Light my fire

      — Ты ещё здесь? — лениво поинтересовалась Петуния, без спроса зайдя в комнату Лили и распахнув нараспашку дверь.       — Да, — ответила та, складывая пижаму в чемодан. То, что сестра так бесцеремонно зашла к ней, трудно было назвать приятным, однако, повернувшись к ней, Лили заставила себя дружелюбно улыбнуться. — Джеймс зайдёт за мной через полчаса.       Лили надеялась отсрочить эту встречу до последнего. Но ничего не вышло. Джон Эванс с такой заботой объявил, что не может отпустить её к незнакомому человеку на все каникулы, что она не нашла в себе силы возразить.       В эти каникулы вообще всё было как-то не так, как обычно.       Во-первых, Петуния её не игнорировала. Сама она, правда, разговор не заводила, но хотя бы не уходила из комнаты каждый раз, когда Лили спускалась вниз попить чай или помочь маме с готовкой. Это само по себе казалось настолько невероятным, что Лили первое время невольно оглядывалась, проверяя, не мерещится ли ей. И постоянно задавалась вопросом: «Неужели за эти месяцы в сестре что-то переменилось?»       Петуния отчего-то была в таком хорошем расположении духа, что даже краем уха слушала, как Маргарет без конца расспрашивает Лили о Джеймсе, друзьях, Рождественском бале и преподавателях. Но, как всегда, ловко обходя темы, которые были ей непонятны — зелья, заклинания, школьные предметы.       Лили не могла винить маму за это. Даже спустя семь лет её мир казался Маргарет пусть крайне интересным и причудливым, но таким же далеким и чужим, как луна или какой-нибудь необитаемый остров посреди океана.       Поэтому Лили просто улыбалась и пересказывала маме школьные сплетни, при этом старательно убирая из истории те детали, которые напомнили бы Петунии о пропасти между ними. И к неподдельному удивлению Лили, та даже задала ей пару вопросов про школьный бал, хотя потом и отрицала, что вникала в их с мамой диалог.       Однако в таком внезапном внимании сестры был и один минус. Стоило кому-то замолчать — и Петуния тут же заводила речь про своего Вернона с такой важностью, будто речь шла о премьер-министре, а не о молодом человеке, не сильно их старше.       Вернон появлялся в её речи постоянно: когда Лили брала в руки книгу, Петуния словно вырастала из-под земли с рассказом о том, что Вернон читает исключительно деловую литературу, а не какие-то глупые романы; когда Маргарет интересовалась Джеймсом, Петуния тут же оказывалась рядом и начинала монотонно перечислять достоинства своего ухажёра — его машину, его должность, его собранность и потрясающую ответственность.       Она делала это с такой настойчивостью, словно боялась, что родители могут забыть о существовании Вернона, если не напоминать им об этом каждые пять минут.       У Лили зарождалось нехорошее предчувствие, что сестра старается заведомо отодвинуть Джеймса на второй план в глазах родителей. Однако она была так приятно удивлена, что Петуния хоть о чём-то с ней разговаривает, что просто списала это на характер сестры. И, как делала это уже много лет подряд, снова решила ей уступить.       Да и на язвительные замечания Петунии Лили давно научилась отвечать миролюбивой улыбкой, делая вид, что реплики сестры — сущие пустяки. Правда, трудно было сказать, не раздражало ли это ту ещё больше…       Однако где-то глубоко внутри Лили понимала, что устала.       Слишком много лет она в одиночку пыталась исправить их отношения, стараясь угодить сестре и тщательно вымарывая из разговоров свою жизнь. В то время как Петуния не стеснялась без умолку болтать о своей: школа, хобби, клубы, поездки на машине… И ни слова о том, что было бы интересно самой Лили.       Но какими бы горькими ни были детские обиды, Лили желала Петунии счастья. Искренне, без оговорок. Правда, при этом стараясь не изводить себя вопросом, желает ли Петуния того же ей. Ответ на этот вопрос мог причинить слишком много боли, поэтому она просто не позволяла себе задавать его.       И всё-таки, пусть слушать бесконечные оды Вернону было крайне утомительно, Лили не могла отделаться от давно забытого чувства единения с сестрой. И какой-то глупой, иррациональной надежды, что, может быть, в этот раз всё сложится иначе.       