Гончий времени

1608 гол

15 мая

Город Фюссен

Юнги шагает по узкому, утоптанному и чуть пыльному тротуару. Майский воздух холоден, и над крышами каменных домов клубится бледный утренний туман. Город Фюссен шумит и дышит — торговцы спорят о цене ткани, подмастерья перекрикиваются через улицу, женщины и омеги спешат с корзинами, запах свежего хлеба и дыма от каминов смешивается в одном потоке. Мин идёт будто в стороне от этой жизни, её ритм проходит мимо. С тех пор как умер Август, он знает: умереть самому не суждено. Проклятие старухи оказалось правдой. Он ходил к знахарям, к ведунам, к чёрным колдунам и уличным гадалкам — одни плели пустые сказки, другие говорили правду, но легче не становилось. «Проклят… но кем? Заслужи прощение…» — эхом крутится в голове. Толпа подталкивает его к краю улицы. Мимо проходит женщина в узкой юбке, придерживая шляпу от резкого ветра. Из переулка выкатывается гружёная тележка, накрытая темной тканью, что закрывала от посторонних глаз тюк. — Дорогу, дорогу! — кричит молодой возчик. Юнги машинально шагает в сторону, но спотыкается о каменный вазон, падает на холодный булыжник. Резкая боль в ладонях, он смотрит на ушибы, а раны тут же начинают стягиваться, кожа восстанавливается прямо на глазах. Он вздрагивает. Чья-то рука подхватывает его под локоть. Юнги поднимает взгляд, и мир замирает. — Вы… Перед ним лицо, которое он похоронил в памяти. Август. Те же мягкие конопушки, те же зелёные глаза, те же рыжие волосы. Омега перед Юнги садится на корточки, достаёт из кармана маленький блокнот и быстро пишет: «Вы сильно ушиблись? Могу ли я чем-то помочь?» Вокруг всё так же гремит и шумит Фюссен, но для Юнги город исчезает, остаётся лишь этот взгляд, который не может быть правдой. Юнги тянет руку — медленно, словно боится спугнуть этот хрупкий момент. Кончики его пальцев касаются чужой щеки. Тепло. Живое, настоящее тепло. Не призрак. Не сон. Грудь сжимает острая боль, в горле поднимается ком. Он готов сорваться — броситься омеге на шею, выговорить всё, что годами жгло изнутри: «Я люблю тебя…» «Я виноват…» «Я опоздал…» «Я скучал». В памяти вспыхивает: тёмная комната, неподвижное тело на постели. Юнги сидит рядом — сутками, не отрываясь. Ладони холодеют, но он всё держит руку Августа, будто от тепла его пальцев зависит жизнь. Он воет, шепчет, умоляет, чтобы всё оказалось дурным сном. Но реальность жестока. Похороны прошли в Англии: родина Августа. Холодная, пропитанная дождём. С тех пор Юнги возвращается туда снова и снова, чтобы просто поговорить. Проходят десятилетия. Он пробует умереть сотнями способов, тысячи раз. Но проклятое бессмертие возвращает его обратно, заставляя снова дышать. В какой-то момент он бежит — в крошечный городок на окраине. Учит чужой язык, спотыкаясь о слова, ломая произношение. И всё же осваивает его — потому что у него нет ни старости, ни конца. Омега отстраняется, удивлённо глядя на него, и Юнги вдруг слышит тот самый тихий смех Августа, видит знакомый изгиб губ. Душа в груди дёргается, как птица, неспособная взлететь. Мин резко отдёргивает руку. — Простите… не подумайте… Я… я просто обознался. Вы напомнили мне… — голос срывается, и он не договаривает. — Простите ещё раз. Омега мягко кивает и снова пишет: «Всё хорошо, господин. Давайте я помогу. Вы, наверное, ушиблись». Юнги кивает, поднимается, изображая боль в каждом движении. На самом деле это обман, но если ложь подарит ему хотя бы несколько лишних минут рядом с этой душой, он готов разбить себе голову так, чтобы заживала неделями. Юнги чувствует, что его ноги сами несут его вперёд, за лёгкой фигурой омеги. Алан — так он машинально называет его про себя, будто имя пришло откуда-то из глубин памяти. Может быть, он ошибается, может быть, это просто совпадение, но сердце не желает слушать разум. Омега идёт спокойно, почти не оборачиваясь, и лишь лёгкое движение рыжих прядей, освещённых холодным утренним светом, заставляет Юнги застывать всякий раз, словно перед ним действительно оживает прошлое. Они сворачивают с шумной улицы, и перед глазами открывается небольшой магазинчик с цветами. Неброская вывеска над дверью, деревянная рама, стекло чуть в разводах, за которыми живые краски: розы, тюльпаны, веточки сирени, какие-то