Гончий времени

3 декабря.

Загородный дом Юнги

Небо — молочно-серое. Ни просвета, ни солнца, только мягкий, плотный свет, от которого кажется, что день замер где-то между утром и вечером. Снег идёт медленно, устало. Он ложится на карнизы, на чугунные перила террасы, на каменные ступени у входа, укрывая их ровным, блестящим покровом. Всё вокруг будто вырезано из бумаги: белое, слишком ровное, слишком однообразное. Дом стоит в глубокой тишине. Гул города сюда не доносится. Даже птицы замолкают с рассветом, будто и они боятся тут показываться. А бояться есть что. Комната Чимина на втором этаже, с видом на сад и дальнюю границу леса. Высокое окно пропускает рассеянный свет. Воздух в помещении сухой, пахнет воском, старым деревом и чем-то пряным, ускользающе тёплым. Возможно, так пахнет хозяин дома. Чимин стоит у окна. Он в мягком тёмном свитере, почти полностью закрывающем руки, и в тёплых штанах. Его волосы слегка взъерошены, кожа на лице бледнее обычного. Пальцы то и дело поднимаются к шее, к груди, задерживаются там. Он гладит кожу медленно, будто убеждается, что всё чисто. Нет следов. Нет ран. Всё цело. Всё как всегда. Он замирает. Дыхание становится тише. В этот момент весь его мир сужается до ощущений под кожей. Жив. Он делает шаг назад от окна. Потом снова приближается — и вновь прикасается к себе, к месту, где сердце. Ритм ровный. Всё по-настоящему. Но в глубине едва уловимое беспокойство. Тень страха, что всё это — обман. Иллюзия. Декорации. Он почти не ел эти дни. Почти не спал. Не выходил ни в сад, ни даже на крыльцо. Только перемещался между этой комнатой, ванной и коридором, где стоят старинные часы с тусклым, покрытым пылью циферблатом. Юнги оставил ему пространство. Не давил. Не говорил лишнего. Приносил чай. Оставлял еду и уходил. Чимин благодарен. Но пока не говорит вслух. Дом старый, с трещинами в штукатурке, с тяжёлыми шторами, со скрипучими половицами и запахом прошлого в каждой детали. Здесь легко дышать. Здесь никто не тронет. Здесь можно быть собой — растерянным, уставшим, живым. Он снова касается груди. С лёгким нажимом, будто проверяет бьётся ли всё ещё. Бьётся. Вчера на телефон пришло сообщение. Увольнение. Без особых объяснений. Просто «в связи с отсутствием на рабочем месте». Чимин читал его ровным, ничго не выражающим взглядом. Потом убрал телефон и лег спать. Плевать ему теперь на это. Плакать или расстраиваться сил нет. Дверь в комнату распахивается с такой силой, что старая петля издаёт хриплый скрип, и Чимин едва заметно вздрагивает. — Та-да-а-ам! — врывается голос, наполненный жизнью и хаосом одновременно. — Грустный хомячок, я пришёл спасать тебя от уныния! На пороге стоит Тэхён. Высокий, с вихром волос, будто только что сбежал от парикмахера — или урагана. В руках у него шесть больших бумажных и пластиковых пакетов. Какие-то шуршат, какие-то гремят вешалками. Он еле вмещается в дверной проём, цепляется плечом за косяк, пыхтит, но не останавливается. — У меня тут шерстяные носки с рожицами котиков, пижама в клетку и шарф, который длиннее, чем сама жизнь, — тараторит Тэхен, кидая пакеты на кресло, на пол, на кровать. — Ещё вот этот свитер — он красный. — Чимин смотрит со смесью замешательствa и непонимания. — Не нравится красный? Плевать. Я взял синий, розовый, чёрный, жёлтый. Он уже начинает вытаскивать одежду: махровые тапки, толстовки, какой-то мягкий плед с капюшоном в виде ушей. Чимин не двигается. Только следит за Тэхёном взглядом. — Я серьёзно, Хомяк, хватит. Ты же весь побледнел. Ходишь как тень. Даже не ходишь — плывёшь! Так нельзя. Это не терапия, это превращение в музейную экспозицию: «до» и «после депрессии». — Тэхён запихивает комок одежды Чимину в