. Просто засос! Это был обыкновенный засос! Кожа не прокушена, а только прихвачена зубами и втянута губами, так что образовался синяк. Матюша поднял на своё отражение в зеркале глаза и увидел сведённые страданием брови, но ожившие румянцем щёки и губы. Всё обошлось! Но вслед за облегчением Матвей почувствовал гнев, какого ещё никогда не переживал в своей жизни. Он снова прикрыл глаза и глубоко подышал. Хотелось ворваться в спальню и бить руками, ладошками и кулаками такого чужого, такого ненавистного ему сейчас альфу. Этого гадкого О'Брайена! Но за что? Ведь он не сделал ничего плохого. Он был внимателен и нежен все дни Матюшиной течки. И не воспользовался его слабостью, а своей силой. Матвей цел. Никакой страшной метки нет. Его не присвоили. Уф!.. Матвей вытерся насухо, надел чистое бельё, футболку и джинсы — всё это сушилось уже неделю под потоком на струнах сушилки в ванной после одной из нечастых стирок. Надо было набраться смелости и выставить из квартиры О'Брайена. И собираться на репетицию в Консерваторию. Матвей осторожно открыл дверь ванной. В спальню, единственную комнату у него тут, дверь была открыта. На кровати спал, не шевелясь, альфа. Вещи его: одежда и сумка — валялись в гостиной-кухне на маленьком диване. Он два дня уже в квартире Матвея. Мог бы и сложить аккуратно. Матвей открыл окна для проветривания и в гостиной, и в спальне, поднял жалюзи, развернулся от окна к кровати и рассмотрел лежащего на ней О'Брайена. Он был красив не бычьей или медвежьей красотой, как обычные альфы, а изящной, как у леопарда. Если бы леопард стал человеком и жил бы в мире людей. — Вставай, — проговорил заложенным горлом Матюша, прокашлялся и повторил: — Вставай! О'Брайен, лежавший до этого на животе с вытянутой вдоль тела одной рукой и закинутой над головой другой, пошевелился, а потом всё-таки перевернулся на спину, начал тереть глаза, зевать, сопеть. — Который час? — прозевавшись и проморгавшись, спросил он и, не дождавшись ответа, снова на зевках проговорил: — Чего ты вскочил? Что, уже всё? Закончилась течка? Ну, так отдыхай тогда. М? Матвей смотрел на него и чувствовал, как начинает подниматься волна раздражения. — Чего ты там стоишь? Закрой окна и иди сюда, — О'Брайен привстал на локтях. — Слушай, Мэтт… А давай встречаться, а? А ещё лучше — давай я к тебе перееду. М? Ты же хотел отношений. Ну так вот! Э, чего ты там стоишь? Иди ко мне, хороший мальчик! И О'Брайен похлопал по кровати рядом с собой. Матвей до этого собирался объяснить, что ему пора собираться, у него важная репетиция, то есть оправдать то, что он выставляет из дома О'Брайена, но после этого приглашения — как для собачки! — забраться под бочок к О'Брайену на его же, Матвея, кровать, у него внутри будто петарда взорвалась. Матюша быстро и легко вышел из спальни, подлетел к дивану, не с первого раза сгрёб вещи альфы в обе руки, снова вернулся в спальню и швырнул охапку вещей О'Брайена прямо ему в лицо. — Быстро, — немного задыхаясь, но тихо и размеренно начал Матюша, — быстро собирайся и уходи. О'Брайен сначала попробовал рассмеяться, потом резко изменился в лице, явно разозлившись. Выхватил из кучи вещей футболку и натянул её на себя, всё ещё сидя в кровати. Потом откинул одеяло, встал и, не стесняясь, стал одеваться, повернувшись к Матюше спиной. Матвей сначала напрягся, а потом как-то отстранился и стал думать уже о том, что вот сейчас он заварит себе зелёный чай в большой кружке и, пока будет пить, пробежится глазами по своему сочинению, подумает, с какой части сегодня начнут репетировать и как он будет объяснять оркестрантам, что и почему там надо играть, в чём задумка и какой образ тут Матвей представлял, когда писал. Контакты с большим количеством малознакомых людей всегда напрягали Матвея, но он также знал, что, как только начнёт работать, эта скованность от страха уйдёт сама собой. О'Брайен сначала долго возился со своей одеждой, потом что-то искал в своей сумке, затем вместе с ней ушёл в туалет, совмещённый с душевой, и всё ещё оставался там: слышно было, как льётся вода из-под крана, спускается в унитаз, как отхаркивается и отсмаркивается альфа, как какое-то животное. Когда О'Брайен вышел наконец из туалетной, с мокрыми волосами и пахнущий зубной пастой и каким-то мужским ядовитым дезодорантом, Матюша стоял у дверей в прихожей, облокотившись плечом о стену, и уже весь перенёсся мыслями и чувствами в другое пространство, где ему предстояло через несколько часов встретиться с оркестром. О'Брайен прошёл мимо Матвея, открыл сам себе дверь, распахнул её, но потом снова прикрыл, развернулся к Матюше, стоящему в полуметре от него, и, приблизившись к нему и корпусом, и лицом, совершенно спокойно, но явно сдерживая гнев, сказал: — Неудивительно встретить такое сучье поведение от парня, у которого член размером с детский кулачок. И, не дожидаясь реакции Матюши, вышел из квартиры. Даже не особо сильно хлопнул дверью. Матвей сначала ничего не почувствовал. Ну, сказал обиженный альфа ему что-то про его член, ну и ладно! В конце концов, Матюша — омега. Он и более хрупкий, хотя и двухметровый, не как омега, а как большинство альф. И мышечная масса у него набирается с трудом и с не меньшим трудом удерживается на самой низкой отметке нормы, несмотря на всё правильное питание, витамины и даже постоянные занятия в зале, да и вообще, про свой член Матвей сам всё знал и никогда по этому поводу не комплексовал. Но вот прошло уже два часа, как ушёл О'Брайен. Матюша и чай попил, и партитуру глазами просмотрел, и в квартире прибрался — снял постельное бельё, закинул его в стиралку, поставил на быстрый режим, — и уже приготовил себе одежду на сегодня, и даже набрал в свою бутылку очищенной воды, положив туда же лимон и веточку мяты, хранившиеся у него в холодильнике. Но дурацкие, намеренно обидные слова О'Брайена всё не шли у Матвея из головы, как он себя ни убеждал, что это хоть и правда, но никак не обидная для него, как для омеги, правда. Никак было не отделаться от этих мыслей ни дома, ни в дороге к Консерватории, ни при встрече с малознакомыми оркестрантами. В процессе первой репетиции Матвей так отдавался работе, что и забыл про эту обиду. Просто как будто что-то сидело внутри, как заноза, и портило настроение незаметно. Только когда Матвей закончил свою первую репетицию под наблюдением Фройляйн через четыре часа, а потом ещё с ней посоветовался о всяких тонкостях работы с музыкантами как с людьми, а не как с инструментами, и возвращался уже к себе домой, только тогда он вспомнил обидные слова О'Брайена. И понял, что на самом деле его ранили. Не смертельно, но вероломно и больно.