Гончий времени

1608 год

13 июня

Окраина Фюссена

Германия

Трава мягко шуршит под ногами, влажная после ночного дождя. Узкая тропинка тянется вдоль холмов, уводя всё дальше от шумного города. Здесь воздух совсем другой — прохладный, наполненный запахом мокрой земли, хвои и цветущих луговых трав. Над полями плывёт лёгкий утренний туман. Где-то вдалеке слышится звон колоколов и редкое блеяние овец, а между высоких деревьев скользит солнечный свет — бледный, золотистый. Юнги идёт медленно, сжимая в руках небольшой букет полевых цветов, который уже несколько раз чуть не уронил. Потому что постоянно отвлекается. На А̀лана что шел чуть впереди. Рыжие волосы омеги сияют под солнцем почти медью. Он то и дело наклоняется к траве, осторожно срезая тонкие стебли маленьким ножиком, который носит на поясе. Его движения спокойные, плавные, и Юнги ловит себя на том, что просто смотрит на омегу. Слишком долго. Так долго, что не замечает камень под ногами и снова спотыкается. — Чёрт… Алан резко оборачивается. Несколько секунд смотрит на него, а потом тихо смеётся. И от этого звука по телу альфы бегут мурашки. Юнги чувствует, как уши начинают гореть. Прекрасно. Бессмертный воин, переживший столетия, проиграл камню. Омега достаёт блокнот и быстро пишет: «Вы уже третий раз спотыкаетесь, господин Мин». — Это дорога виновата. Алан поднимает взгляд, явно не веря ни единому слову. Юнги отворачивается, делая вид, что рассматривает горы впереди. На самом деле ему просто невыносимо от того, насколько живым всё ощущается рядом с этим человеком. Он давно забыл это чувство. Когда хочется слушать чужие шаги. Когда чужой смех заставляет сердце вести себя глупо и неправильно. Когда хочется замедлить время и остаться в этом моменте на всегда. Ветер проходит по траве мягкими волнами. Где-то рядом журчит ручей, скрытый между камней и зарослей белых цветов. Алан вдруг подходит ближе и осторожно протягивает Юнги маленький голубой цветок. Мин смотрит на него так, будто ему в руки вложили драгоценность. — Мне?.. Омега кивает. Юнги принимает цветок слишком аккуратно, их пальцы случайно соприкасаются — всего на секунду. Но этого хватает. В груди становится тесно. Он столько лет провёл среди смерти, холода и бесконечной боли, что теперь простое касание кажется пугающим. Алан снова пишет в блокноте: «Вы выглядите так, будто никогда раньше не получали цветы». Юнги тихо смеётся, опуская взгляд. — Не получал. И это правда, ведь ему не положены цветы. Он альфа. Да и в прошлом воин. Они продолжают идти вдоль холмов. Ветер треплет плащ Юнги, а в корзине Алана постепенно собираются ромашки, васильки и веточки диких лилий. Юнги сам не замечает, как начинает говорить всё больше. Сначала осторожно, короткими фразами, будто проверяя, не устанет ли Алан от его голоса. Но омега каждый раз внимательно смотрит на него, чуть щурясь от солнца подчеркивая маленькие рыжие пятнышки на лице, и это странным образом развязывает язык. — В Англии ужасный хлеб, — вдруг заявляет Юнги с абсолютно серьёзным видом, переступая через корни. — Нет, правда. Они будто специально делают его твёрдым, чтобы люди меньше улыбались. Алан удивлённо моргает, а потом быстро пишет в блокноте: «Вы были в Англии?» Юнги замирает лишь на секунду. — Когда-то давно. Он почти ненавидит это выражение. Давно. Для него всё давно. Они поднимаются выше по холму. Ветер здесь сильнее — прохладный, пахнущий травой и сырой древесиной. Внизу остаётся Фюссен: крошечные крыши, дым из труб, тонкие улицы, похожие сверху на нитки. А впереди, на самой вершине, стоит огромный дуб. Старый. Одинокий. Его широкие ветви шумят под ветром, и из-за этого создается ощущение будто дерево что-то