Я уволен

Я просыпаюсь. На меня смотрит лицо. Оно в этот раз другое. Такое румяное, веснушчатое и кареглазое. И тут я вспоминаю. Это же тот мальчишка! Он тянется ко мне, я к нему... А потом я вспоминаю... А вспоминаю я, что уже опоздал на работу. Я вскакиваю с кровати и смотрю на часы. Девять утра. Блять. Мальчишка охмурил меня своими карими глазами и веснушками. Вот же ж ведьма. А сейчас сидит и смотрит на меня невинными глазами, словно это не было его коварным планом. Он держит меня за руку. Я и так опоздал, а теперь мне ещё и уйти не дают! Я ложусь обратно в постель, но мальчишку решаю наказать. Кусаю его пальцы, чтобы не сжимал так сильно руку. Долго я не обижаюсь потому что мальчишка мягкий и тёплый, на ощупь бархатистый и нежный, ведёт себя покорно и податливо. Он тихо лепечет что-то про свой вес и про то, что он чего-то там стесняется. Я его как всегда не слушаю, ведь он мягкий и его много по сравнению со мной. Весь день я провожу у мальчишки. Я уже уволен, но зато я счастлив. Вечером он готовит еду, а я ему помогаю. Мы похожи на семейную пару, хоть пока что и без ребёнка. Хотя возможно кто-то из нас уже носит дитя под сердцем. Как я уже носил своë дитя, которому не повезло прожить долгую жизнь. Мой ребёночек. Он жил в моей голове, в мозгу. Врачам пришлось убить его, чтобы я выжил. Не прощу их за это. Никогда. Хочу спросить были ли у мальчишки дети, но по лицу вижу, что нет. -------------------------------------- Вчера ко мне пришёл сосед снизу. Странный, дерганый, в платье драном. Пробубнил что-то про то что я его заливаю, а я с дуру и пустил его в квартиру. Вижу же, что больной человек. Чаем напоил, отогрел, руки перебинтовал. Хотел уже спать его укладывать, а он полез ко мне в койку со словами что не стесняется. Всю ночь как на иголках провёл, глаз с него не спускал. Утром пришлось его успокаивать, разнервничался, что на работу опаздывает. Даже не стал ему говорить, что сегодня день города и на работу не нужно. Хотел бы я его уже и выгнать, да жалко стало. Уж больно он нуждающимся выглядел тогда. Конечно стоит отметить, что пользоваться больным человеком это подло, но кто ж в этом мире святой? Уж точно не я. Пальцы у него тонкие, холодные. Они идеально смотрятся на моих бёдрах. Этот сосед уж очень любить кусаться. И ладно бы он как все это делал, дак он мне все руки искусал, будто отгрызть их хотел вовсе. Как каннибал какой-то. Не удивлюсь, если он реально в своей квартире людей ест. Понаехали в Москву, а теперь коренных москвичей пугают. Я ведь даже ни разу не видел его. Он из дома вообще выходит? Судя по цвету лица - нет. Бледный как поганка, в шрамах весь, худющий... Действительно больной какой-то. Что-то психическое у него явно есть. Хотелось бы спросить у него про это, да что-то он совсем не разговорчивый. Когда мы пили чай он странно улыбался и гладил меня по животу. Может я действительно растолстел?.. Всë эти таблетки сраные. Не работают, так я ещё и толстею с них. А у соседа тело то ничего такое. Возможно слишком худое, но мне даже нравится. Не нравится мне то, что он сейчас откровенно стебёт меня за лишний вес. Пока рассматриваю его, замечаю шрам на затылке, вокруг него небольшая характерная проплешина. Операция что-ли какая-то? Даже спрашивать не буду. Он, может, и не в курсе о ней. Сегодня я снова у себя дома. Дом, милый дом... Всë тут мне родное. И лицо в зеркале, и дорогой сыр в холодильнике и чай. Я чувствую запах сырости и плесени. Он идёт из ванной. Теперь ванная тоже дорогая, как сыр. Сегодня мне снова нужно уехать. Прости, дом. Я еду в душном автобусе. Бабули пихают меня своими огромными сумками, наполненными неизвестным содержимым. Пьяницы тоже тут как тут. Маленькие мальчики выдыхают ядовито-ягодняй дым. Благодать. Сегодня довольно солнечно. Солнце проходит через стекло и выжигает глаза, заставляя щуриться и часто моргать. Глаза слезятся не только от утреннего солнца, но и от запаха в автобусе, который заставляет лёгкие сжиматься в тщетных попытках вдохнуть более чистый воздух. Выхожу я с чувством облегчения. Вдыхаю знакомый