Пусть та просто хотела похвастаться. Пусть опять хотела выставить себя в лучшем свете, оставив Лили позади. Но когда они вчетвером с родителями пили чай в гостиной, и Петуния не убегала, стоило Лили сесть на диван напротив или осторожно пошутить…       Они словно вернулись в беззаботное детство. Где всё было просто и понятно. Где не нужно было выбирать между двумя мирами. Где плата за то, что она волшебница, а Туни — нет, ещё не была такой жестокой, чтобы разрушить всё, что их связывало.       Однако, как бы сестра ни старалась, Джон и Маргарет были очарованы Джеймсом. Лили хватило пары историй — как они бродили у озера, как Джеймс рассмешил её в неудачный день, как они танцевали на Рождественском балу — и родители прониклись к нему искренней симпатией.       И это тоже было неожиданностью. Лили почему-то казалось, что папа отнесётся к её выбору с настороженностью.       В конце концов, последние шесть лет она только и делала, что жаловалась им с Маргарет на невыносимого нахала Поттера — на его выкрутасы, на его самомнение и на то, как он вечно лезет не в своё дело, веря в то, что он пуп земли.       Она расписывала его выходки с таким пылом, что родители, должно быть, составили себе образ законченного хулигана, от которого дочери следовало бы держать подальше. А теперь Лили объявляла, что собирается провести у этого самого «невыносимого нахала» все каникулы, да ещё и называет его своим парнем. Её точно не должны были никуда отпустить.       Но вместо нравоучительного разговора Джон смотрел на неё с такой теплотой, какую Лили не видела в его глазах уже много лет. Будто она снова стала той маленькой девочкой, которая прибегала к нему в лавку и взахлёб рассказывала о прочитанных книгах.       Хотя была велика вероятность, что ни Джон, ни Маргарет никогда и не верили в то, что вся злость Лили по отношению к Джеймсу была искренней.       А значит, она могла спокойно выдохнуть и не переживать за знакомство, на котором они настояли. Да и зная, как волнуется перед встречей с ними сам Джеймс, Лили могла быть уверена, что всё пройдёт без поттеровских штучек и шуточек.       Её куда больше волновала мама. Маргарет с самого утра оккупировала кухню и напекла столько печенья и булочек к чаю, что хватило бы на месяц вперёд. От запаха ванили и корицы кружилась голова, и именно этот запах, так легко возвращающий в детство, вдруг острым комком встал в горле.       Только оказавшись здесь, в привычной до мельчайших трещинок на потолке комнате, Лили поняла, как сильно соскучилась. Как тяжело будет уезжать, оставляя родителей, которые с каждым её приездом становятся всё старше, а она замечает это только когда возвращается.       В Хогвартсе, строя планы на каникулы, она представляла только одно: они с Джеймсом будут наконец-то вдвоём. Вне школы. Вне гостиной Гриффиндора и слегка приевшейся за семь лет тропинки вдоль озера до Хогсмида.       Было достаточно только мысли о том, как они сходят в кино, выставку, да или просто проведут целый день от завтрака до ужина вместе, чтобы пальцы начинало покалывать, а губы сами расплывались в глупой и до безобразия счастливой улыбке.       Но стоило переступить порог родительского дома, как всё перевернулось. Особенно в рождественский вечер.       Весь день они украшали дом, и Петуния даже меньше обычного морщилась, когда Лили доставала палочку, чтобы помочь развесить гирлянды или нарезать овощи.       Правда, Лили всё равно ограничилась только двумя заклинаниями и постаралась сделать это, пока Петунии не было рядом. Настроение сестры могло легко перемениться, и тогда ни о каком семейном и впервые за долгое время тёплом празднике уже не было бы речи.       Однако Лили не могла отрицать, что воспользоваться магией вне школы было приятно. Просто и естественно. В какой-то момент она даже поймала себя на том, что улыбается, развешивая гирлянды лёгким движением, и в этой улыбке не было ни капли вины или сомнения. Только лёгкость.       А после рождественского ужина Петуния даже спросила у Лили, не привезла ли она с собой в этот раз упаковку «Шоколадных котелков»…       И всё же такой странной перемены было недостаточно, чтобы Лили осталась дома на все каникулы. Или хотя бы ещё на день.       