шепчет. — Здесь красиво, — тихо произносит Юнги. Алан кивает и первым подходит к дубу, опуская корзинку рядом с корнями. Садится прямо в траву, подтягивая ноги ближе к себе. Юнги остаётся стоять ещё несколько секунд. Потому что вид перед ним слишком… неправильный. Солнечный свет цепляется за рыжие волосы Алана. Трава касается рукавов его белой рубахи. Ветер слегка качает тонкие ветви над головой. И на одно ужасное мгновение Юнги кажется, будто время сломалось, и ничего страшного не произошло Будто смерти Августа не было. Будто всё что было это страшный сон, и сейчас он проживает нормальную жизнь. От этой мысли внутри становится больно. Он медленно садится рядом, слишком близко, потом понимает это и неловко отодвигается. Алан замечает. Конечно замечает. И поэтому омега начинает смеяться. Юнги быстро отворачивается, делая вид, что рассматривает траву рядом. И именно тогда замечает небольшой сиреневый цветок. По крайней мере, ему так кажется. Он машинально тянется рукой, всё ещё краем глаза наблюдая за Аланом, и уверенно срывает растение. В следующую секунду ладонь пронзает резкая боль. Юнги вздрагивает. В руке оказывается колючий репейник. Несколько колючек впиваются прямо в пальцы. Тишина длится секунду. Потом ещё одну. А потом Алан начинает смеяться. Снова. И смех этот такой сильный и заливистый, что Юнги готов провалиться сквозь землю. — Я… вообще-то именно его и хотел сорвать, — мгновенно выдаёт он с максимально серьёзным лицом. Алан поднимает брови. Юнги чувствует, как начинает говорить всё больший бред, лишь бы не выглядеть полным идиотом. — Это… полезное растение. Он крутит колючку в руках так, будто действительно разбирается в травах. — Очень… редкое. Алан уже откровенно улыбается. А Юнги продолжает, не в силах остановиться: — Да. Его используют… для… Он замолкает. Потому что понятия не имеет, для чего используют репейник. — Для… атмосферы. Алан чуть не сгибается пополам от смеха. Юнги закрывает глаза ладонью понимая что обложался. — Не смейтесь. Омега быстро пишет в блокноте, всё ещё улыбаясь: «Господин Мин, вы ужасный лжец». Юнги смотрит на эти слова несколько секунд. А потом неожиданно тихо смеётся сам. Легко. Почти по-мальчишески. Так, как не смеялся уже очень много лет. Юнги ещё несколько секунд держит в руке несчастный репейник, будто от этого зависит его достоинство. Колючки неприятно впиваются в кожу, цепляются за пальцы и рукав плаща. Алан всё ещё улыбается. Солнце мягко ложится на его лицо сквозь густые ветви дуба, ветер играет рыжими прядями, и Юнги окончательно понимает, что пропал. Он шумно выдыхает и всё-таки сдаётся. — Я просто… засмотрелся на вас. Слова вырываются раньше, чем он успевает подумать. Юнги тут же замирает. В груди будто что-то падает вниз. Он поспешно отворачивается, делая вид, что рассматривает холмы впереди. — Поэтому и не заметил, что сорвал колючку. Тишина рядом становится странно тёплой. Алан медленно моргает, а потом осторожно касается его запястья. Лёгкое движение — почти невесомое. Омега забирает репейник из чужих рук и отбрасывает в траву. После чего берёт ладонь Юнги обеими руками. Мин вздрагивает от этих прикосновений сильнее, чем от колючек что впились в кожу. Пальцы Алана прохладные после ветра и травы. Тонкие. Осторожные. Он придвигается ближе, рассматривая маленькие шипы, оставшиеся в коже. Юнги почти перестаёт дышать. Мир вокруг словно становится тише. Где-то далеко шумит трава. Качаются ветви дуба. Внизу, под холмом, едва слышны голоса людей и лай собак из города. Но всё это будто уходит очень далеко. Потому что сейчас существует только Алан. Тот хмурится совсем слегка, сосредоточенно вытаскивая колючки одну за другой. Иногда его пальцы