Гончий времени

28 ноября

Загородный дом Юнги

— Тебе не кажется, что ты уже немного заигрался? Голос Юнги звучит ровно, почти лениво, но в интонации чувствуется раздражение, скрытое за спокойной маской. Кабинет залит тёплым светом ламп. В воздухе легкий аромат гари, будто недавно тут зажигали свечи. Полки с книгами отбрасывают длинные тени, кожаное кресло, в котором сидит Юнги, поскрипывает от лёгкого движения. Он сидит сцепив пальцы в замок, локти поставлены на массивный стол из красного дерева. Его чёрные глаза пристально наблюдают за Тэхёном. Тот, как обычно, ведёт себя вызывающе. Тэхён вальяжно отстраняется от Чонгука, слизывая остатки чужой памяти с его губ, будто это лакомство. Сероватая кожа блестит, глаза — золотые, пульсирующие, как у зверя в темноте. И хвост острый, как наконечник стрелы, неторопливо скользит по полу, издавая шуршание. — Он очень сладенький! — Тэхён почти мурлычет, заглядывая в лицо спящего альфы. — Боже, он мне нравится. Такой чистый, такой открытый. Заботливый. Если бы Чимин ему ответил взаимностью то он бы заботился о нем. Но при этом в постели брал бы за свою заботу сполна. Юнги напрягается от чужих слов. Ведь Чимин мог полюбить этого альфу. И это пугает. Тэхён усмехается, острые клыки блеснули в свете лампы, прежде чем он вновь наклоняется, обводя языком приоткрытые губы Чонгука — медленно, с наслаждением. Его пальцы играют с тёмным локоном. Чонгук дышит глубоко, равномерно. Он спит, опущенные ресницы отбрасывают мягкую тень на бледные щёки. Он полностью во власти Тэхёна, и демон, кажется, наслаждается этим особенно сильно. — Мне плевать, какой он, — холодно бросает Юнги, поднимаясь со стула. — Ты почистил его память? Он обходит стол, руки за спиной, взгляд всё ещё прикован к демону. Ни капли эмоций, только выверенный контроль. Он знает, что Тэхён мог бы залезть в голову Чонгука и через зеркало, через воду, даже через отражение в ложке — без единого прикосновения. Вся эта сцена — излишнее желание поиграть с человеком Тэхён закатывает глаза, вытянувшись рядом с телом Чонгука, как кот на подоконнике. Он притворно вздыхает: — Да, да. Всё уже минут пятнадцать как стерильно, начальник. Память зачищена, сны заперты, о старике и покалеченом Чимине не вспомнит. Не переживай. Юнги молча смотрит на него. — Тогда что ты к нему присосался, как пиявка? — Просто… — продолжает демон, шепча в самое ухо Чонгука, — он вкусный. Его страхи такие… живые. Я бы оставил себе кусочек. Люди всё-таки интересные. — Не вздумай, — голос Юнги становится жёстче, срываясь на ледяной приказ. — Он не твоя игрушка. Тэхён фыркает. Отстраняется от Чонгука, лениво облизывая губы. В его глазах на секунду сверкает недовольство. — Конечно, конечно. Как скажешь. Хотя очень жаль, что я не могу продолжить. Юнги закатывает глаза и медленно отворачивается. Он подходит к высокому арочному окну, за которым царит полная, давящая тишина. Ночь опускается на сад, лишённый звуков и движения. Даже ветер, кажется, замер: не шелохнётся ни один лепесток, ни один засохший лист. Кусты роз стоят