редкие алые бутоны, о которых Мин даже не слышал. Алан открывает дверь и жестом приглашает его войти. Юнги чувствует, как плечи сжимаются, как будто он шагнул в чужой мир, где для него нет места. Воздух внутри пропитан ароматами — густыми, обволакивающими, и Мин вдруг понимает, что за долгие десятилетия забыл, как пахнет сама жизнь. Омега наклоняется к низкому ящику с фиалками, поправляет табличку с ценой. Движение лёгкое, привычное. Юнги стоит, вцепившись пальцами в рукава плаща, и жадно ловит каждый жест. Он хочет снова протянуть руку, коснуться — проверить, что это не иллюзия, не очередная издёвка проклятия. Но страх сильнее. — Вы… работаете здесь? Юнги никогда бы не подумал, что снова может стать тем самым юным альфой, что боится даже заговорить с человеком, который ему нравится. Омега оборачивается и кивает, улыбаясь так мягко, потом наклоняется к столу и снова пишет в блокноте, протягивает: «Магазин моей тёти. Я помогаю. Вам нравится?» Мин смотрит на ряды цветов, на тускловатый свет, падающий из окна, и вдруг замечает: среди ярких букетов стоит маленький горшок с белыми лилиями. Именно такие он когда-то оставлял на могиле в Англии. Сердце ударяет сильнее. Он чувствует, как пальцы сами тянутся к этому горшку, но тут же отдёргивает руку, словно обжёгшись. — Нравится… очень… — едва слышно произносит он, и взгляд снова возвращается к рыжеволосому омеге. — Могу я узнать, как вас зовут? Желание прикоснуться рвёт его изнутри, но он застывает, не решаясь. «Алан. Моё имя Алан, я сейчас принесу лечебные мази: нужно промыть ваши ссадины». Юнги провожает взглядом фигуру Алана, пока тот скрывается за дверцей, ведущей в подсобку. Дыхание его сбивается, в груди нарастает странный, мучительный комок. Он опускает глаза на свои руки — и мир рушится. Ни единой ссадины. Чистая кожа, будто ничего и не было. Ни падения, ни удара, ни обмана. Мин замирает, а затем срывается — начинает метаться по маленькому пространству магазина. Цветочные ароматы душат, давят на виски, превращая воздух в липкую, удушающую массу. Он хватает со столика блокнот, тут же роняет, затем сжимает виски, будто пытается удержать безумие внутри. — Нет… нет, так нельзя пойдет… что же делать… что же делать… В кармане холодит металл. Юнги дрожащими пальцами достаёт нож — маленький, который ему когда то подарил отец, и, не думая, резко царапает по ладони. Боль тупая, реальная, наконец-то ощутимая. Кровь неохотно проступает тонкими линиями. Мин смотрит на алые полосы и выдыхает с облегчением, будто в груди наконец зажглась крошечная искра смысла. Да, теперь это похоже на правду. Теперь он может снова притвориться слабым, нуждающимся. Теперь Алан коснётся его рук, промоет, смахнёт кровь, и на несколько мгновений этот обман станет настоящей заботой. Юнги сжимает кулаки так, чтобы раны открылись шире. Шаги за дверью возвращают его в реальность. Он торопливо прячет нож обратно в карман, оставляя на плаще красные следы, и замирает посреди цветочного магазина с руками, по которым течет кровь. Алан входит быстро, почти стремительно, и на полушаге замирает. Его взгляд сразу падает на алые следы на руках Юнги. Лицо его темнеет, в глазах мелькает страх. Мин пытается спрятать ладони, но не успевает — пальцы Алана уверенно обхватывают его запястье. Прикосновение горячее, обжигающее, и Юнги будто проваливается внутрь себя. «Неужели понял, что это не от падения? Выгонит? Нет, я не могу, не хочу… я…» Омега лишь тянет его к стулу. Альфа садится, едва держась на ногах. Голова кружится, мысли наваливаются одна на другую. Алан опускается на корточки, открывает аптечку, ставит рядом миску с водой. Движения резкие, почти сердитые, но ни один жест не причиняет боли. Он берёт ткань, осторожно промывает порезы, и холод воды обжигает кожу. Юнги едва не задыхается — от этого простого касания, от близости, от того, что омега заботится. Алан берёт мазь, осторожно наносит её, затем ловко обматывает бинтом ладонь. Белая ткань темнеет от крови, но его движения уверенные, методичные. Каждое движение — забота, в которую страшно поверить. Юнги смотрит на него сверху вниз. В груди тесно, словно не хватает воздуха. Кажется, ещё миг — и Юнги потеряет сознание. Или от слабости, или от чувств, что рвутся наружу.

