Гончий времени

1475 год

7 мая

Покои Августа

Небо с самого утра затянуло густыми, тяжёлыми облаками, серыми, как пепел. Дождь шел без остановки — не ливнем, а затяжной, холодной моросью, будто воздух сам стал мокрым и колким. Каждая капля пронизывала до костей, и мир казался размытым, блёклым, будто кто-то стёр с него цвет, оставив только приглушенные тона. Август сидит на мягком, чуть просевшем пуфике, ссутулившись над дощечкой, где рождались знакомые черты. Глина тёплая, податливая. Пальцы двигаются почти на ощупь — словно вспоминая, а не лепя. Скулы, ровный лоб, лёгкий изгиб губ — омега всё в нём знал до мельчайшей детали. Август почти не смотрел, просто чувствовал. Это лицо Юнги. Он не знает, зачем делает это сейчас. Может, чтобы успокоить себя. Может, чтобы держать его рядом — хоть вот так, через касание, через форму. Запахи — дым, влага, глина, немного масла для рук — смешиваются в воздухе, и Август замирает, прижав пальцы к вылепленому лицу в районе лба. Он закрывает глаза. Сердце дрожит, будто птица, запертая в клетке. Юнги должен быть рядом. Касаться своими огрубевшими мозолистыми пальцами — так нежно, как никто не может. Целовать, тем самым даря тепло и покой на душе. И шептать своим хрипловатым низким голосом комплименты. Август мечтает только об одном: чтобы эта зачистка произошла успешно и Юнги вернулся к нему. Они сыграли бы свадьбу, а потом уехали бы жить к отцу Юнги. Август не хочет жить во дворцах. Не хочет быть запертым в клетку, а все эти роскошные стены, потолки, украшения только раздражают. Август отпускает взгляд на свои руки. Помимо Юнги в голове ещё то и дело всплывает Гёнхи. Слишком прямой, слишком смелый, слишком грубый. Его признание прозвучало как факт. В нём нет того света, что есть в Юнги. И это пугает, особенно пугают его слова: «Я заберу твоё сердце себе» Август поднимается на ноги. Медленно идёт к чаше с водой ополоснуть руки. Дверь распахивается резко, с гулким стуком, будто сам ветер врывается в тишину. Август вздрагивает, замирает на полпути к чаше с водой, поворачивается медленно, почти не дыша. На пороге стоит Гёнхи. Он весь в дорожной пыли, в чёрной одежде, пропитанной потом и грязью. Плечи вздымаются от тяжёлого дыхания, а на лице — не улыбка. Улыбка — это что-то человеческое, тёплое. А это звериный оскал. Что-то хищное, дикое, как у волка, загнавшего добычу. — Ты скучал? — спрашивает он хрипло, голос сдавленный от бега или ярости. — Я вот — да. Август отступает на шаг назад. Он не узнаёт этого человека, обычно серьёзного, немногословного, но чересчур прямоленейного. Глаза сверкают безумием, в руках нож - короткий, изогнутый, будто выточенный из кости. — Гёнхи… — осторожно говорит Август. — Юнги вернулся? Гёнхи усмехается. — Ты всё ещё о нём думаешь? Даже сейчас? После того, что я тебе тогда сказал? — Не смей со мной так говорить! Я пожалуюсь на тебя: ты слишком много позволяешь себе! Я уже отказал тебе! Чего ты добиваешься?! Но Гёнхи не отвечает. Он делает шаг вперёд. Потом ещё один. Август хватает первое, что попадается под руку — металлическую чашу. Швыряет в сторону, чтобы отвлечь, и бросается к стене, где лежит небольшой боевоей нож, подаренный Юнги. Хватает его, выставляет вперёд. Руки дрожат, но взгляд твёрдый. Он понял, что этот человек ничего хорошего сейчас не сделает. — Не подходи. Охра… Август не успевает позвать помощь, Гёнхи бросается на него. Сила в движении альфы — дикая, с животной точностью. Он толкает Августа, валит его на пол. Шум глухо разносится по комнате, глина упала следом, превратившись в бесформеный кусок. Борьба — грязная, жестокая. Кулаки, локти, больные удары по рёбрам. Август изо всех сил вонзает острое лезвие в ногу нападавшего, под колено, где тонкая кожа. Гёнхи рычит от боли, заваливается на бок. Кровь брызнула на пол, отчего в воздухе появился противный метталический