задерживаются на коже Юнги чуть дольше необходимого, и от этого внутри становится мучительно тепло. Юнги смотрит на него слишком пристально. На ресницы. На конопушки, что хорошо видно под солнцем. На приоткрытые губы, когда Алан тихо вдыхает через нос и выдыхает через рот И альфа ловит себя на ужасной мысли: «Если это сон, я не хочу просыпаться» Одна из колючек сидит глубже остальных. Алан осторожно придерживает ладонь Юнги ближе к свету, склоняя голову. И в этот момент рядом раздаётся тихое жужжание. Между цветами лениво кружит большая пчела. Юнги дёргается почти машинально. Пчела садится совсем рядом — на рукав Алана. Но омега даже не пугается. Только улыбается уголками губ. Потом быстро тянется к блокноту. «Не бойтесь пчёл. Они никогда не сделают больно просто так.» Юнги читает строчки, а пчела всё ещё ползает по светлой ткани рукава. Алан пишет дальше: «Они нападают только тогда, когда защищают то, что им дорого.» Юнги медленно поднимает взгляд на омегу. В груди что-то болезненно сжимается. Пчела вскоре улетает дальше по холму, растворяясь среди цветов и высокой травы. Ветер становится мягче, тёплый солнечный свет медленно скользит по коре старого дуба. Алан всё ещё держит ладонь Юнги в своих руках. Последняя колючка падает в траву. Омега удовлетворённо выдыхает через нос и только собирается отпустить чужую руку, как вдруг его взгляд снова цепляется за шрамы. Тонкие светлые полосы тянутся через правую сторону лица Юнги — от лба вниз, к щеке. Старые. Неровные. Алан смотрит на них чуть дольше обычного. Юнги замечает это сразу. Внутри всё неприятно напрягается. Он уже знает этот взгляд. Любопытство. Жалость. Страх. Люди всегда смотрят одинаково. Но Алан не выглядит испуганным. Лишь осторожным. Он медленно тянется к блокноту и начинает писать, иногда поднимая взгляд на Юнги, будто заранее переживая, что вопрос может оказаться слишком личным. Потом протягивает страницу. «Я давно хотел спросить…» — чуть ниже. — «Откуда эти шрамы?» Юнги замирает. Ветер вдруг кажется холоднее. Пальцы сжимаются в кулак в чужих ладонях. Перед глазами вспыхивает не холм. Не солнце. А кровь. Крики. Тяжёлое дыхание. Чужие конечности, вцепившиеся в волосы. И острая боль, разрывающая глазницу. Он резко отводит взгляд в сторону. Туда, где трава качается под ветром, будто в мире никогда не было никаких войн и смертей. Алан замечает перемену сразу. Юнги чувствует, как внутри медленно поднимается старая, привычная злость. На себя. На прошлое. На память, которая никогда не умирает. Он не хочет говорить правду. Не сейчас. Не рядом с этим светлым человеком. Поэтому спустя несколько секунд сухо произносит: — Бездомная собака напала когда был ребенком. Слова звучат слишком быстро. Слишком заученно. Будто он говорил это уже сотни раз. Юнги чувствует взгляд Алана на своём лице. Особенно на правом глазу. Мутном. Почти неподвижном. После короткой паузы омега снова пишет: «Вы видите им?» На этот раз ответ приходит сразу. — Нет. — Очень тихо. Почти без эмоций — Я слеп на этот глаз. Это была не правда. Юнги редко но видел этим глазом, но видел то что ещё сам не понимал. Алан медленно опускает блокнот. В его взгляде нет отвращения. Нет жалости. Только странная, мягкая грусть. И именно это оказывается хуже всего. Юнги ненавидит, когда на него смотрят так бережно. Потому что тогда внутри начинает оживать что-то давно похороненное. Что-то человеческое. Он уже хочет перевести тему, встать, уйти куда угодно, лишь бы не чувствовать эту опасную теплоту рядом… Но Алан вдруг осторожно касается кончиками пальцев кожи возле шрама. Совсем легко. Будто спрашивает разрешения уже после прикосновения. И Юнги перестаёт дышать…

***

5декобря.