***

2025 год

3 декабря.

Загородный дом Юнги

Чимин стоит, сжимая руки в кулаки, взгляд упирается в пол. Зубы прикусывают губу так сильно, что она вот-вот треснет. В груди стучит чувство вины, неуверенности, растерянности. — Наверное… я пойду, — глухо произносит он, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Чтобы… не мешать вам. Омега кивает — коротко, как будто это решение правильное. Делает шаг назад, почти разворачивается к двери. И тут — лёгкое движение, но цепкое. Пальцы Юнги обхватывают его запястье. Тёплые, живые, немного дрожащие. Омега замирает. Медленно поднимает глаза и встречает взгляд альфы. Один глаз — затуманенный, как осколок прошлого, что уже не вернуть. Другой — чёткий, пронзительный, и в его глубине горит лишь одно чувство. Надежда. Чимин ощущает, как воздух в комнате становится гуще. Горло перехватывает, и он снова прикусывает губу — теперь чтобы не выдать дрожь в голосе. Юнги чуть сильнее сжимает чужую руку и тихо, почти шёпотом, просит: — Останься. Как всегда немногословно, но понятно. В этот миг Чимин понимает: он не может уйти. Не имеет права. Потому что сейчас перед ним не холодный хозяин поместья, не насмешливый альфа, а человек, который цепляется за него так, будто это последний шанс не утонуть в собственных тенях. Он делает крошечный шаг ближе и смотрит в глаза Мина. Туда, где надежда дрожит яркой искрой — хрупкой, но настоящей. Юнги молчит ещё мгновение, сжимая запястье Чимина, а потом неожиданно поднимается и лёгким движением освобождает кресло. — Садись. Альфа сам опускается прямо на пол у камина, поджав одну ногу и уставившись в пламя. Огонь отражается в его глазах, и Чимину кажется, что в этом свете Юнги становится ещё более закрытым и непостижимым. Чимин не сразу решается сесть в кресло, в котором секунду назад был Юнги. Но отказаться — значит оскорбить хозяина. Поэтому он медленно опускается, стараясь не задеть стопки книг. В комнате воцаряется тишина. Только камин потрескивает, бросая искры, и где-то в коридоре тихо скрипит старая деревянная дверь от сквозняка. Чимину неловко, он не знает, куда девать руки, и уже готов нарушить паузу хотя бы неловким вопросом, лишь бы не сидеть так, словно вор, пойманный споличным. Но Юнги сам обрывает эту мысль. Его голос звучит тихо, но твёрдо: — Я хочу получить оплату. Чимин моргает, не сразу понимая, о чём речь. — Оплату? Юнги чуть поворачивает голову, его профиль обрисовыван светом камина. — Ты просил помочь с картиной. Я сделал это. Теперь хочу получить что-нибудь взамен. Чимин чувствует, как по спине пробегает холодок. Слова Юнги будто ударили прямо в грудь, вытеснив остатки воздуха. В голове всплывают обрывки предупреждений друга. Он резко подаётся вперёд, вскакивает с кресла, и голос его срывается: — Я не буду! — Чимин захлёбывается словами, горло сжимается, и крик выходит надломленным. — Я не собираюсь заниматься за это сексом с вами! В комнате звенит тишина, только камин потрескивает громче, словно нарочно подчеркивая