московский воздух, к которому успел привыкнуть за столько лет жизни в столице. Дорожная пыль проходит через меня, оставаясь осадком в лёгких и першением в горле. Зайдя в белое здание я поморщился от нового запаха. Запах таблеток, бахил и смерти окутывал всë вокруг себя. В лифте я увидел лицо из зеркала. Улыбнулся ему. Лицо из зеркала перекосило, словно он съел что-то кислое и ужасно невкусное. Женщина, что ехала со мной в лифте и красила губы, смотря на другое лицо в зеркале, попятилась к дверям лифа и сразу шмыгнула в них, стоило только лифту остановиться на ее этаже. Мы с лицом проводили ее взглядом, хихикнув над тем как она торопится. Тут почему-то все торопятся. Боятся не успеть? В палате светло. Белые простыни, бледно зелёные стены. Я сажусь на край одной определённой койки с одним определённым человеком. С нашей прошлой встречи он сильно изменился. Румянец на щеках, ясность взгляда, улыбка. Ему явно стало лучше. Папа притягивает меня в крепкие объятия и я обнимаю его в ответ. Он долго рассказывает обо всëм, что происходило с ним и гладит меня по волосам, которые успели отрасти за время с одного случая, который я вспомнил. А что я вспоминаю, это уже не важно. Я смотрю на лицо папы. В голову сразу закрадываются воспоминания о том дне. Тот день, когда его лицо будто сползло и обвисло на половину, речь запиналась и путалась, а глаза стали будто стеклянными. Я радуюсь, что сейчас лицо папы в порядке. Я улыбаюсь. Улыбка папы становится грустнее, когда он видит мою. Он крепче обнимает меня, и я чувствую как он кладёт мне голову на плечо, чтобы я не видел как он хмурится. В последнее время он часто так делает, когда я улыбаюсь. Интересно почему. После встречи с папой иду навестить маму. Она совсем недалеко, совсем рядом, но я решаю сначала купить ей цветов. Белые лилии. Ненавижу их. Пахнут они отвратно, а пыльца остаётся на одежде мерзкими жёлтыми пятнами, напоминая о себе ещё долгое время. А мама любит их. Охранник снова смотрит на меня с подозрением, когда я иду к ней. Я сажусь на колени рядом с мамой. Теперь говорю я. Передаю ей всë, что рассказывал мне папа. Я же знаю, что моя мамочка больше любит слушать. И лилии. Говорю я долго. Рассказал ей даже про сухую даму и мальчишку, что залил меня. Мама всë слушала и слушала. Мама всегда выслушает. Всегда поймёт. Охранник подходит ко мне и говорит, что пора уходить, мол, поздно уже. Мне грустно прощаться с мамой. Опять. Я кладу лилии на могилу и ухожу домой, весь перепачканный пыльцой. Сегодня шёл на кладбище навещать дедушку с бабушкой. Ехал в этом автобусе, какие-то подростки отдавили мне ноги, бабки опять со своими огромными баулами, будто съезжают куда-то со всеми пожитками за свою длинную жизнь. Вот куда они все прутся в такую рань!? Из автобуса меня буквально вытолкнули и не пустили обратно, отпустив мерзкую шутку про то, что мне следовало бы по-больше ходить пешком. Чтоб этим малолеткам пусто было. Пыльный воздух забивал мои лёгкие неприятным осадком. Я закашлялся. Должен был уже привыкнуть. Пришёл на кладбище, почистил могилы своих стариков от снега. Услышал какой-то бубнеж вдалеке. Обернулся, увидел опять этого соседа. Сидел у могилы с цветами и разговаривал. Действительно больной какой-то. Уходя с кладбища, прошёл мимо той могилы. Зухра Раднаева. Зачем похоронили ее тут? Я думал такие как они за традиции, разве нет? Ехали бы в свой Казахстан, а они на Московском кладбище похоронили. Оно же не из дешёвых. Как им вообще денег-то хватило. Небось ларёк на каком-то рынке держат. Подошёл поближе. Зухра молодой совсем умерла, в 38 лет. Интересно из за чего умерла то? Столько вопросов и ни одного ответа. Домой ехал затемно. В последней маршрутке были только я, какой-то алкаш, спящий на последних сидениях и какие-то малолетки, которые, очевидно, пытались сожрать лица друг друга. Вот этого я не понимаю. Разве они не могут дотерпеть до дома? Нет, надо прям в общественном месте это всë выставлять на показ. Придя домой задержал взгляд на двери соседа снизу. Может спросить у него как там его квартира? А то ещё предъявит