запах. Альфа хватается за рану, в глазах пылает ярость. — Ты ранил меня… — сипит он. — Значит, мы теперь на равных? Август, тяжело дыша, поднимается на ноги, пятится к двери. Он понимает: Гёнхи сломан. И нет времени на сожаление или вопросы. Только бег. Только защита. Только надежда, что Юнги жив и придёт до того, как всё станет необратимым. Позади — хриплый, дикий смех Гёнхи, полный боли и желания мстить. Август выбегает в коридор, босые ноги скользят по гладкому дереву, дыхание сбивается. Он хватается за стену, едва не падает, но удерживается на ногах и бежит дальше. Позади слышны тяжёлые шаги. Один, другой, третий — Гёнхи бежит за ним, не останавливаясь, несмотря на кровь, что струится по ноге. — Ты думаешь, сможешь убежать от меня?! Почему сейчас ты бежишь к нему, не ко мне? Гёнхи почти не чувствует боли. Только ярость. И одержимость. Как будто что-то внутри перегорело, и теперь его ведёт вперёд слепая, голодная тень желания. Август пытается свернуть за угол, но рука Гёнхи хватает его за ворот и рывком валит на пол. Они падают вместе, уже не в глину, а на голый пол, покрытый непонятными пятнами. Воздух снова наполняется звуками борьбы: хрип, удары, рваное дыхание. Август не понимает, почему никого нет. Где охрана? Но потом ответ находится сам собой: он мельком увидел кучу мёртвых тел, и все они одеты в доспехи. Гёнхи убил всех в этом крыле, чтобы никто не мог ему помешать. Гёнхи нависает над ним, глаза его пылают. В руке всё тот же изогнутый нож. — Хватит отнимать у меня всё, — шепчет он срывающимся голосом. — Я тоже достоин… Этот Юнги! Забирает у меня всё! Звание! Отцовскую любовь! Статус! А теперь и тебя. Нет… твоё сердце будет моим! Он замахивается. Лезвие проходит меж рёбер. Август громко вскрикивает, но потом, как только острый кончик задевает сердце, замолкает. Глаза, в которых буквально пару секунд назад была жизнь, начинают угасать. Гёнхи на это смотрит с нездоровым интересом и радостью. — Твоё сердце! Оно моё! Моё! Не его! Он рвеё одежду на Августе, который уже не сопротивляется. Лезвие разрезает ещё тёплую плоть. С хрустом выламываются рёбра. Этот звук заставляет Гёнхи улюлюкать, смеяться, гоготать. — Какое сердечко. Какое теплое. Гёнхи грубо выдергивает сердце из грудной клетки и сразу же впивается зубами в мягкую плоть. Он ест, причмокивая, обмазываясь кровью любимого человека. — Моё. Моё. Юнги выбегает из-за угла. От увиденного всё внутри него сжимается. К горлу подступает тошнота. Боль. Непонимание. Ненависть - в первую очередь к себе. Он не успел. Не успел спасти любимого от собственного брата. Он мог представить себе всё что угодно, но только не такое. Мир качается. Звуки исчезают: всё заглушает внутренний рев. Он не слышит собственных шагов, собственного крика. Только чувство, как будто изнутри вырвали всё живое. Он не сразу осознаёт, что кричит, воет, падает на колени и ползёт к телу любимого. Черты лица всё те же. Кожа бледная, и его любимые конопушки. Юнги хочет ослепнуть и на второй глаз, чтобы не видеть разодранную грудную клетку. Августа. Отсутствие его маленького доброго сердца. И брата. Гёнхи даже не смотрит на Юнги. Он жует - с яростью, с жадностью, как зверь, сгрёб остатки в ладони и продолжает пихать их в рот, громко чавкая, захлёбываясь, запинаясь, но не останавливаясь. Юнги плачет, как маленький мальчик, прижимая голову омеги к груди, заглядывая в стеклянные глаза. Нет жизни. Нет света. — Нет… нет… это сон! Сон! Этого не может быть! Не может! Он начинает бить себя по лицу, расцарапывать раны на глазу, что покрылись корочкой. Ненависть, всепоглащающая ненависть к себе. Звуки стихли, как будто воздух сжался, перестал колебаться. Ни шороха, ни дыхания. Ничего, кроме глухого, вязкого стука — сердца Юнги. Или чего-то, что им теперь называлось На коже проступают прожилки самой тьмы, будто трещины в фарфоре. Цвет