Родители, кажется, понимали всё без слов. Они не давили, не уговаривали остаться подольше. Хотя Лили прекрасно знала, как маме важно, чтобы две её дочери не ненавидели друг друга и не видели в друг друге людей, из-за которых нельзя остаться в родном доме на каникулы.       Маргарет ничего не говорила, но Лили видела её взгляды, когда они обе смотрели на Петунию. В них была та же самая надежда. И та же самая усталость.       Если бы всё было так просто…       — Мама просила меня позвать? — спросила Лили, убирая в чемодан микроскоп, подаренный Джеймсом.       — Нет, — Петуния проследила за её руками, дёрнув плечом. — Она накрывает стол для тебя и твоего… этого.       — Его зовут Джеймс, — ответила Лили как можно спокойнее, хотя в горле запершило. — Джеймс Поттер.       Петуния вместо ответа отвернулась и подошла к полке с фотографиями. На самой большой из них Лили с Алисой дурачились на фоне замка, размахивая палочками. Взгляд Петунии задержался на ней на секунду дольше, чем на остальных.       — И чем ты займёшься после того, как закончишь эту свою… школу? — спросила она, не оборачиваясь.       Лили удивлённо моргнула. Такой вопрос, а тем более от Петунии, был крайне неожиданным.       — Я собираюсь стать целителем, — ответила она, а потом добавила, словно переводя на понятный язык: — То есть врачом.       Петуния наконец обернулась. Её бровь слегка приподнялась — в этом жесте было что-то между любопытством и привычным желанием поддеть.       — А что, такие, как вы, тоже болеют? Я думала, вы всё можете вылечить своим… ну, этим, — она дёрнула пальцами, небрежно изображая палочку.       — Драконья оспа, например, требует длительного лечения, — спокойно ответила Лили, стараясь не обращать внимания на этот жест. — И да, маги тоже болеют.       — Драконья? — Петуния скривилась, но скорее от недоумения, чем от брезгливости. — Что за название такое? Как сказал бы мой Вернон: звучит как выдумка из дешёвых книжек. Драконья оспа… — Она покачала головой. — И много таких, кто хочет лечить… ну, такое?       — Достаточно, — терпеливо ответила Лили. — Это уважаемая профессия.       Имя Вернона привычно кольнуло слух, но Лили сдержалась. За дни, проведённые дома, она уже заучила всё: где работает молодой человек сестры, что он любит есть на ужин, за какую футбольную команду болеет и даже какую зубную пасту предпочитает. Вернон был везде, в каждой фразе Петунии, и Лили старалась принимать это как должное. Очень старалась.       — А он… твой Поттер… — Петуния произнесла фамилию так, словно делала одолжение, — он тоже собирается стать врачом?       — Нет. Он хочет работать в Аврорате. Это что-то вроде полиции.       — Полицейский? — Петуния скрестила руки на груди, и в её голосе послышалось что-то похожее на снисходительное одобрение. — Ну, это хоть звучит серьёзно. В отличие от… — она запнулась, подбирая слово, — …твоего целительства.       — Стать целителем так же трудно, как и стать обычным врачом, — заметила Лили, не повышая голоса.       — Навряд ли тебя с твоими навыками возьмут в приличные места вроде Больницы Святого Томаса в Лондоне, — хмыкнула Петуния. — Хотя мой Вернон даже в таком большом городе смог добиться успеха. Он знает, чего хочет, и не тратит время на… сомнительные увлечения.       — И я очень за вас рада, — без тени сарказма ответила Лили. Она действительно хотела, чтобы у сестры всё сложилось. Просто иногда это желание было слишком тяжело носить в себе.       — А добьётся ещё большего… — не слушала её Петуния, увлечённая собственным потоком мыслей. — Работать в крупной фирме куда солиднее, чем быть каким-то полицейским. Вернон говорит, что настоящий мужчина должен много зарабатывать, чтобы обеспечивать свою семью. И делать это на настоящей работе. Как все нормальные люди.       — Туни, послушай, — не выдержала Лили, чувствуя, как привычное спокойствие начинает давать трещину. Она сделала глубокий вдох, стараясь удержать себя в руках. — Я знаю, что ты не хотела, чтобы Джеймс сюда приходил. Но этого хотят наши родители, и…       — На самом деле я не против, — вдруг сказала та, с трудом пряча очередную ухмылку, которая всё же пробивалась в уголках губ. — У меня как раз есть одна новость, которую я хотела всем сообщить. Так что, так и быть, твоего Поттера я потерплю. Главное, что потом вас здесь не будет.       