мне иск судебный, возмещение ущерба потребует... После стука в дверь, сосед открыл моментально, будто меня ждал. В тонкую щёлку высунул один только нос и тихо, как может только он, спросил, кто там. Я вяло пытался извиниться, но за все время моего говора, он не отворил дверь ни на сантиметр шире. Будто я хотел заскочить в его квартиру и украсть у него все. Сосед пробубнил что-то про то, что он не имеет претензий и хотел уже было захлопнуть дверь, чуть не отдавив мне пальцы, как я попросился к нему. Не знаю какого его состояние сегодня после кладбища, но мне нужно отвлечься от моих мыслей. Лёжа в его постели, я рассматривал его комнату и его самого. Если я, уставший, даже из под одеяла вылезти не мог, то он как полоумный помчался срочно драить всю квартиру. Будто я принёс в его дом чуму или холеру. А квартира у него была довольно чистенькая. Если не считать случайных предметов, которые находились в совсем уж неподходящих местах. На подоконнике в спальне подставка для тарелок. У кровати коврик из ванной. Телевизора я нигде не нашёл. В его однушке было уж слишком пусто и чисто, хоть и пахнет сыростью. Квартира похожа на склеп, мрачный и унылый. Грязно, грязно, грязно. Пыльно, душно, липко. Этот мальчишка занёс с собой кучу пыли. Кучу грязи. Кучу проблем. Нужно выгнать его как можно скорее. Лицо из зеркала уже поймало меня на измене, и меня ждёт серьёзный разговор. Нужно почистить мою обитель от следов незваного гостя. Незваный гость решает подать голос, и этот голос разбивает мою глухую стену задумчивости. – Слушай, а как тебя зовут? А то я всë по фамилии, да по фамилии... Я не хочу говорить ему своё имя. Я слышал, что если узнать имя демона, то он будет служить тебе веки вечные. Я хоть и не демон, но служить этому мальчишке не хочу. Разве ему не достаточно фамилии? Я же не спрашиваю его имя. – Окей, я начну. Меня зовут Саша. Мальчишка, имя которого Саша, разжевывал каждое слово, будто маленькому ребёнку. Это так глупо. Может он и сам как ребёнок. Жаль даже его. Лицо в зеркале говорит мне не быть брюзгой и представиться мальчишке, что я делаю с неохотой. – Ильяс. Мальчишка переспрашивает. Даже не так. Он "акает", как любой москвич. Но кому это интересно, если я занят? Смотрю в зеркало, чтобы получить поддержку лица, но вижу в зеркале отражение мальчишки, что смотрит на меня, сидя в моей кровати. Простыни нужно постирать. А лучше выкинуть. Сожгу их. Жаль с кроватью нельзя сделать так же. Мамочка говорила, что выгонять гостей невежливо, поэтому я учтиво жду пока этот Саша сам поймёт, что ему здесь не рады. Мими смотрит на меня своим глазом-пуговкой и я вспоминаю. А что вспоминаю, это уже не важно. Отряхиваю бедную старую мышку от пыли и бережно сажу еë на тумбочку. Мими у нас долгожительница. Никогда не видел мышей, что могут жить двадцать лет без перерыва. Я и сам то с трудом справляюсь, а тут маленькая беспомощная мышка. Но по ней и видно, что она уже не молода. Свой глаз она героически потеряла в бою против ножниц в моих юных руках. В отличие от других мышей после встречи с моими детскими ручками, эта прожила дольше всех. И держится вполне себе бодренько. Хоть по мне такого и не скажешь, всë-таки я красавец в полном рассвете сил. Мне так мама говорила. Десять лет назад. А может она и наврала мне. Хоть мамы и никогда не врут, но я же, как никак, ее сын. Эта женщина подарила мне жизнь. Возможности. Дом. Про мёртвых нужно говорить либо только хорошее, либо ничего. Так тоже мама говорила. На похоронах Сэсэг она тоже говорила только хорошее. Я не успел познакомиться с Сэсэг. Хотя за те девять лет, что мы жили под одной крышей можно было и привыкнуть друг к другу. Мне казалось, что Сэсэг меня не любила. Хотя я бы тоже не любил человека, который младше меня на шесть лет.Я даже в какой-то степени рад еë уходу. Родители начали больше ценить меня. Своего единственного оставшегося ребёнка. Они разрешали мне всë. Даже не возражали, когда я игрался с насекомыми, мышками, курами или другими более младшими и слабыми детьми. И Мими была не моей мышкой. Это была мышка Сэсэг.