сменился от бледного к пепельному, почти серому, как у высохшего праха. Кровь стучит в висках, но не человеческая. Она кипит, требует выхода. Ногти на руках вытягиваются, становятся острыми, как у хищного зверя. Целый глаз медленно меняется: жёлтая радужка и зрачок как у змеи. Из тела Юнги начали проступать тени - сначала плоские, но с каждой секундой они отделялись от пола. Гёнхи стоит в стороне, застыв как статуя. Он чувствует, что давление в воздухе становится невыносимым. Пространство будто ломается вокруг Юнги — идёт волнами, издавая низкий гул. А потом появились они - угрожающе тени, тянущиеся к Гёнхи. И он закричал. Так же, как кричал Август перед смертью. Тени в один момент разом навалилось на убийцу. И Гёнхи не смог спастись. Не смог убежать или оттолкнуть от себя своё наказание. Юнги не проклят. Нет. С этого момента проклятьем стал он сам. Для самого себя, для любимого, для семьи.

***

26 ноября

Чонгук поправляет тёмные плотные шторы. Он не хочет смотреть на погоду. Не хочет смотреть на двор Юнги. Сейчас его волнует только состояние Чимина. Чон поворачивается и внимательно осматривает омегу, подходит и касается рыжих волос, всё таких же гладких и ухоженных. Его злит то, что Чимин сейчас не в больнице, а в каком то загородном доме. Что Юнги, несмотря на всё, отказался лежать в больнице. — Индюк, - шипит Чонгук и садится на пуфик рядом с кроватью, берёт маленькую хрупкую ладонь друга в свою и касается губами холодных пальцев. Чонгук в красках помнит то, что увидел, покинув кухню. Кровь. Очень много крови. К горлу подкатывает ком. Чувство вины снова бьёт под ребра. Не защитил, когда был рядом уже второй раз. По щеке потекла слеза. Страх за омегу заставляет себя чувствовать ребёнком, который не может повлиять на события. Чимин не приходил в себя уже четвёртый день. Чонгук сжимает чужую ладонь чуть крепче, будто боится, что и этот тонкий, едва осязаемый контакт может исчезнуть. — Ну хватит уже, Пак, — тихо шепчет он, наклоняясь ближе. — Возвращайся. Я здесь. Всё в порядке. Правда. Он сам не верит в то, что говорит. Всё далеко не в порядке. Его голос предательски дрожит, и внутри снова поднимается тот самый волк — дикий, испуганный, готовый на любую глупость, лишь бы снова услышать голос Чимина. Ветер за окном порывисто бьёт в стекло. Чонгук вздрагивает и оборачивается. Он почти ожидал увидеть за окном того, кто причинил Чимину всё это. Эта мысль обжигает. Он снова смотрит на лицо Чимина, такое бледное, что кожа кажется прозрачной. Под глазами синеватые тени, губы треснули от сухости. — Прости… — шепчет Чонгук, склонившись над ним. — Прости, что я… Что я пришёл поздно. Прости. Он зарывается лицом в простыню рядом с Чимином, сжимая его руку ещё сильнее. Чонгук не слышит, как открывается дверь. Не замечает, как кто-то осторожно заходит, стараясь не шуметь. — Уходи. Чон подскакивает, будто мальчишка, которого родители застукали за чем-то нехорошим. Юнги медленно проходит вглубь комнаты, внимательно смотрит на Чимина, и в его взгляде мелькнуло что-то, чего Чонгук понять не может. Вслед за Мином проходит Тэхен. Они с Чонгуком успели познакомиться, хоть знакомство вышло не самым лучшим. Чон тогда кричал на всю больницу, когда заявилась эта пара и сказала, что Чимин едет непонятно куда. — Пошёл к черту. Я никуда не пойду. Юнги переводит взгляд здорового глаза на Чонгука. И снова пропала эта искра непонятных, но тёплых чувств. Снова от Мина исходит только холод и угроза. Чонгук это ощущает всем своим естеством. — Уходи. Я по-хорошему прошу. — Давайте ещё начните собачиться. Вцепитесь друг другу в глотки. Уверен, наш больной это оценет. Тэхен демонстративно закатывает глаза и, покачивая бёдрами, будто идёт по подиуму, направляется к кровати Чимина. — Я не уйду. Юнги делает один угрожающий шаг в перед, отчего у Чонгука мурашки по спине пробежали. Юнги