Она покрутилась перед зеркалом, расправив клетчатое платье и зацокав каблуками. Петуния надела самые высокие туфли, которые у неё были, хотя обычно берегла их для особых случаев.       — Но я скажу всем за чаем, — добавила она уже с порога. — Когда здесь будет этот… Поттер. Пусть тоже послушает, что значит по-настоящему преуспевать в жизни.       И, не дожидаясь ответа, вышла из комнаты, демонстративно оставив дверь распахнутой настежь.       Когда в входную дверь позвонили, Лили, невольно подражая Петунии, на секунду задержалась у зеркала и покружилась, оглядывая себя. В этом платье Джеймс её ещё не видел, а раз оно зелёное, то точно должно было ему понравиться. Сердце чуть ускорило ход, и она почти бегом помчалась вниз.       — Милая, это Джеймс? — раздался голос Маргарет, как только Лили спустилась в прихожую. В голосе матери сквозила заметная паника. — Боги, я не успела заварить чай! Я и подумать не могла, что он будет минута в минуту.       Лили не сдержала улыбку. То, что сам Джеймс Поттер — король опозданий, гроза всех деканских отработок и вечный нарушитель школьного распорядка — пришёл вовремя, явно означало, что он нервничал. И нервничал не на шутку.       Годрик, я и сама так волноваться начну…       Бросив на вход в гостиную последний быстрый взгляд, Лили повернула щеколду, потянула дверь на себя и… Замерла с открытым ртом.       На пороге стоял Джеймс. Но это был не тот Джеймс, который каждое утро вваливался в Большой зал с растрёпанными после ночи волосами и в помятой рубашке. Это был Джеймс, которого Лили видела, пожалуй, только на балу.       На нём были классические, безупречно отглаженные чёрные брюки и длинное тёмно-серое пальто вместо привычного красного бомбера с коллекцией значков и нашивок. В руках Джеймс держал просто невероятных размеров охапку цветов, которая, казалось, занимала полдверного проёма.       Лили сначала не поняла, что это за яркое жёлтое пятно, а потом разглядела — тюльпаны. Свежие, с упругими стеблями и ещё не до конца раскрывшимися бутонами. Их было так много, что Джеймсу приходилось держать букет двумя руками.       Но больше всего её поразили его волосы.       Обычно непослушные и вечно торчащие во все стороны, сейчас они были зализаны назад с такой тщательностью, что напоминали шар для боулинга. И блестели точно так же.       — Привет, — выдохнул он, поцеловав её в щеку, и, перехватив букет одной рукой, шагнул вперёд. — Надеюсь, не опоздал.       Лили машинально отступила, пропуская его в прихожую. Но поздороваться в ответ она не успела. Пригнувшись, чтобы заглянуть ей в глаза, Джеймс с совершенно испуганным видом шёпотом выпалил:       — Лили, как я выгляжу?       — Отлично, — нежно рассмеялась она, не в силах оторвать взгляд от его головы, в которой отражался свет ламп. — Но тебе не стоило так переживать. Или так усердствовать.       — Кто бы говорил, — в глазах Джеймса мелькнули хитрые огоньки, когда он скользнул по её платью. — Чудесно выглядишь. Так, будто совсем не усердствовала.       — Дурак, — покачала головой Лили, но всё же слегка покрутила бёдрами, чтобы подол платья взметнулся красивой волной. — Давай, я повешу твоё пальто.       Джеймс, ловко управляясь с огромным букетом одной рукой (и Лили поразилась, как ему вообще это удавалось), начал стаскивать с себя пальто. Она протянула руку, помогая ему освободиться от верхней одежды, и когда пальто оказалось на вешалке, перед ней предстал Джеймс в простой футболке и бордовом кардигане с маленькими пуговицами.       Видимо, никому и правда не под силу вне школы надеть на него рубашку…       …Хотя так мне даже больше нравится.       Джеймс, не замечая её взгляда, снял очки и начал торопливо протирать их краем кардигана, одновременно с интересом оглядываясь по сторонам. Его взгляд зацепился за приоткрытую дверь гостиной, где виднелся работающий телевизор. Телефон в прихожей и велосипед, примостившийся в углу у лестницы, произвели на него не меньшее впечатление.       — Ты умеешь на таком ездить? — выдохнул он, кивнув на велосипед.       — Умею, — Лили невольно улыбнулась его восторгу. — И тебя могу научить.       — Я, пожалуй, всё-таки выберу метлу… — Джеймс хотел по привычке запустить руку в волосы, но тут же себя одёрнул, вспомнив, сколько усилий потратил на причёску. Однако Лили не удержалась и осторожно провела рукой по его голове, которая и на ощупь была деревянной.       — Как ты умудрился их так уложить? — спросила она, с трудом сдерживая новый приступ смеха. Ладонь скользнула по гладкой поверхности, не встретив ни одного привычного завитка.       — Банка «Простоблеска», закрепляющие чары и на морозе ещё немного постоял. А потом ма сказала, что у неё есть какой-то особенный гель для самых ответственных случаев, и… — он вдруг заметил, что её пальцы всё ещё лежат у него на голове, и испуганно дёрнулся: — Стой, Лили, не трогай так!       Но было уже поздно. Одна из прядей, предательски прорвав корку геля, приподнялась вверх, как антенна, превратив его в подобие кузнечика.       Лили не выдержала. Она рассмеялась в голос, прикрыв рот ладонью, и сквозь смех пробормотала:       — Прости, пожалуйста. Я не хотела.       — Чёрт, — выдохнул Джеймс, оборачиваясь к зеркалу. — И что теперь делать? — Он судорожно пригладил взбунтовавшуюся прядь ладонью, но та, будто издеваясь, снова взметнулась вверх. — У тебя есть гель? Или лак? Что-нибудь, чем можно это зафиксировать? Я не могу так к твоим родителям войти, они подумают, что я…       Лили, всё ещё улыбаясь, полезла в карман платья. Один взмах палочки — и весь гель разом пропал с его головы. Тёмные пряди послушно упали, завиваясь на концах, и теперь Джеймс выглядел именно так, как выглядел всегда — немного небрежным, но однозначно самим собой.       — Так куда лучше, — уверенно кивнула она, убрав палочку в карман. — Я люблю твои растрёпанные волосы.       В его ореховых глазах вдруг зажглось что-то такое, отчего Лили стало жарко даже в прохладной прихожей.       — Да? Я просто хочу произвести на твоих родителей самое лучшее впечатление. А то ещё тебя никуда не отпустят.       — Ты им уже нравишься. И они уже меня отпустили. Так что мы просто попьём чай, а потом можем отправляться… — Лили запнулась, чувствуя, как кровь приливает к щекам. — К тебе.       Джеймс довольно улыбнулся, заставив её сердце сделать кульбит.       — А я-то думаю, чем так вкусно пахнет, — протянул он, принюхиваясь. — Это пирог с яблоком?       — Да. По семейному рецепту. А ещё есть пирог с патокой, крамбл и… — Лили резко осеклась. Она так увлеклась, что забыла о самом главном. О том, что сейчас им предстоит войти в гостиную, где к ним скоро присоединится Петуния, чьего хорошего настроения вполне может на Джеймса не хватить. — И моя сестра тоже здесь, — закончила она уже тише.       Разумеется, Джеймс заметил, как она напряглась. Его лицо сразу стало серьёзным, он шагнул ближе, опустив букет, чтобы освободить руку, и накрыл её ладонь своей.       — Это плохо? — спросил он, вглядываясь в её лицо.       Лили очень хотелось сказать «нет». Соврать, чтобы он не волновался. Но с Джеймсом она давно обещала себе быть честной.       — Не знаю, — призналась она, вздохнув. — Просто… не принимай близко к сердцу, если Петуния начнёт говорить что-то неприятное. Это не про тебя. Это… — Лили запнулась, сделав неопределенный жест рукой, — это про всё остальное.       — На такие случаи у меня всегда есть палочка, — хмыкнул Джеймс, и его рука инстинктивно дёрнулась к заднему карману джинсов.       — Джеймс! — шикнула Лили, схватив его за запястье, пока он не успел ничего достать. — Только попробуй.       Он замер, глядя на неё с искренним недоумением, смешанным с легкой обидой. Конечно, Лили знала, что Джеймс бы не превратил кусок пирога сестры в червей или не стал бы окрашивать её волосы в цвета радуги, однако и точно предугадать, как он отреагирует на Петунию, было сложно.       Неумная энергия, чувство справедливости и желание защитить её от чего угодно могли дать совершенно непредсказуемый результат. Тем более что мародёрский юмор порой был достаточно специфичным.       — Она всё ещё моя сестра, — твёрдо сказала Лили. — И, пожалуйста, не доставай при ней палочку. И вообще лучше про магию не говори.       — А о чём мне тогда говорить? Я же волшебник. И ты тоже, — вконец растерявшись, он поправил очки, которые снова сползли на нос. — Или она нас на костре сожжёт?       