Загородный дом Юнги

16:47

Снег начинается ближе к вечеру. Сначала — почти незаметно. Несколько редких хлопьев лениво кружатся в воздухе за высокими окнами веранды, растворяясь в ранних зимних сумерках. Но проходит совсем немного времени, и небо над лесом тяжело темнеет. Тучи медленно затягивают последние полосы бледного света, а ветер начинает выть между деревьями всё протяжнее и холоднее. Лес вокруг дома постепенно исчезает под белой дымкой. Голые ветви качаются за окном, царапая друг друга с тихим сухим скрежетом. Где-то далеко слышится треск дерева под тяжестью ветра. Потом снова наступает тишина. Та самая зимняя тишина, от которой тянет в сон. Юнги сидит на закрытой веранде один. Старое деревянное кресло слегка поскрипывает под его весом каждый раз, когда он едва заметно двигается. Рядом давно остыла чашка чая, к которой он так и не притронулся. Тонкая плёнка льда медленно начинает стягивать тёмную поверхность напитка. Но Юнги этого даже не замечает. На веранде холодно. С каждым часом всё сильнее. Сквозняк медленно пробирается через щели в старых оконных рамах, пол под ногами давно ледяной, а стекло покрылось тонкими узорами мороза. Где-то внутри дома ещё потрескивают дрова в камине, но сюда тепло не доходит. Только Юнги всё равно. Он уже давно не чувствует холод так, как чувствуют его обычные люди. Иногда ему кажется, что его тело вообще постепенно забывает, как быть живым. Локоть упирается в подлокотник кресла, пальцы лениво поддерживают висок. Взгляд направлен в окно, но мысли — далеко отсюда. Слишком далеко. Тёплый июньский ветер. Влажная трава от росы. Лучи солнце, путающееся в рыжих волосах. Тихий смех. Репейник в ладони. И чужие прохладные пальцы, осторожно вытаскивающие колючки из кожи. Юнги медленно закрывает глаза. Воспоминания снова берут верх. В последнее время это происходит всё чаще. Будто прошлое, которое он столько лет пытался закопать внутри себя, начинает медленно выбираться наружу. Иногда достаточно запаха. Иногда звука. Иногда — чужой улыбки. А иногда одной случайной мысли хватает, чтобы память снова вцепилась в горло мёртвой хваткой. Юнги тяжело выдыхает через нос и открывает глаза. За окном снег уже идёт сильнее. Крупные белые хлопья медленно кружатся в воздухе под светом старого фонаря возле дома. Некоторые из них ударяются о стекло и сразу тают, оставляя тонкие дорожки воды. И именно тогда Юнги замечает движение. Маленькое. Почти незаметное. Пчела. Сонная, едва живая, она медленно ползёт по холодному стеклу с внешней стороны окна. Её тельце покрыто мелкими каплями растаявшего снега, тонкие лапки то и дело соскальзывают вниз. Юнги хмурится. Для пчёл сейчас слишком позднее время года. Слишком холодно. Она не должна быть здесь. Пчела останавливается на несколько секунд, будто теряет последние силы, потом снова начинает медленно двигаться вдоль окна. Одна. Совсем одна. Юнги долго наблюдает за ней молча. Почему-то взгляд никак не получается отвести. Он сам не понимает, в какой момент начинает видеть в этом крошечном существе что-то болезненно знакомое. Наверное, дело в упрямстве. В том, как она продолжает ползти, хотя давно должна была погибнуть. Снег за окном усиливается ещё сильнее. Ветер бросает белые хлопья прямо в стекло. Где-то в глубине леса слышится глухой вой толи волка, толи существа не из человеческого мира. Дом тихо скрипит. Старый. Почти пустой. Слишком большой для одного человека. Юнги медленно прикрывает глаза, понимая одну единственную вещь: Пчела не переживёт эту ночь. Замёрзнет где-нибудь под снегом ещё до того как наступит полноценная ночь. Такие существа слишком хрупкие для зимы. Юнги снова открывает глаза и взгляд на стекло. Пчела всё ещё там. Медленно двигается вперёд, будто не понимает, что уже обречена. И в этот момент его вдруг накрывает странная, тяжёлая мысль. Они совсем не похожи. Пчела погибнет. А он — нет. Юнги смотрит на неё долго. Слишком долго. И впервые за очень много лет бессмертие кажется не проклятием. А чем-то гораздо хуже. Потому что даже смерть рано или поздно становится милосерднее вечности. А он продолжает жить. Снова и снова проживая самые яркие моменты с любимым человеком, а потом лишаясь его на долгий неизвестный промежуток времени. За окном снег окончательно скрывает лес. Мир становится белым. Тихим. Пустым. А маленькая пчела падает со стекла куда-то в неизвестность. Юнги не сразу замечает чужое присутствие. Чимин подходит слишком тихо. Не скрипят половицы. Не слышно шагов. Только спустя несколько секунд Юнги чувствует, как на его плечи осторожно опускается тяжёлый плед. Тёплый. Пахнущий домом. И самим Чимином. Омега аккуратно поправляет ткань на чужих плечах, будто боится потревожить мысли, в которых Юнги тонет уже не первый час. Потом тихо произносит: — Я не знаю… холодно вам или нет. Голос у него сонный, мягкий после долгого вечера. Чимин останавливается рядом с креслом и смотрит в окно, туда, где снег уже почти полностью скрыл лес. — Но раз вы живой и можете двигаться… наверное, вам всё равно должно быть холодно. Юнги неожиданно тихо посмеялся. Совсем слабо. Потому что Чимин неожиданно но подкрался незаметно. Слишком тихо для обычного человека. Юнги за свою жизнь научился слышать многое — дыхание за стеной, чужие шаги в лесу, звук вынимаемого из ножен клинка. Когда-то это помогало выживать. А Чимина он снова не услышал. И почему-то именно это вызывает внутри странное тепло. Будто рядом с этим омегой его вечная настороженность начинает засыпать. Юнги медленно поднимает руку и касается края пледа, лежащего на плечах. Ткань действительно тёплая. Наверное. Он уже не уверен. Физический холод давно перестал быть чем-то настоящим для него. Со временем тело будто разучилось нормально реагировать. Мороз, снег, ледяной ветер — всё это ощущается где-то очень далеко. Приглушённо. Словно происходит не с ним. Но иногда Юнги кажется, что вместе с холодом исчезло и что-то ещё. Что-то важное. Человеческое. Он смотрит на падающий за окном снег и тихо произносит: — Я не мёрзну. Чимин переводит на него взгляд. В полумраке веранды его глаза кажутся особенно тёплыми. Юнги чувствует, как внутри снова становится тяжело. Потому что это неправда. Он не чувствует холода телом. Но внутри ему холодно уже очень давно. С тех самых пор, как рядом начали умирать люди, которых он любил. Этот холод не исчезает ни летом, ни рядом с огнём, ни даже в чужих объятиях. Он остаётся где-то глубоко под рёбрами, медленно разрастаясь с каждым прожитым годом. Иногда Юнги кажется, что именно из этого холода и состоит его бессмертие. Чимин молча подходит ближе и осторожно берёт руку Юнги в свою. Пальцы омеги тёплые, живые. Слишком мягкие рядом с чужой холодной кожей. Омега слегка хмурится, касаясь большим пальцем костяшек Юнги, будто пытается растереть застывший мороз. — Ну как не мёрзнете?.. — тихо произносит он, почти шёпотом. — Руки ледяные. И в этот момент что-то внутри Юнги резко замирает. Не сердце. Оно уже давно бьётся слишком медленно