приближается медленно, как хищник, уже решивший, что драться ему даже не придётся. Его шаги ровные, взгляд тяжёлый, пронизывающий до самых костей. — Ты слышал, что я сказал, Чонгук, — тихо повторяет Мин. — Уходи. — И оставить его вам? — голос Чонгука срывается на хрип. — Незнакомым людям?! Чон отступает на шаг, раздираемый страхом, злостью и отчаянием. Его кулаки сжаты, грудь ходит ходуном. Тэхен, не оборачиваясь, садится на край кровати и аккуратно поправляет прядь волос на лбу Чимина, словно вокруг не происходит ничего. Его движения слишком спокойные, будто он точно знает, что всё будет хорошо. — Он не вещь, чтобы решать, кому с ним быть, — выдыхает Чонгук. — Я здесь, потому что люблю его. Потому что не могу уйти, когда он… - наконец Чон сказал о своих чувствах вслух, пусть Чимин этого и не слышит. — Когда он в крови? — Юнги перебивает его почти ласково. — Только тогда ты приходишь? Когда он едва жив? Сердце Чонгука обжигает это спокойствие. Эта язвительная, отточенная интонация, будто Юнги заранее знал, как его задеть. — Заткнись. Юнги поднимает подбородок, и на губах появляется тонкая, усталая, почти призрачная усмешка. — Всё, что ты умеешь, — это любить громко. До первого ранения. Ты был за стеной когда его чуть не убили. Ты это называешь любовью? Словно удар. Чонгук не выдерживает. — Тебе нравится чувствовать себя Богом? — рычит он, делая шаг вперёд. — Думаешь, ты решаешь, кому быть рядом с ним, а кого гнать как собаку? Где ты был сам?! Раз такой умный, почему не помог ему?! Чонгук хочет защититься. Перестать чувствовать вину, поэтому пытается скинуть всю ответственность с себя на другого, но знает, что пожалеет об этом, когда останется один. Юнги молчит, только чуть склоняет голову вбок, оценивающе. И в этом молчании — почти вызов. Тогда Чонгук бросается вперёд, хватает Юнги за грудки, с силой прижимая его к стене. — Говори! Ты думаешь, я не вижу, что ты что то скрываешь?! Что тебе зачем то нужен Чимин?! Что ты хочешь с ним сделать?! В этот момент замерает даже Тэхен. Он повернулся к альфам, вопросительно смотря на Юнги, как бы спрашивая: «Что ты теперь будешь делать?» А Юнги… Юнги смотрит в ответ. И Тэхен понимает, что очень плохо знает его. Мин переводит взгляд на Чонгука с пугающим спокойствием, словно его прижали не к стене, а просто позвали поговорить. — Успокоился? — тихо спрашивает Юнги — Всё, что ты сейчас сделал, — это показал, что не готов быть рядом. Что срываешься. Что слаб. Чонгук дышит тяжело. Он весь дрожит. Сжимает ткань на груди Юнги, будто это единственное, за что может уцепиться в этом хаосе. — А ты? — прошептал Чон — Ты не слаб? Посмотри на него. Четвёртый день без сознания. А ты только и умеешь отнекиваться от врачей и гнать меня от него. На мгновение в глазах Юнги мелькает что-то опасное. Что-то, что он держал долго, очень долго. Но он не двигается. Только смотрит в глаза Чонгука. — Тебя это не касается. Я пытаюсь помочь ему. А ты что сделал? И тогда Тэхен поднимается на ноги и подходит. — Парни, если вы закончили мериться разбитыми сердцами, может, вернёмся к тому, что важно? Чонгук резко отпускает Юнги, делает шаг назад словно ошпаренный. Юнги выпрямляется, поправляет рубашку и лишь хмуро произносит: — Следующий раз, когда поднимешь на меня руки, Чон, я не останусь таким любезным. Потому что я тебя не боюсь. Я тебя не тронул только потому, что ты друг Чимина Чонгук стоит неподвижно, тяжело дыша. Он смотрит на Юнги… и внутри что-то незаметно ломается. Он видит не врага. Не монстра, а того, кто очень хорошо контролирует себя даже в такой ситуации. Что-то щёлкает внутри — и Чонгук отворачивается. Не говоря больше ни слова, он уходит, захлопнув за собой дверь. Юнги продолжает стоять. Он молчит. В груди как будто сердце больно кольнуло, хотя такого не может быть. Он не верит, что оно у него осталось спустя столько