Лили устало вздохнула. Иногда она забывала, насколько разными были их миры. Для Джеймса колдовать было также естественно, как дышать. Он вырос среди волшебников, в доме, где заклинания были частью быта, где родители гордились его успехами в квиддиче и оценками по Заклинаниям.       И уж точно ему не приходилось задумываться о том, что его волшебство кому-то может показаться раздражающим или ненормальным.       Тряхнув головой, чтобы эти горькие мысли никак не отразились на её лице, Лили взяла его под руку, чувствуя, как знакомое тепло придает ей сил пережить ближайшие пару часов.       — Просто… давай постараемся её не раздражать, — сказала она, глядя ему прямо в глаза. — Пожалуйста. Мне кажется, между нами может все изменится.       — Ладно, — заметно нехотя сдался он. — Ради тебя, постараюсь быть паинькой. Буду сидеть тихо, как мышь. И соглашаться со всем, что она скажет.       — Джеймс…       — Молчу-молчу, — он поднёс свободную руку ко рту, делая вид, что запирает губы на замок.       — Тогда пойдём, — подтолкнула его вперед Лили, понимая, что они уже слишком долго шушукаются в прихожей, пока их все ждут. — Ты ведь помнишь, как зовут моих родителей?       — Разумеется, — ответил Джеймс, собираясь с духом и делая шаг вперед. — Поверь, последние три дня я только и делал, что их имена повторял.       Когда они переступили порог гостиной, Лили сразу заметила, как напряглись плечи Джеймса. Он держался так неестественно прямо, словно проглотил метлу.       Маргарет первой вышла им навстречу, вытирая руки о фартук, и её лицо расплылось в тёплой, искренней улыбке.       — Миссис Эванс, это вам, — объявил Джеймс, протянув ей огромный букет, а потом, видимо, от переизбытка чувств и желания произвести хорошее впечатление, наклонился и расцеловал Маргарет в обе щеки.       Лили замерла. На секунду ей показалось, что время остановилось и она стала просто наблюдателем в этой маленькой семейной сцене, где её чересчур старательный парень пытается покорить её маму с размахом, достойным самого Сириуса Блэка.       Но Маргарет, пусть сначала и удивилась, широко распахнув глаза, потом залилась таким веселым, совсем девичьим смехом, что Лили облегчённо выдохнула.       Маргарет вообще была не из тех, кто смущается от излишней эмоциональности — она сама всегда была щедра на объятия и тёплые слова. Поэтому, вместо того чтобы отстраниться, она погладила Джеймса по щеке, принимая цветы, и, приговаривая: «Какие же прелестные тюльпаны!» — пошла ставить их в вазу, которую, как заметила Лили, достала специально для такого случая.       Сам Джеймс, осознав, что только что сделал, мгновенно покраснел до корней волос. Его кожа приобрела оттенок спелого помидора, и он нервно поправил очки, бросив на Лили такой растерянный взгляд, что ей захотелось его обнять. Но она сдержалась, лишь мягко улыбнувшись и дав ему понять, что всё в порядке.       Джон, стоявший у камина, наблюдал за этой сценой с добродушной усмешкой, пряча её в усах. Когда Маргарет скрылась на кухне, старший Эванс подошёл к Джеймсу, протянул ему руку и, когда тот пожал её, с чувством хлопнул парня по плечу.       Значит, точно понравился.       Легкое волнение, передавшееся Лили от Джеймса, понемногу отступало, превращаясь в тёплую, сладкую тяжесть где-то в груди. Но расслабиться до конца совсем не получилось. Потому что там наверху, в своей комнате, сидела Петуния. И Лили не могла отделаться от мысли, что встреча её сестры и Джеймса могла обернуться катастрофой.       Джеймс мог промолчать ради неё, она это знала. Но надолго ли его хватит?       Однако минута шла за минутой, а Петуния так и не появлялась.       Лили украдкой бросала взгляды на лестницу, прислушивалась к шорохам наверху, но оттуда не доносилось ни звука. Ей казалось странным, что сестра, которая ещё полчаса назад так тщательно готовилась к этому чаепитию, надела свои лучшие туфли и платье, вдруг решила остаться в своей комнате.       Может быть, она передумала? Может быть, решила, что не хочет портить себе настроение? Или ждала, когда её позовут, чтобы потом объявить, что она спустилась только из уважения к родителям, а вовсе не из интереса к этому Поттеру?       Как бы то ни было, Лили понимала, что это невежливо — не выйти к гостю, чтобы хотя бы просто поздороваться. Как и понимала, что мама страшно расстроится, хотя ничего не скажет. Но сейчас Лили не могла заставить себя испытывать что-то, кроме тихой, почти виноватой радости.       