План эвакуации

— Ты сидишь на арт-объекте. Сука… Как же отвратительно, что нет ни мгновения передышки. И что эта фраза почему-то звучит теперь обвинением, хотя, конечно, для Драко этот диалог происходил впервые. Просто дурная поттеровская голова начинала рисовать связи, которых нет. Это хуже мигрени. Куда хуже мигрени — начать думать о Малфое, о том, как и почему они (не) разговаривали, почему он, сука, не обернулся в тот первый раз, и следил за ритмом собственного сердца, надеясь, что не начнет сбоить. Ладно, некоторые дифирамбы поттеровской выдержке и стойкости: если бы не петля, он бы выбрался из Тейт Модерн, перешел бы по Миллениуму (и даже ни разу не поймал бы себя на желании утопить кого-то в Темзе) и принялся бы слоняться по вечерней лондонской суете, выдыхая в безликие толпы эту встречу. Малфой остался для него отболевшей раной, осколками непонимания и недосказанностей оставившей множество шрамов. У него не было никакого плана эвакуации, никогда, и, да, он застрял с Драко в голове и в сердце, но отлично научился не думать. Не вспоминать. — Это потому что я заебался, — честно признался Поттер. А какая к дракклам разница? Он может быть честным. Сейчас. — Ты ненавидишь современное искусство, — подтвердил Малфой из-за спины как-то… Осторожно. Напряженно. Мирно? — Да. Понятия не имею, на хрена я сюда притащился, если знал, что меня будет раздражать каждый кирпич этой галереи. Точнее, да, разумеется, дружеская поддержка, — неожиданно даже для себя продолжил Гарри. — Ебаное лицемерие, ты хотел сказать, — услужливо подсказал Драко. У Малфоя была чудная манера речи. В школе, когда они начали разговаривать на восьмом курсе, Гарри был и шокирован, и несколько смущен, потому что Драко виртуозно вставлял мат в самые неожиданные конструкции, иногда даже звуча несколько нелепо. Несколько позже он узнал, что в семье Малфоев существовало проклятие обсценной лексики — до совершеннолетия любое произнесенное матерное слово означало горячее клеймо на язык и сутки принудительного Силенцио. Якобы это помогало поставить речь. Что же, совершеннолетний Малфой матерился так, что у чертей бы завяли уши. Но самым забавным было то, что в моменты ярости, отчаяния или какой-то действительно сильной эмоции наружу вылезало традиционное чистокровное воспитание и он вместо ругательств начинал шипеть что-то высокопарное. Гарри ржал до икоты, когда впервые прокатил Драко на мотоцикле и тот орал ему в затылок что-то в духе «потрудись, пожалуйста, прекратить эту пытку, ты, безумный дикарь, без чувства самосохранения». Ладно, возможно, протяжное «бля-я-ядь» там тоже было и Малфой не разговаривал в духе викторианского аристократишки, но Гарри нравилось вспоминать это именно так. В любом случае одно Поттер знал точно: пока Драко выбирал самые грубые словечки, все в порядке. — Это не лицемерие, — пояснил Гарри через паузу. — Я рад за Луну. — Ты можешь радоваться за нее где угодно. Не нужно переться в Тейт Модерн для этого, знаешь, да? Малфой иногда странно выражался, да. А еще он всегда рубил ту правду, которую, ну… Ну как бы стоило не… Не рубить. В этом была их глобальная разница. В этом и еще в миллиарде вещей. Тотальная несовместимость. — Да, разумеется. Буду молча поддерживать, мысленно поздравлять и невербально посылать всего наилучшего. Где-то в голове держать, что я ее люблю, в надежде, что она догадается как-то сама. Охуеть какой надежный план, как часы! Гарри вдруг понял, что он умудрился вскочить. И прошипеть это в бесстрастное лицо напротив, потому что зацепило вдруг сильно и болезненно. — Конечно, лучше же орать на весь мир о своей любви, переться туда, где ты буквально не можешь отличить скамейку от экспоната, мучиться мигренью и тошнотой, но… Демонстрировать. Потому что оно же не работает без демонстраций, требуются фанфары и кавалькады торжеств… «Кавалькады торжеств». Проняло. И это не сулило ничего хорошего. Чем больнее Драко — тем разрушительнее сопутствующий ущерб. Малфой будет резать словами, вскрывать вены, вытряхивать беззащитные внутренности, проламывать ребра и стискивать сердце в бледных холодных пальцах. Иронично, что Поттера это давно не пугало. Малфой размозжил его душу еще… Десять лет назад? Пять? Когда три года назад сделал вид, что они не знакомы? Сейчас, когда спустя эти три года подошел с абсолютно мудаческим в своих подтекстах «ты сидишь на арт-объекте». Или пару минут назад, когда Поттеру вдруг на который там раз пришло в голову, что ничего мудаческого в этих интонациях нет, просто он, Гарри, привык на всякий случай ждать от Драко самого больного. — Я не орал о любви, — процедил Гарри, падая в пропасть давно закопанных воспоминаний. — Я пытался тебе показать, что весь этот чертов мир — не круглосуточная угроза, за углом не расставлены капканы и… — Для тебя, — выплюнул Драко тихо и очень четко. — Это для тебя мир не угроза. Это тебя он принял и поместил на пьедестал. — Ты сгущаешь краски. — Про тебя пишут оды, Поттер. А про меня памфлеты, — отрезал Малфой. — Это данность. Твои попытки это изменить отвратительны, оскорбительны и недостойны. — Ты… — Мне не нужна ни твоя жалость, ни твое благородство. — Да это, блядь, никогда не было ни жалостью, ни… Малфоевская спина скрылась за дверями чертового зала с чертовым современным искусством. Блеснули начищенные ботинки официанта в белом люминесценте. Мир почернел.