веков и пережитой боли. Через несколько секунд он глубоко выдыхает, будто сбрасывает с плеч невидимый груз, и поворачивается к кровати. Не глядя на Тэхёна, он молча подходит ближе. Его движения осторожны, почти почтительны, как у человека, который боится навредить даже дыханием. Он опускается на колени перед Чимином, медленно откидывает с него одеяло. Ткань мягко сползает вниз, обнажая стройное тело, от которого всё ещё тянет холодом. Юнги берётся за пуговицы рубашки. Каждое движение — медленное, сосредоточенное. Его пальцы едва заметно дрожат. — Ты поступил правильно, -тихо говорит Тэхён, опускаясь рядом, чтобы помочь. Он мягко придерживает Чимина, пока Юнги аккуратно стягивает с него рубашку. Одежда шуршит, словно сопротивляется, но соскальзывает с плеч. На теле остаются только бинты, пропитанные кровью, в некоторых местах потемневшие, в других чуть влажные от экссудата. Юнги замирает на секунду. — Я уже не знаю, что правильно, а что нет, — произносит он глухо, почти не шевеля губами. — Я столько живу… но не научился быть рядом, когда это нужно. — Он опускает взгляд на бинты. — Мне страшно. Тэхён кладёт руку ему на плечо - мягко, как старый друг. Перебирает пальцами тёмные пряди Юнги, чуть наклонив голову. — Не думал, что услышу подобные слова от такого существа, как ты, — говорит он с лёгкой усмешкой. Тёплой. Почти нежной. — Думал, ты ничего не боишься Юнги поднимает взгляд. Смотрит на него и отвечает хрипло: — Тебе не понять. Ты никогда не был человеком. А я был… Он резко поднимается. Шаги глухие, но быстрые. Он подходит к окну, открывает его чуть-чуть, чтобы в комнату ворвался вечерний воздух — свежий, сырой, тянущий влагой леса. Юнги опирается руками о подоконник, смотрит наружу. Там ничего не видно, кроме тумана. — А я был, — повторяет он тише. — И понимать, что я никогда не умру, а он… он умрет - это больно. Снова его искать… для того, чтобы провести совсем немного времени с ним. Позади на кровати Чимин тихо дышит, иногда вздрагивает. А Юнги так и стоит - спиной ко всем, словно боится повернуться. Боится, что лицо передаст всё, что он прячет. Тэхён смотрит на Мина долго. А потом, чуть склонившись, начинает снимать старые бинты с тела Чимина. Без слов. Без вопросов. Потому что слова сейчас уже ничего не значат. Тэхён осторожно снимает последние слои бинтов, откидывает их на пол, склоняется ближе, взгляд сосредоточен. Кожа Чимина под бинтами бледная, почти светящаяся, но раны… они уже, считай, исчезли. Лишь тонкие розоватые следы от укусов и царапин на груди, плечах и шее - воспоминания, которые скоро сотрёт время. Он медленно проводит пальцами вдоль самой длинной царапины, и в его лице появляется удовлетворённое спокойствие. — Ещё пара дней, — говорит он негромко, почти для себя, — и всё пройдёт. Ни следа не останется. Он замолкает. Протягивает руку и мягко касается груди Чимина — под ложечкой, где обычно рождаются слабость, тревога, боль. Кончики пальцев чуть дрожат от скопившейся силы. Глаза Тэхёна прикрыты. Он шепчет что-то - язык древний, интонации ритмичные, чуждые. Слова не для человеческого слуха. Не для мира, в котором существуют больницы, таблетки и переливание крови. Это другое. А Юнги стоит у окна. Он не двигается, но каждое слово, каждое дыхание, которое срывается с губ Тэхёна, бьёт по слуху. Август Картина встает перед глазами, и снова больно. И снова страх. Мин боится, что увидит Чимина в таком же состоянии. Что снова не успеет. Юнги медленно поворачивает голову. Смотрит на Тэхёна. И в его взгляде благодарность, горечь и усталость. Он не говорит. Не мешает. Потому что знает: в этой комнате, над этой постелью сейчас происходит нечто большее, чем просто исцеление. Это — передача жизни. Почти жертва. А Чимин, лежащий в центре этого безмолвного круга, дышит ровнее. Его губы чуть приоткрываются, веки дрожат, но не открываются.