мёртвые, словно застывшие в ожидании. Бутонов нет. Они вернутся с приходом тепла. — Осталось Чимину стереть память об… — Голос Юнги затихает, застывает на полуслове. Он сжимает челюсти. Он давно не произносил это слово. Слово, которое когда-то грело. Слово, которое теперь обжигало изнутри. — …о Гёнхи. Комната погружается в тягучую тишину, нарушаемую только медленным, мерным дыханием Юнги. Позади слышен лёгкий шелест — это Тэхён поднимается с дивана. Его шаги бесшумные, плавные, как у зверя. Он идёт босиком по мраморному полу, полностью обнажённый. Его тело — нечто чуждое человеческой природе: идеально выточенное, гибкое, но пугающее. Тень от хвоста скользит по полу, будто живая. Такие, как он, не знают стыда. Стыд — это человеческое. Тэхён приближается к Юнги, замирая в паре шагов за его спиной. В голосе игривые нотки. — Оу… Я бы хотел прижаться к пухлым губам твоего Чимина. Он наклоняется ближе, шепчет, словно делится сладким, грязным секретом: — Они такие красивые, хоть и в ранках. Даже болью отдают по-своему восхитительно… Юнги молниеносно разворачивается. — Нет! Голос режет воздух как нож. Он звучит резко, без капли сомнения, как удар плети. Глаза Юнги пылают ледяной яростью. Всё его тело напрягается, будто он готов в любую секунду броситься вперёд. Воздух вокруг него стягивается, становится тяжелее. Температура в комнате будто понижается — не от магии, нет — от воли. От злости. — Даже не думай. — Голос его теперь ниже, опаснее. — Он не из тех, к кому ты прикасаешься. Даже в мыслях. Тэхён замолкает. В уголках его губ застывает полуулыбка — холодная, с оттенком иронии. Он медленно выпрямляется, как будто ему нравится доводить Юнги до грани. — Ревнуешь, мой милый? — мурлычет он, проводя когтем по своей ключице. — Я бы сказал, это… трогательно. Почти по-человечески. — Это предупреждение. — Юнги делает шаг вперёд, его голос становится стальным. — Коснёшься его хоть во сне — я не посмотрю, что ты мой друг. И что ты омега. Голову оторву и спрячу, чтобы не смог регенерировать. Тэхён закатывает глаза, скрещивает руки на груди и отворачивается, стукнув хвостом по полу. — Лучше бы не угрожал мне, а нашёл своего брата и отправил его обратно в Коцит. Сколько десятилетий его найти не могут ни церберы, ни группа… Юнги не даёт ему договорить, поднимает руку, давая понять, чтобы тот лучше замолчал. — В этот раз я его уничтожу. Коцит для него — это спасение. Коцит — Ледяное озеро. Последний круг ада. Место, где карают предателей. Именно оттуда сбежал Гёнхи. Он не должен был выйти. Не должен был вернуться. Но он сумел. И теперь… мстит. Тэхён молчит. Он наблюдает. Глаза становятся чуть темнее. — Ладно, — наконец выдыхает он, отступая назад. — Бери зеркало, и пошли стирать память твоему омеге. Юнги остаётся у окна. Его пальцы медленно расслабляются. Он закрывает глаза и опускает голову, касаясь лбом холодного стекла. Юнги хочет уже отстраниться, взять зеркало и пойти к Чимину, но его тонкий нечеловеческий слух улавливает тихое, молящее: «Юнги». Он срывается с места и бежит к Чимину.