для человека. Что-то другое. Более глубокое. Более страшное. Он смотрит на их руки и вдруг понимает, насколько давно никто не держал его так. Без страха. Без отвращения. Без жалости. Просто потому что захотел согреть. Юнги медленно поднимает взгляд на Чимина. И замирает окончательно. Чимин стоит совсем рядом. Настолько близко, что Юнги видит, как дрожат рыжие ресницы омеги каждый раз, когда тот моргает. Видит лёгкий румянец на щеках после тепла дома. Видит тонкую вену на шее, под которой быстро бьётся пульс. Живой. Такой невозможнo живой рядом с ним. И всё такой же прекрасный, в своём перерождение. И от этого внутри становится больно. Чимин не замечает, как сильно Юнги на него смотрит. Или делает вид, что не замечает. Омега всё ещё осторожно держит чужую руку в своих ладонях, пытаясь согреть её теплом собственного тела, и от этой простой заботы Юнги становится страшно. Потому что он слишком хорошо знает, чем заканчивается всё, к чему он начинает привязываться. Но сейчас… Сейчас ему впервые за долгое время не хочется отступать. В полумраке веранды Чимин кажется почти нереальным. Свет старого фонаря за окном мягко ложится на его лицо, оставляя тусклый блик на рыжих волосах. Юнги вдруг ловит себя на ужасно человеческой мысли: «Красивый.» И сразу после этого — ещё хуже: «Слишком.» Чимин наконец поднимает взгляд на альфу. И дыхание мгновенно сбивается. Юнги смотрит прямо на него. Внимательно. Так, будто пытается запомнить. Омега чувствует, как сердце начинает колотиться всё быстрее. Потому что невозможно оставаться спокойным под таким взглядом. Юнги красив. Не так, как бывают красивы молодые мужчины из дорогих журналов или аристократы на старых портретах. Нет. Его красота пугающая. И именно поэтому от альфы невозможно отвести взгляд. Чёрный глаз кажется почти бездонным в полумраке. А второй — белый, слепой его пересекают два тонких старых шрама. Чимин уже давно перестал их бояться. Наоборот. Иногда ему кажется, что именно эти шрамы делают Юнги настоящим. Напоминают, что под этим вечным спокойствием скрывается человек, переживший слишком многое. И почему-то рядом с ним Чимину хочется быть мягче. Тише. Бережнее. Юнги внезапно замечает, как Чимин смотрит на него с восхищением. Таким искренним, что внутри всё болезненно сжимается. Нет. Нельзя. Всё это заканчивается одинаково. Но когда Чимин снова слегка сжимает его ладонь, будто действительно переживает, что ему холодно, последняя мысль рассыпается. Юнги резко выдыхает. А потом внезапно тянет омегу на себя. Чимин тихо ахает от неожиданности. Мир вокруг словно качается на секунду. И вот он уже сидит у Юнги на коленях. Так близко, что между ними почти не остаётся свободного пространства. Плед соскальзывает на пол. За окнами воет ветер. Снег мягко бьётся в стекло. Но внутри веранды становится невозможно жарко. Чимин чувствует чужую широкую ладонь на своей талии, она медленно отпускается вниз на бедро Даже через одежду от этого прикосновения по телу расходится дрожь. Юнги держит его осторожно. Слишком осторожно для человека, в котором столько силы. И именно это сводит с ума сильнее всего. Чимин поднимает взгляд. И окончательно пропадает. Юнги смотрит на него так, будто весь остальной мир перестал существовать. Будто есть только он… Только Чимин. У омеги начинает кружиться голова от одной этой мысли. Он восхищается Юнги. Его спокойствием. Силой. Тем, как уверенно он держится, даже когда внутри явно происходит что-то страшное. Но сейчас, сидя так