руки. — Меряй. Сейчас. Немедленно. Молчание. Чимин смотрит на него будто через стекло. Он не берёт одежду, просто позволяет ей соскользнуть с рук на пол. — Ну нет, — Тэхён раздражённо хлопает себя по лбу. — Нет-нет-нет, так мы не договаривались! Хотя… стоп. Мы ж вообще не договаривались. — Он нервно смеётся и сверкает глазами. — Раз ты знаешь, что существует параллельный мир — значит, ты должен знать и другое, — голос становится громче, резче, почти рычащим, — я могу прямо сейчас тебя силой одеть! Он хватает свитер и делает шаг вперёд, размахивая им, будто собирается накинуть на Чимина, как сетку на дикое животное. И вот тогда в первые за пять дней в глазах Чимина что-то появляется. Тень эмоции. Лёгкое изумление. Почти смешок. Совсем тихий, едва заметный, но настоящий. Он приподнимает бровь, смотрит на Тэхёна с каким-то усталым, но живым интересом. — Ты ненормальный? — И ты унылый комок человеческого существования, — отвечает Тэхён с торжеством. — Так что уравняли счёт. Он снова протягивает свитер — на этот раз без давления. Просто держит. Чимин молча берёт. Не потому, что очень хочет это делать. А потому, что Тэхен прав: нужно брать себя в руки Чимин, не задумываясь, натягивает свитер прямо поверх уже надетой одежды. В несколько секунд становится душно и неудобно, слои ткани давят и мешают дышать. Чимин, решив не мучиться больше с этой пыткой, начинает методично избавляться от лишней одежды. Он стягивает светер, кофту, затем штаны, оставляя на себе только нижнее бельё. Всё остальное летит в кучу на край кровати, к тому самому свитеру. Он не выглядит смущённым, наоборот: спокойно, даже деловито осматривает вещи, которые ему принесли. Пальцами перебирает ткань, ощупывает швы, проверяет качество. — Удивительно, — хмыкает Тэхён, наблюдая за этим процессом, развалившись в кресле. — Снял одежду, как будто дома. Я даже не уверен, что мне нужно делать: отворачиваться или, наоборот, внимательнее смотреть. Чимин бросает на него взгляд из-под длинных ресниц, но не отвечает: то ли проигнорировал, то ли решил не давать повода для следующей реплики. — Слушай, я хоть и омега… — продолжает Тэхён, лукаво прищурившись, — но ты хоть предупреждай, когда устраиваешь стриптиз среди бела дня. Я, между прочим, слаб к красивым видам. Ким усмехается, не отрывая взгляда. У Чимина была необычная фигура для парня-омеги. Слишком хрупкая, слишком ярко выраженная. Чимин чуть дольше обычного задерживает взгляд на свитере, словно обдумывая нечто важное. Слова Тэхёна задевают не сильно, но достаточно, чтобы на долю секунды в нём что-то дрогнуло. Щёки не покраснели, он решил сделать вид, что ему всё равно. Но внутри, в самой глубине, мелькнуло неловкое ощущение, и захотелось спрятаться. Чимин решил посмотреть, что в пакетах, и он нашёл рубашку, молча надел её — лёгкую, с ровным воротом и мягкой тканью, что приятно прикоснулась к коже. Затем натягивает брюки, застёгивает пуговицу, и только после этого поднимает взгляд — усталый и подавленный. Не сказав ни слова, Чимин уходит в сторону большого зеркала, стоящего у стены. На ходу он проводит ладонью по своим густым, длинным волосам. Рыжие пряди спутались и лежали неаккуратно, распадаясь на плечах. Он хмурится, садится на небольшой круглый стульчик, вынимает резинку из кармана, берет непонятно чью расчестку и начинает медленно приводить волосы а порядок, потом привычным движениями собирать в косу. Пальцы работают быстро, умело, он делал это столько раз, что плетение стало автоматическим. Косичка выходит ровной, плотной, и пока он заканчивает, сбоку снова раздаётся голос Тэхена: — Ну хоть волосы собрал, а то я уже начал задыхаться от всего этого эстетического давления. Думал, что ты так и