***

Чимин сидит на холодном полу посреди незнакомой комнаты, и само пространство будто отдаляется от него. Всё вокруг кажется неважным, ненастоящим: мебель, стены, воздух. Лишь собственное тело, содрогающееся от беспричинного, но всепоглощающего ужаса, ощущается реальным. Он не может дышать. Грудь стягивает, будто невидимая рука вцепляется в легкие, выдавливая из него остатки воздуха. Руки дрожат, слёзы катятся по щекам, не спрашивая разрешения, не зная меры. — Юнги… — выдыхает он почти беззвучно, одними губами, будто имя — последняя нить, удерживающая его в этом мире. Образы всплывают в памяти — яркие, резкие, как вспышки молний. Человек, от которого он убегает. Длинный коридор, деревянный пол. Тяжесть дыхания. Страх… А потом боль. Не вымышленная, не из чужого сна. Настоящая. Как будто сердце вспарывают ножом. Он видит собственную смерть. — Это был я… — говорит Чимин, сам не веря своему голосу. — Это был я… нет… Нет, я схожу с ума… В голове, как по чьей-то воле, начинают складываться разбросанные пазлы. Всё, что раньше казалось нелогичным, надуманным — теперь слишком реально. Тянущее чувство к Юнги. Страх потерять его, пришедший раньше, чем они узнали друг друга. Вопрос о перерождении душ, брошенный будто невзначай, а теперь звучащий пророчески. — Это возможно?.. — шепчет он, сжимая виски руками. — Возможно ли… помнить? Разве это не называют шизофренией? Мир дрожит внутри него. Он не знает, где правда, где вымысел, где он сам, а где тот, кем когда-то был. Мысли сплетаются в тугой, душащий комок. Он закрывает голову руками, вцепляется пальцами в волосы, и тело вновь начинает дрожать. С губ срывается крик — глухой, отчаянный, как рыдание зверя, загнанного в угол. Он кричит не от боли. Он кричит от невозможности понять происходящее. Оттого, что слишком много чувств обрушиваются на него сразу: страх, узнавание, любовь, горечь, ужас. В доме повисает тяжёлая, разорванная тишина. Чимин остаётся на полу — один, со своей памятью, которой не должно было быть. Дверь распахивается. Юнги врывается в комнату — стремительно, почти не касаясь пола. Его шаги мягкие, но в них тревога, напряжение, затаённая паника. Он замирает на пороге, взглядом выхватывает дрожащее тело Чимина, сжавшегося в комок посреди холодного пола. Тишина глушит всё, даже биение сердца. Юнги делает шаг вперёд. Потом ещё один. И, наконец, опускается рядом, не касаясь Чимина. Молча. Аккуратно подгибает ноги, садится так, чтобы быть ближе, но не вторгнуться. Его пальцы сцеплены на коленях. Спина прямая. Он не двигается. Лишь дышит. Долгие секунды проходят. Чимин будто не замечает его сначала — он всё ещё в себе, в своей боли, в своём надломленом мире. Но что-то меняется. Тонко. Нечётко. Почти невидимо. Как будто его внутренний хаос на секунду сбивается с ритма. Он поднимает голову. Медленно. Осторожно. Как будто боится, что Юнги исчезнет, стоит моргнуть. Глаза красные от слёз. Веки дрожат. Он смотрит прямо на него. И тоже молчит. Они просто сидят рядом. Между ними небольшое расстояние. И целая бездна чувств. Чимин всматривается в Юнги как будто впервые. Пытается разглядеть — того ли он держит в памяти? Того ли он чувствует всем своим телом, своей болью? Узнаёт ли он в этом человеке того, кто сидел рядом тогда, когда всё закончилось? Юнги отвечает взглядом. Ничего не говорит. Не двигается. Чимин слабо вздрагивает. Хотел бы что-то сказать — но слова не приходят. Горло сдавлено. — Ты… — выдыхает Чимин наконец. Одно слово — без смысла, но полное трещин. Оно висит в воздухе — недосказанное, как вопрос без ответа. Юнги слегка кивает. Не как подтверждение. Как «я здесь». Он не хочет давить. Не хочет лгать. Не хочет утешать тем, чего сам не понимает до конца. Они просто сидят. Два разбитых существа. Две души, стянутые общей болью. И в этой тишине нет необходимости в словах. Пока достаточно того, что они рядом. — Ты всё вспомнил? — тихо спрашивает Юнги; он будто боится как-то навредить своими вопросами. Его