близко, Чимин вдруг понимает ещё кое-что. Юнги красив настолько, что это почти жестоко. Особенно сейчас когда омега так уязвим. Пак откровенно разглядывает альфу. Его образ: зачесанные назад черные волосы, слепой белый глаз, который не отталкивает, шрамы которых хочется коснуться, поцеловать и сказать что-нибудь тёплое. Но он не может произнести ни слова. Потому что Юнги медленно поднимает вторую руку и касается его лица первым. Очень осторожно. Будто Чимин может исчезнуть. От этого прикосновения внутри омеги всё плавится. Юнги наклоняется ближе. Медленно. Даёт возможность отстраниться. Но Чимин почему то даже не думает этого делать. Наоборот. Сам едва заметно тянется навстречу. Пак чувствует дыхание Юнги на своих губах — медленное, тёплое. И сердце в этот момент бьётся так сильно, что становится почти больно. Чимин уже закрывает глаза, готовясь ощутить это прикосновения нополненное самыми светлыми чувствами. Но дверь веранды резко открывается. — Чимин, ты… Голос Чонгука разрезает момент слишком внезапно. Чимин вздрагивает так сильно, будто очнулся после сна. И тут же резко подскакивает с колен Юнги. Щёки вспыхивают жаром. Дыхание сбивается. Омега даже не сразу понимает, почему сердце всё ещё колотится как сумасшедшее. А Юнги остаётся сидеть неподвижно. Только взгляд становится темнее. Тяжелее. И внутри него медленно расползается пугающая мысль: если бы Чонгук не вошёл сейчас… он бы всё-таки поцеловал своего омегу. Юнги сидит неподвижно, продолжая смотреть на Чимина снизу вверх, пока тот растерянно поправляет свитер дрожащими пальцами. Омега всё ещё тяжело дышит после произошедшего, и это слишком заметно в тишине веранды. Щёки у него горят. Губы слегка приоткрыты. А взгляд… растерянный настолько, что альфа не может сдержать улыбки. Чимин выглядел так, будто действительно ждал этого поцелуя. Ведь он не испугался. Не отстранился. Наоборот. Сам потянулся навстречу. И именно это сейчас не даёт Юнги нормально вдохнуть. Потому что давно никто не двигался ему на встречу так Чимин наконец поднимает взгляд на Чонгука и быстро произносит: — Всё хорошо… мы просто разговаривали. Говорит Пак будто ничего больше не придумал. Омега переживал. Юнги замечает. И почему-то от этого внутри появляется раздражающее чувство удовлетворения. Будто Чимин сейчас переживает не потому, что ему неприятно произошедшее. А потому что их прервали. Омега снова поправляет одежду, пытаясь скрыть собственное смущение. Но это бесполезно. Уши всё ещё красные. Дыхание сбившееся. А взгляд упорно избегает и Юнги, и Чонгука. Чимину кажется, что если он сейчас снова посмотрит на Юнги, то момент повторится. Снова чужая рука на бедре. Снова тёплое дыхание возле губ. Снова этот взгляд, от которого внутри всё начинало плавиться. И хуже всего то, что Чимину этого хочется. Поэтому он быстро отворачивается. — Я… пойду отдыхать, голова болит. И почти сбегает с веранды. Мимо Чонгука что стоит в ступоре на входе. Дверь тихо закрывается за спиной Чона. Наступает тишина она становится тяжёлой. И эту тишину разрывают только старые оконные рамы что едва слышно дребезжат под порывами ветра. А на веранде снова остаются только двое. Чонгук медленно переводит взгляд на Юнги. Тот всё ещё сидит в кресле. Спокойный. Слишком спокойный. Будто ничего не произошло. Будто он не держал только что Чимина у себя на коленях. И именно это бесит сильнее всего. Чонгук столько лет был рядом с Чимином, что уже перестал замечать собственную любовь. Она стала частью