останешься в этом образе бездомного. Чимин, не оборачиваясь, отвечает ровно: — Если ты начнёшь падать в обморок от вида моего образа бездомного, предупреждай заранее. Я не врач, поймать не смогу. Тэхён тихо смеётся — мягко, почти ласково, как будто хочет этим звуком согреть воздух между ними или, хуже того, усыпить бдительность. В голосе Тэхена нет привычной дерзости, только спокойная, едва уловимая игра. Как будто каждое слово, даже смех, отмерено с точностью до грамма, чтобы не спугнуть. — Ты во всех жизнях был такой языкастый? Чимин не отвечает сразу. Его руки замирают, пальцы держат уже готовую косу. Взгляд скользит вниз, к полу, будто там, в пыли между досками, может лежать ответ. Он и сам не знает. Не уверен. В груди что-то скручивается, давит — как когда кто-то прикасается к прошлому, к тому, что он не может до конца привыкнуть. — Я… — чуть хрипло начинает он, затем замолкает, глотает воздух. — Я помню только одну жизнь. Ту, где я был Августом. Имя повисает в воздухе тяжело, будто Чимин выпустил не слово, а камень. Не осознанную фразу — часть себя. Он не смотрит на Тэхёна, не ищет в его лице реакции, только продолжает сидеть всё так же с опущенными глазами, будто боится, что если взглянет — увидит то, чего не готов знать. Тэхён хмыкает, почти беззвучно, и ухмыляется так, будто услышал не признание, а намёк на что-то пикантное. Ким медленно облизывает губы, не отводя взгляда от Чимина — лениво, с лёгкой насмешкой, как будто пробует вкус фразы, прежде чем проглотить её целиком. — А это когда было? — протягивает Тэхён с любопытством, в котором таится лёгкий вызов. — Вы с Юнги тогда впервые встретились? Имя «Юнги» звучит спокойно, почти без эмоций, но воздух тут же становится ощутимо гуще, как будто кто-то впрыснул туда воспоминание, которое ещё не успело обрести форму. Чимин медленно поднимает голову. Его глаза всё ещё тусклые, взгляд уходит куда-то сквозь Тэхёна. — Я не знаю. Всё… будто не настоящее. Я не до конца верю в это. Ни в Юнги, ни в тебя, ни в себя здесь. Он сжимает руки, не зная, куда их деть, снова смотрит на своё отражение, будто пытается найти в нем что-то, что подтвердит его собственную реальность. — Иногда мне кажется, что я просто сплю. Или… что у меня галлюцинации. Что это всё придуманный мир, где я не такой, каким родился. Тэхён больше не улыбается. Он не смеётся, не перебивает — просто молча смотрит на Чимина, будто выслушивает исповедь, которую не ждал, но принял. Из взгляда Кима исчезла игра. Осталось только внимание и интерес. Тэхен встаёт медленно, почти бесшумно подходит. Чимин ощущает его приближение не столько слухом, сколько кожей — тонкой, чувствительной, сейчас особенно уязвимой. Руки Тэхёна ложатся на его плечи. Не властно, не навязчиво, а как-то осторожно. Словно Ким держит не тело, а разбитую чашу, у которой каждый скол болит. — Твоя мать… была такой, но точно не ты. Голос Тэхена тихий, спокойный. Даже от самого себя он не ожидал что сможет проявить жалость и поддержку. Ким не человек и никогда не был им, поэтому все чувства, что присущи людям, ему чужды. У Чимина перехватывает дыхание. Он не двигается. Только смотрит в зеркало. На своё отражение. И чуть выше на отражение Тэхёна, стоящего за спиной. В его лице нет насмешки, только усталость. И знание. Чимин резко поднимается, удивлённый, будто его током ударило. Он поворачивается и смотрит теперь уже не на отражения, а на самого Тэхёна, в глазах немой вопрос: «Откуда ты знаешь?» Но Тэхён ничего не добавляет. Молчит. Не убирает рук с плеч, не отводит взгляда. Он будто и сам не до конца понимает, почему сказал это. Он чуть пожимает плечами. Это движение — лёгкое, почти безразличное — странно контрастирует с тем, что он