голос едва слышен, почти шепот, но в нём сосредоточенность, спокойствие и боль. Не свежая, а старая, устоявшаяся, словно вечный осадок на дне души. Если она ещё осталась. Чимин медленно кивает. Движение выходит неловким, будто он не до конца верит, что может управлять собственным телом. Он хочет что-то сказать. Открывает рот, но Юнги опережает его — мягко, без нажима, как будто знает, что именно сейчас звучит внутри него. — Да, — говорит он. — Это был я. Тогда. Это я помог тебе в детстве, я всегда был рядом. И в той жизни. — Он смотрит прямо в глаза Чимину. — То, что ты видел… это было настоящим. Это была твоя жизнь. Слова ложатся тихо, но в них — вес. Истина, которую больше нельзя спрятать. Чимин резко выдыхает, будто до этого не дышал. Его плечи опускаются, он чуть наклоняется вперёд, и кажется, вот-вот рухнет — не физически, а внутренне. Пак не отводит взгляд он смотрит на Юнги, как на последнюю опору. — Почему?.. — еле слышно шепчет он. — Почему я всё вспомнил?.. Почему сейчас? Юнги опускает глаза. Его пальцы сжимаются сильнее. Ответ не приходит сразу. Он будто взвешивает каждое слово. — Потому что ты был готов. — Он вновь встречается взглядом с Чимином. — Потому что душа помнит, даже если разум забывает. А некоторые вещи… не стираются. Ни смертью. Ни временем. А ещё… он… он почти убил тебя… Твоя душа была на грани между мирами… тогда воспоминания возвращаются. Но не каждый выживает после этого. Молчание. Густое, как вечерний туман. Оно давит на плечи, Чимин начинает дрожать. — Я умру? — Он глотает ком в горле, с надеждой смотря на Юнги. — Ты не умрёшь. С тобой всё будет хорошо. Мин хочет прикоснуться к рыжим волосам. К таким любимым щекам, что покрыты конопушками. Всё внутри требует это сделать. Но он терпит. Юнги уверен, что от воспоминаний Чимин не погибнет, потому что в нем сейчас потусторонняя сила, не дающая ему сойти с ума и сделать что то с собой. —Всё это время… что-то было не так. Слишком… слишком… Юнги слегка кивает. — Я знаю. Он тянется было рукой, но останавливается и только смотрит. Словно просит прощения. Или разрешения. — Я хотел стереть эти воспоминания, Чимин. — Голос становится тише. — Хотел уберечь. Но у меня не получилось. Чимин сглатывает, сжимая ладони на коленях. Его дыхание неровное. Губы дрожат. — Ты умер… да?.. Тогда… я не понимаю… Я видел сон в деревне… Юнги не отвечает сразу. Он и сам не знает ответа. Но проклятую деревню помнит. Помнит и старуху. Помнит, как мчался домой, чтобы быстрее оказаться рядом с любимым, но только ускорил его кончину. — Я не знаю и сам… Чимин не выдерживает. Сдавленно всхлипывает и закрывает лицо руками. Это не крик и не слёзы. Это как будто от сердца отрывается что-то давнее, глухое. Юнги всё так же сидит рядом. Не трогает. Не торопит. Он просто рядом. Хотя самому захотелось плакать. Ведь всё то, что он раньше глушил в себе, снова всплывает наружу. Чимин долго не двигается. Его плечи всё ещё подрагивают, но дыхание понемногу выравнивается. Он опускает руки от лица, глаза покрасневшие, ресницы дрожат. Несколько секунд он просто сидит, опустив взгляд в пол, пока не поднимается — медленно, будто каждая мышца сопротивляется. Он встаёт, вытирая ладонью слёзы, и резко втягивает воздух. Лицо всё ещё искажено болью, но в нём появляется какая-то усталая решимость. Не сила — просто желание не утонуть. Остаться на поверхности. Юнги тоже поднимается. Его движения точны, почти сдержанны. В глазах тишина. И напряжение — густое, как натянутая струна. В нём нет страха, но есть осторожность. — Я могу… — наконец говорит Мин. — Я могу снова забрать у тебя эти воспоминания. Совсем. Если ты хочешь. Говорить об этом больно. Юнги не хочёт, чтобы Чимин забывал о нём. Чтобы снова смотрел как на незнакомого. Он хочет как можно скорее сделать шаг навстречу. Сказать, как он любит. Чтобы Чимин знал об этом. Хочет обнять, ведь столько лет тот жил без этого человеческого тепла. Чимин поднимает глаза. Долго смотрит. И вдруг