28 ноября

Загородный дом Юнги

Холодные потоки воздуха пробираются под одеяло. В поместье стоит гробовая тишина. Нет ни звуков природы или проезжающих мимо машин, ни лая бездомных собак, что обычно выходят из укрытий, как только на землю опускается мрак. Чимин открывает глаза. Он смотрит в потолок, пытаясь понять, что произошло, где он находится. Но все, что он помнит, — это лицо старика. И боль. Невыносимую боль, кровь и слабость во всём теле. Клацанье зубов и рык. Чимин глотает ком в горле и морщится. Хочется пить. Борясь со слабостью, он садится, касается дрожащими пальцами плеча, шеи и груди, стараясь нащупать раны, но кожа гладкая и чистая. Он встаёт на ноги, пошатнувшись, когда в глазах потемнело. — Говорил мне Юнги не спешить подниматься в таком состоянии. Он бы посмеялся над самим собой. Но что с этого будет? Только лишняя трата сил. Чимин не оглядывает комнату, в которой очнулся. Это меньшее, что его волнует на данный момент. Воды. Нужно найти воду. Он идёт, цепляясь пальцами за стену. Шаги тяжёлые, будто ноги налиты свинцом. Сухость во рту невыносима. Губы потрескались, язык будто наждаком по небу. Дверь приоткрыта. За ней коридор, тонущий в полумраке. Тишина по-прежнему полная: ни скрипа половиц, ни шороха за стенами. Лишь собственное дыхание — прерывистое, шумное, будто чужое. Чимин делает шаг. Ещё один. И ещё. Но вдруг пол уходит из-под ног. Он спотыкается. Колени ударяются о холодные доски, инстинктивно он пытался удержаться за стену, отчего больно обломал ногти. Он падает с глухим стуком, почти безвольно, словно кукла. Голова отзывается тупой болью. Перед глазами плывёт… И тут — вспышка. Память срывается с цепи. Запах алкоголя. Страх. Вечное бормотание матери в тени дома. «Он придёт и снова заберёт твоё сердце. Вырвет его из груди, и будет кусать. Кусать, кусать!» И женщина начинала громко истерично смеяться. Звонкое лязганье стеклянных бутылок друг о друга. Бессмысленные рзговоры. И глаза. Жадные глаза, наполненные похотью. Чимин хотел забыть об этом. Хотел не вспоминать, как руки очередного собутыльника матери трогали его маленькое невинное тело. Ему было семь, когда его впервые коснулись. Когда впервые в нём увидели не маленького ребёнка, а омегу. Но, к счастью, ничего не случилось. Детская память выкинула этот момент из головы. Но сейчас всё возвращается. И Чимин вспомнил, что тогда его спасла не мать или соседи, что услышали отчаянные крики ребёнка, а он… Юнги всё такой же, с холодным взглядом. С точными поставленными движениями. Он убил. Убил всех, кроме матери. По щекам потекли слёзы. — Нет, это обман. Он не мог быть там! Нет! Я схожу с ума. Чимин закрывает лицо руками. Он не может поверить в то, что Юнги совсем не изменился за тринадцать лет. И в голове появились ещё воспоминания. Далёкие, будто не его вовсе. Дворец Чосона. Император. Юнги. Картины. И он. Он Август, погибший от рук Гихёна. Чимин, сам не зная почему, уверен в том, что Это было с ним. Всё далеко в прошлом. Но это всё - его жизнь. Жизнь, в которой он не смог добиться того, о чем мечтал.