только что сказал. Тэхен отходит от Чимина, шаги мягко глушатся ковром. В его походке нет спешки, но есть что-то решённое. Когда Тэхён почти доходит до двери, он останавливается, словно вспоминая о чём-то важном. Оборачивается наполовину, взгляд скользит по Чимину без лишних эмоций. — Снизу, в одной из комнат, — произносит он спокойно, — сидит Юнги. — Тэхен делает паузу, чуть прищуривается, будто оценивает, как прозвучат следующие слова. — Вам бы поговорить. Нужно. И уходит, не объясняя, зачем, почему и что именно «нужно». Дверь мягко закрывается спиной Кима, оставляя Чимина наедине с самим собой. Чимин остаётся стоять, глядя в закрытую дверь. Слова «снизу сидит Юнги » застревают в сознании, как осколок льда. От них по спине медленно расползается холод, неприятный и липкий. Он делает вдох — неглубокий, осторожный, но даже от этого кажется, что грудь сдавливает. Юнги. Чимин не сразу понимает, что напряг плечи, будто готовится к удару. Пальцы незаметно сжимаются в кулаки, ногти врезаются в ладони. В голове медленно, но настойчиво всплывает образ — не из этой жизни, не из этого тела. Там они были рядом… слишком рядом. Касались друг друг, признавались в любви. От этого становится неловко — будто между ними вдруг выросла прозрачная, но непреодолимая стена. Сейчас Юнги для него почти чужой. Да, возможно, Чимин ощущает лёгкую, едва заметную симпатию, но не больше. И именно это тревожит. А также его беспокоит не только собственное равнодушие, но и то, что творится в душе Юнги. В голове бушует вихрь мыслей, одна громче другой. «Чувствует ли он что-то ко мне?» Чимин не верит, что можно любить так сильно и так долго. Особенно — почти нового, незнакомого человека, который когда-то умер в прошлом. «Он помогает мне только потому, что я похож на кого-то из прошлого?» Омега прячет лицо в ладонях. Теперь становится по-настоящему обидно. Если Юнги и в самом деле что-то чувствует, то это всего лишь потому, что перед ним отражение чьего-то прошлого, а не он сам. Сердце бьётся быстрее. Чимин резко встаёт, стул едва не падает. Шаги — быстрые, почти гневные. Он идёт к выходу, сжав кулаки. Сейчас он всё скажет. Всё выложит и, наконец, положит конец этим бесконечным метаниям. Чимин выходит из комнаты, толкая тяжёлую дверь так, что петли глухо скрипят. Холодный воздух коридора сразу обдаёт его, пробираясь сквозь новую одежду. Коридор тянется бесконечно — высокий, узкий, с потолком, теряющимся в полумраке. Потёртый, но до блеска начищенный дощатый пол отражает слабый свет старинных ламп в кованых держателях. На стенах — портреты в резных рамах, взгляд которых будто следит за каждым его шагом. Воздух пахнет воском, старой бумагой и сухими цветами. Несмотря на возраст поместья, здесь всё безупречно чисто, как будто невидимые руки убирают комнаты и полы каждый час. Ни пылинки, ни паутины, только приглушённая тишина, нарушаемая его шагами. Впереди — широкий пролёт лестницы, ведущей вниз. Перила из тёмного дерева блестят, ступени, чуть изношенные в середине от вековой ходьбы, мягко пружинят под ногами. Чимин начинает спуск, и с каждым шагом на первый этаж до него всё явственнее доносится запах камина и тихое потрескивание дров. Он идёт на звук. Его шаги почти бесшумны, но сердце стучит так, что кажется, его слышно в каждом углу старого дома. Он доходит до приоткрытой двери и замирает в проёме. Комната, в которую он заглянул, утопает в тёплом полумраке. В кресле у камина сидит Юнги. Свет пламени облизывает его профиль, выхватывая из темноты острые линии скул. В руках пожелтевший от времени лист бумаги с коричневыми заломами. Вокруг — книги. Но не на полках. Они собраны в высокие, неустойчивые стопки — от трёх до десяти томов