истеричный выпад. Юнги дёргается, поднимает голову — и Чимин замечает, как по скулам альфы разливается красный цвет. Не ярость. Смущение. Настоящее, неподдельное. Мин тоже резко встаёт, почти повторяя движение Чимина. Голос хрипнет, и он словно вынужден вытолкнуть из себя оправдание: — Ты что… даже думать так не мог… — он запинается, будто слова даются с трудом. — Никогда бы не попросил никого… платить мне телом. Я… я… На миг их взгляды встречаются — и Чимин осознаёт, что сам заливается краской. Щёки и уши горят, всё внутри пылает от стыда. Хочется провалиться под землю. Он резко отводит взгляд, выдыхает, но воздух не спасает. В груди щемит, в горле стоит ком. Юнги тоже не выдерживает взгляда, снова отворачивается к камину. Тишина падает в комнату — вязкая, густая. Два человека стоят почти напротив, но оба упрямо смотрят в разные стороны, боясь пересечься взглядами. Неловкость висит в воздухе тяжёлым грузом. Юнги первым нарушает вязкую тишину. Его голос звучит глухо, но ровно, без колкости, словно он тщательно подбирает слова: — Я имел в виду… что хотел, чтобы ты почитал. И всё. Чимин едва не задыхается от собственной неловкости. В голове мелькает мысль, что стоило бы прямо сейчас ударить себя ладонью по лицу за поспешные выводы. Но вслух он выдавливает лишь короткое: — Я… я готов почитать для вас. Юнги медленно опускается обратно на пол, в прежнюю позу. Каминное пламя мягко обрисовывает его профиль. Он не смотрит на Чимина — взгляд прикован к огню. Но тонкие пальцы чуть поднимаются и указывают в сторону столика, где на аккуратно лежат пожелтевшие листы. — Там есть стихи. Прочитай их. Чимин переводит взгляд на бумаги, садится обратно и осторожно тянется к стопке, берёт верхний лист, и сердце стучит быстрее — не от страха, а от странного чувства близости, которое рождалось в этой комнате. Сначала он натыкается на листы с пустыми повседневными фразами. А потом уже на большие тексты. Он берет один и начинает читать: — Я слов не имею — лишь чернила и лист, Но сердце кричит, и крик этот чист. Я пишу о тебе, о тебе вновь и вновь, В каждой строке — моя тихая любовь. Ты боишься, я вижу, что скрыть не сумел, Что в тебе — океан невысказанных дел. Ты молчишь, но я слышу: твой холод живой, Он сильнее, чем буря, что воюет со мной. Я хотел бы сказать, но не дарован мне звук, Лишь бумага — мой голос, мой самый близкий друг. И пускай ты не веришь, не ищешь в строках, Моя душа кричит — а ты держишь во тьмах. «Люблю», — я пишу, и дрожит мой листок, А в твоих глазах — лёд, безразличный замок. Но я снова пишу, я не в силах остановить: Даже в холоде твоём я научился любить. Пак медленно отпускает лист и поднимает взгляд на Юнги. Все чувства смешались. Сложно понять, что реальность, а что — чужое прошлое. На лице альфы промелькнула только одна эмоция — печаль от упущенного времени. Такой взгляд бывает только у тех, кто что-то хотел сделать, но тянул слишком долго. — Кто автор этих стихов? Юнги быстро встал и подошёл к камину, тем самым