его голос — хриплый, почти сломанный — прорывается сквозь напряжение: — А тогда… кто я буду? Юнги вздрагивает. Этот вопрос ударяет прямо по лицу. — Ты будешь… будешь тем же Чимином… который не знает ничего. О своей жизни в прошлом. О… о… Чимин чуть хрипло смеётся. Скорее истерически, чем от веселья. — О смерти… о том, что я погиб. О том, что в этом мире живут существа, которые… которые могут жить вечно и стирать память? Юнги закрывает глаза; этот смех и слова ударяют как пощечина. Его руки сжимаются в кулаки. — Я просто хочу, чтобы тебе было легче, Чимин. — Я знаю. Они стоят друг напротив друга. Два человека, между которыми не осталось ничего, кроме правды. Обнажённой, безжалостной. Но именно она и удерживает их на ногах. Чимин делает шаг. Один. И ещё один — ближе. До Юнги остаётся всего полшага. Он смотрит на него — тихо. Без обвинений. Только с печалью, вплетённой в голос. — Оставь всё как есть. Я справлюсь. Если это часть моей жизни — пусть будет. И Юнги, наконец, позволяет себе выдохнуть. Его напряжённое лицо смягчается. Он всё ещё не касается Чимина, но уже не потому, что не может. А потому, что не нужно. Чимин и так чувствует ту самую силу, что держит его на грани. Ту самую нить, что не даёт сойти с ума. Честно говоря, Мин был уверен что Чимин сорвётся. Снова заплачет, начнёт истерить, закричит «Хватит!», потребует всё забыть, стереть, вычеркнуть. Но вместо этого — почти спокойный голос. Глухой, уставший, надломленный. — Я не хочу забывать, — снова говорит Пак, опуская взгляд. — Я хочу… прожить это. Всю боль. Всё волнение. — Он пытается убедить сам себя, повторяя это снова. Юнги моргает едва заметно. Ожидание рушится — вместе с тонким фасадом равнодушия, который он так старательно держит. Он смотрит, как Чимин, тихо шмыгнув носом, поправляет на себе одежду. Шея тонкая, плечи узкие, движения резкие, будто нервная дрожь проникает в кости. Он опускается на край кровати — неуклюже, словно до конца не понимает, где находится. Он всё ещё думает, что это может быть бред. Галлюцинация. Сон при температуре под сорок. Или, что страшнее, — последняя стадия отчаяния, когда границы между реальностью и вымыслом исчезают. Пальцы Чимина машинально поднимаются к губам. И снова он начинает обкусывать, сдирать сухую кожу, уже потрескавшуюся. Боль резкая, в какой-то степени неожиданная. Он вздрагивает, но не останавливается. Кровь маленькими каплями выступает на нижней губе, но он будто не замечает. Перед глазами снова проносятся обрывки из так называемой прошлой жизни. Сцены, которые он не выбирал. Чувства, которые не звал. Внутри всё сжимается в плотный, душный ком — тревога, страх, гнев, нежность… всё перемешивается в вязкую, липкую массу. Плакать не хочется. Теперь хочется понять. — Мой… сосед, — говорит он тихо, не поднимая головы. — Почему… почему его убили в моей квартире? Юнги напрягается. Его лицо становится серьёзным до пугающей чёткости. Ни капли мягкости, ни тени оправданий. Только сжатая челюсть и руки, спрятанные за спиной, как будто он удерживает что-то невидимое и тяжёлое. — Потому что он хотел тебе навредить. А тот, кто это сделал… хотел отомстить. Убить за это. Он не мог допустить, чтобы ты принадлежал другому. Ни тогда, ни теперь. Юнги знает. Всё знает: место, обстоятельства, убийцу. Лицо, имя, намерения. Он может рассказать всё. Но вот поймать Мин его не может. Он убивает. Чтобы Чимин… остался только его. Чимин вздыхает. Тихо. Почти беззвучно. Пальцы с новой силой тянут кожу на губе. Щипание и алый след. Боль на секунду глушит мысли, но потом они возвращаются с удвоенной силой. — Вы знаете, кто это сделал? Голос пустой, безжизненный, без окраса. Словно он спрашивает не про убийство, а про давний неважный сон. Юнги не может ответить: слова застряли в горле. Ведь имя собственного брата никак не может быть им произнесено. Он кивает. Он понимает, что Чимин всё рано узнает. Ведь если тот вспомнил свою первую жизнь, то обязательно вспомнит и вторую.