каждая. Стопки разбросаны по комнате в хаотичном порядке, будто их ставили в спешке, без всякой системы. Между ними пролегают узкие тропинки, едва позволяющие пройти. Камин горит ярко, пламя потрескивает, время от времени бросая искры. Свет от огня играет на лице Юнги — фарфоровая кожа кажется ещё бледнее в этом золотом сиянии. Два тонких шрама пересекают его левый глаз, и в этом свете они выглядят особенно резкими, почти неестественными, будто вырезанными ножом по живой ткани. Чимин замирает. Ещё минуту назад он готов был всё высказать, но решительность исчезает. Мысли путаются, а где-то в глубине сознания всплывает напоминание: Юнги — не человек. Если захочет, он сможет убить в два счёта. Он делает крошечный шаг назад, надеясь уйти, пока его не заметили. Но уже поздно. Юнги поднимает взгляд от бумаги. Их взгляды встречаются. Чимин стоит, затаив дыхание, и смотрит через узкую щель между дверью и косяком. Внутри у него сразу поднимается чувство, будто его поймали на чём-то постыдном. Юнги тихо усмехается — едва заметно, но этого достаточно, чтобы у Чимина по спине пробежал холодок. Затем он снова опускает взгляд на пожелтевший лист. — Что… что вы читаете, господин Мин? Голос Чимина дрожит, и он сам это слышит. Он не решается войти, даже дверь шире не открывает. Стоит в тени, сжимая кулаки так, что костяшки белеют. Боится. Но чего именно — он сам не понимает. — Снова заикаться стал? Боишься меня? В голосе Юнги нет злобы, но в этих словах слышится насмешка, от которой внутри всё сжимается, только в этот раз от злости. Чимин воспринимает это как оскорбление. Кровь приливает к лицу. Он распахивает дверь и почти влетает в комнату, высоко вздёрнув подбородок. — С чего бы? Я вас не боюсь. Юнги снова коротко усмехается, но ничего не отвечает. Он просто возвращается к чтению, будто Чимина здесь вовсе нет. Это молчание колет сильнее, чем любые слова. Чимин хмурится и делает шаг вперёд. Только теперь он замечает: с другой стороны кресла стоит небольшой столик. На нём аккуратно сложена ещё сотня таких же пожелтевших листов, а рядом — бокал с тёмным вином, в котором отражается отблеск пламени. Чимин начинает обходить стопки книг, расставленные по полу, словно это лабиринт, ведущий к хозяину комнаты. И чем ближе он подходит, тем неожиданнее для него самого растёт смелость. Он наклоняется, заглядывает через плечо Юнги, внаглую вчитываясь в текст. На листке не какой-то рассказ, а обрывки фраз. Слова будто вырваны из чужого разговора, где один из собеседников отвечал письменно: «Почему я должен терпеть, если хочу?» «Снова позировать?» «Юнги, как ты можешь такое говорить? Вокруг столько красивых омег и девушек есть. Которые лучше меня». Чимин чувствует, как тепло от камина сменяется неприятным холодом внутри. Он отшатывается на шаг назад, будто случайно коснулся чего-то слишком личного, куда не имел права заглядывать. Юнги вздрагивает, резко складывает лист четыре раза - движения резкие, почти нервные. Бумага тихо шуршит, и он, не глядя на Чимина, кладёт её на стол к остальной стопке. Пальцы его тянутся к бокалу вина. Он берёт его медленно, словно только это удерживает его от того, чтобы сказать что-то резкое. Глоток длинный, глубокий. Красное вино тянется по стеклу, оставляя тонкую бордовую дугу. Юнги закрывает глаза, выдыхает. Воздух тяжёлый, густой. Чимин стоит на месте будто приклеенный к полу. В груди неприятно тянет: он понимает, что перешёл границу. Что сунулся туда, куда не имел права. Лёгкий жар поднимается к щекам: стыдно. Очень. — Это письма Алана, — тихо, но ровно говорит Юнги, открывая глаза. Его взгляд холодный, полный печали и скорби о ушедшем времени. — Он не мог говорить. Мы с ним общались… таким образом.