его жизни. Чем-то привычным. Постоянным. Он всегда был рядом. Когда Чимин болел. Когда плакал. Когда не мог уснуть из-за кошмаров. Когда смеялся так сильно, что начинал задыхаться. Чонгук был рядом всегда. И ему казалось, что однажды Чимин сам посмотрит на него иначе. Но теперь появился Юнги. Человек, которого Чимин знает всего ничего. Но почему-то именно ему омега начинает улыбаться по-другому. Именно к нему тянется. Именно рядом с ним выглядит таким живым. Это несправедливо. Чонгук смотрит на альфу перед собой и чувствует, как внутри медленно начинает подниматься злость. Тяжёлая. Горькая. Его раздражает то что Юнги красив и богат, что он может дать всё что угодно благодаря своим связям. Чонгук ненавидит то, что прекрасно понимает Чимина. Понимает, почему того тянет к этому человеку. Таких невозможно не замечать. Юнги медленно поднимает взгляд. И между ними сразу возникает напряжение. Тяжёлое. Почти осязаемое. Несколько секунд никто не говорит ни слова. Юнги смотрит спокойно, хотя внутри он тоже злился что их с Чимином прервали второй раз. Мин незаметно сжимает кулаки ведь всё ещё чувствует на руках тепло чужого тела. Помнит, как Чимин смотрел на него. Как сам подался ближе. Чонгук замечает это спокойствие. И внутри вспыхивает раздражение с новой силой. Чонгук сквозь зубы тихо шипит. — Не смей играть с ним. Юнги некоторое время молчит. Потом спокойно отвечает: — Я не играю. И от этой честности становится только хуже. Потому что Чонгук вдруг понимает: это серьёзно. Юнги действительно смотрит на Чимина иначе. Не как на временное увлечение. Не как на красивого омегу, с которым можно развлечься. А так, будто уже начал влюбляться. И именно это сильнее рождает внутри что-то тёмное. И всё потому что Чонгук слишком долго любил Чимина, чтобы теперь спокойно смотреть, как тот уходит к другому. Юнги устало прикрывает глаза. И это неожиданно бесит ещё сильнее. Будто Чонгук для него — просто шум. Незначительная помеха. Чонгук резко отворачивается и открывает дверь. Та с глухим хлопком ударяется о стену. Он выходит в тёмный коридор быстрым шагом. Будто пытается убежать от собственных мыслей. Дом встречает его тишиной. Где-то наверху скрипит половица — наверное, Чимин ушёл к себе. Чонгук поднимает голову на звук. И внутри снова болезненно тянет. Он любит его. Так давно, что уже не помнит, когда именно всё началось. Может, ещё тогда, когда Чимин впервые уснул у него на плече. Или когда без раздумий брал его за руку, если чего-то пугался или радовался. Или когда улыбался только ему так открыто и тепло, будто Чонгук действительно был для него самым близким человеком. А оно скорее всего так и было, пока не появился Юнги. С каждым шагом по коридору лицо Чонгука становится всё темнее. Он пытается успокоиться. Правда пытается. Но перед глазами снова и снова всплывает картина: Чимин на коленях Юнги. Прикрытые глаза омеги. И то, как он сам тянулся навстречу. Чонгук резко сворачивает на кухню. Даже не осознавая зачем. Просто потому что ноги сами несут туда. На кухне темно. Только слабый свет от вытяжки падает на столешницу и холодный кафель. Он подходит к ящику медленно. Открывает. Металл внутри тихо звякает. Чонгук несколько секунд просто смотрит вниз. А потом берёт один из ножей. Холодная рукоять удобно ложится в ладонь. Он смотрит на собственное отражение в лезвии несколько долгих секунд. И в этот момент на его губах медленно появляется улыбка. Странная. Натянутая. Почти безумная. - Твоё сердце будет моим...