повернувшись спиной к омеге. — Человек, которого я любил. Но он погиб… Слышать из уст Чимина тот самый стих было больно. И в то же время приятно. Ведь, к сожалению, Алан не имел возможности говорить. — Вот как… Я соболезную вам. Правда. — Прошлое должно остаться в прошлом, ведь мы живём сейчас. Чимин ощутил, как по спине пробежали мурашки. Он не ожидал, что слова, которые он посчитал бы простыми, вызовут такую реакцию. Юнги больше ничего не говорил. Он молчал, сцепив руки за спиной и глядя в языки пламени. Он жил столько лет, и боль, что пожирает его, ни на миг не утихала. Всё зудело. От боли и страха. Всё сжималось от одной лишь мысли, что всё вновь повторится. И такие простые вечера у камина станут чем-то нереальным. — Чимин… Тот тут же напряг слух, чтобы уловить каждое следующее слово. Но Юнги замолчал, будто испугавшись собственных слов. — Ничего, прости. Почитай мне ещё что-нибудь… Пак поджал губы и медленно отложил лист со стихом, продолжая дальше читать. — «Возможно, розовый будет лучше». — Непонятная фраза для Чимина, но Мину она много о чём говорила. — «Возьми чуть повыше, вот там будет лучше». По щеке Юнги потекла слеза. Губы задрожали. Хотелось расплакаться, как маленькому мальчику. Но он терпел, убирая слёзы с лица, чтобы Чимин не видел этого позора. Юнги и раньше никогда бы не заплакал при ком-то — ведь это позор. Он воин. Защищает родину. Защищает людей. Он не имеет права на слабость. Чимин поднимает взгляд на альфу. Его широкая фигура устрашает, но в то же время притягивает. Он хочет подойти, обнять его и почувствовать себя защищённым. — Господин, вам больно. Омега не спрашивает — утверждает. Он чувствует чужое настроение, ощущает, как меняется атмосфера в комнате. — Больно… какое распространённое слово, — Юнги закрывает ладонью часть лица со шрамами. — Я… Альфа не договаривает. Его идеально ровная осанка ломается: плечи оседают. Сейчас он выглядит не как достойный и успешный человек, а как тот, кого всегда высмеивали, не позволяя принимать решения. — Что вы? Чимин нахмуривается, медленно встаёт с кресла и подходит к Юнги со спины. — Господин, договорите. Юнги поворачивается, смотрит на того сверху вниз, медленно убирая руку от лица. — Это бессмысленно… Чимин возмущённо хмурит брови и смотрит уже строго. — Нет ничего бессмысленного, уж вы должны это понимать. Господин, пожалуйста… Но вместо ответа альфа притягивает омегу к себе и касается его губ своими. Это нельзя назвать поцелуем — лишь соприкосновение, не больше и не меньше. Но даже этого хватает, чтобы Чимин застыл в полной растерянности. А Юнги наслаждается этими мимолётными секундами. За столько лет жизни он учится ценить крошечные мгновения. Дверь резко открывается — в помещение входит взволнованный Тэхён. Он нервно сжимает кулаки. Его появление пугает Чимина. Он отскакивает от Юнги и, не оборачиваясь, прижимая к себе старые листы, бежит в комнату. Юнги поджимает губы, провожая омегу с ярко-рыжими волосами взглядом. — Он тут. В лесу. Я его чувствую.