Ей не хотелось делить этот момент с Петунией. Не хотелось напряжённо следить за каждым словом, которое произнесёт сестра, не хотелось сглаживать острые углы и оправдываться за чужие колкости. Не хотелось видеть, как мама переводит взгляд с одной дочери на другую с уже такой привычной тревогой в глазах.       Годрик, все действительно так сложно…       Пока Маргарет заваривала чай, звеня посудой и что-то напевая себе под нос, Джон усадил Джеймса в свое кресло, уступая гостю лучшее место в доме, и с энтузиазмом принялся расспрашивать его о школе, родителях и планах на будущее.       Джеймс, поначалу отвечавший скованно и слишком официально — «да, сэр», «нет, сэр», «благодарю, сэр», будто находился на допросе у Макгонагалл, — постепенно оттаял. Особенно он оживился, когда разговор зашёл о спорте — его глаза загорелись, жесты стали более свободными, и он даже перестал то и дело поправлять воротник.       Старший Эванс слушал его с неподдельным интересом, иногда уточняя детали, спрашивал о правилах, о том, как устроена игра и какие есть стратегии, будто пытался мысленно сравнить магическую игру с чем-то знакомым из своего мира. А потом, откинувшись в кресле, признался, что сам обожает бейсбол, чем в ту же секунду вызвал у Джеймса целую ораву встречных вопросов. Его голос звучал так уверенно и живо, что Лили невольно улыбалась, глядя на него.       А оттого ещё острее осознала, как многим он жертвует, решив пойти в авроры только ради неё. В квиддиче Джеймс мог достичь любых высот. Второго такого ловца во всей Британии точно было не найти — даже тренер сборной, приезжавший на кубковые матчи в Хогвартс, говорил, что у этого парня природный дар, который бывает раз в поколение.       Но Джеймс выбрал отложить свою мечту, чтобы иметь возможность защитить её и других магглорожденных. Чтобы строить мир, в котором ей не придётся бояться. Чтобы рядом с ним она всегда была в безопасности.       Джеймс Поттер мог быть несносным, хвастливым и самонадеянным, однако он определенно был настоящим гриффиндорцем. И пусть это было его желание и его выбор, Лили все равно не знала, как отблагодарить Джеймса за то, что он пошел на это только ради неё. Просто потому что любит.       Сев рядом с ним на диван, Лили, не в силах перестать улыбаться, просто любовалась тем, как Джеймс с каждой новой шуткой и историей смеется все громче и заразительнее.       Но иногда, когда он начинал слишком увлекаться и рассказ грозился свернуть в сторону их мародёрских похождений — а Лили знала, как близко он к этому подходит, особенно когда речь заходила о ночных вылазках или о том, как они с Сириусом однажды устроили фейерверк в гостиной, — она мягко касалась его руки, выразительно изгибая бровь.       Когда же Джон, удобно расположившись в кресле, начал вспоминать детство Лили — как она в пять лет пыталась поймать бабочку сачком и упала в кусты крыжовника, как впервые пошла в школу и, вернувшись, заявила, что учительница недостаточно хорошо знает таблицу умножения, — та почувствовала, как щёки начинают гореть.       Она слышала эти истории сотни раз, но сейчас, под внимательным взглядом Джеймса, который слушал Джона с такой улыбкой, будто эти воспоминания были самым дорогим на свете, ей становилось жутко неловко.       В один момент Лили, сама не заметив как, откинулась назад, положив голову ему на плечо. Это вышло естественно, будто так было всегда — будто не было семи лет ожидания, не было обид, ссор, не было того долгого пути, который они оба проделали, чтобы оказаться здесь.       Оказалось, что достаточно было почувствовать тепло его тела через ткань кардигана, чтобы всё вокруг — голос отца, запах пирога из кухни, треск камина — стало далёким и неважным.       А потом Лили подняла глаза и встретилась взглядом с мамой.       Маргарет стояла в дверях с подносом, полным чашек, и смотрела на них. В её глазах было столько света, что он почти резал — радость, облегчение, нежность и что-то болезненно-тёплое, будто она едва сдерживала слёзы.       В итоге, совершенно не зная, куда деть руки и глаза, а также как заставить перестать щеки пылать диким пламенем, Лили резко подскочила с дивана и объявила, что им уже пора пить чай.       — А вы правда умеете ездить на этой… штуке? — с любопытством спросил Джеймс, разглядывая фотографию над обеденным столом. — Метла выглядит куда надёжнее.       На снимке маленькая Лили с двумя косичками широко улыбалась, сидя на заднем сиденье велосипеда, за рулем которого была Маргарет. А рядом, на маленьком велосипеде, сосредоточенно сжав губы, ехала Петуния.       — Если бы я прилетела на работу на метле, мои коллеги сошли бы с ума от ужаса, — улыбнулась Маргарет, подливая всем чай.       — А где вы работаете? — полюбопытствовал Джеймс, не отрывая от женщины заинтересованного взгляда.       — Клерком в банке, — ответила Маргарет, и Лили заметила, как мама чуть смутилась — может быть, потому что её работа казалась ей слишком обыденной по сравнению с тем миром, откуда пришёл молодой человек её дочери.       — С вами, наверное, приятнее иметь дело, чем с гоблинами, — совершенно серьёзно сказал Джеймс. Лили едва не поперхнулась чаем от смеха.       — Джеймс прав! — воскликнул Джон, сверкнув глазами в сторону жены. — Мы там и познакомились. Я собирался взять кредит, а случайно позвал её на свидание.       — Дурак, — пробормотала под нос Маргарет, но в её голосе не было ни капли злобы. Лили, поймав лукавый взгляд Джеймса, вдруг поняла, что теперь он точно знает, откуда у неё такая привычка.       Они с мамой и так были невероятно похожи: одинаковые волосы цвета янтаря, зелёные глаза, в которых всегда светилось что-то тёплое и живое, и ямочки на щеках, которые появлялись, когда они улыбались. Разве что миссис Эванс была женщиной более дородной, и в её фигуре чувствовалась мягкая, уютная округлость, которой у Лили пока не было.       — А вы чем занимаетесь? — спросил Джеймс у Джона, подкладывая себе очередную сдобную булочку. Лили уже сбилась со счёта, сколько он съел — пять? шесть? — но Маргарет была этому только рада. Она всё время пододвигала к нему тарелку, негромко приговаривая, что он слишком худой, и подливая чай, хотя его чашка была ещё полной.       — У меня небольшая книжная лавка, — с гордостью ответил Джон. — Продаём всё – от учебников до детских книг. Знаете, Лили в детстве все летние каникулы проводила у меня в магазине и даже успела прочитать весь наш ассортимент. Иногда, когда приходили новые клиенты, она лучше меня могла помочь им определиться с выбором…       Лили почувствовала, как щёки начинают розоветь. Она хотела что-то сказать, чтобы перевести разговор на другую тему, но с другого конца стола донёсся голос, от которого у неё всё внутри сжалось.       — Зато потом, когда Лили уехала, тебе помогала только я. Правда, папа?       На чай Петуния все-таки спустилась. Причем сделала это, когда уже все сели за стол, чем заставила всех прервать беседу и замолчать. Коротко поздоровавшись с Джеймсом, который встал, чтобы её поприветствовать, Петуния, не глядя на них с Лили, села на свое место, бросив многозначительное замечание, что сладкое она не ест. Бережет фигуру.       Причем сказала она это так, будто все присутствующие за столом только тем и занимались, что пытались её накормить пирогами.       — Конечно, милая, — спокойно ответил Джон. — Вы мне обе очень помогли.       Петуния поджала губы и сделала глоток чая, не глядя ни на отца, ни тем более на Лили. Маргарет, почувствовав напряжение, откашлялась и повернулась к Джеймсу с улыбкой, которая была чуть натянутой, но всё ещё тёплой.       — Джеймс, попробуйте пирог с патокой, — сказала она, пододвигая к нему тарелку. — Я знаю, что Лили его очень любит, может, и вам понравится.       Джеймс, обрадованный возможностью отвлечься от ледяного взгляда Петунии, бурно закивал и потянулся за пирогом. Лили видела, как он, забывшись, хотел вытереть крошки с рук о штаны — привычка, от которой она пыталась отучить его весь последний семестр, — и вовремя подтолкнула к нему салфетку.       Джеймс смущённо улыбнулся, взял салфетку и, вытерев руки, отправил в рот огромный кусок пирога.       — Очень вкусно, миссис Эванс, — пробубнил он с набитым ртом, и Лили едва удержалась от того, чтобы не закатить глаза. Но его голос был полон такой искренности, что ворчать и возмущаться отсутствием манер было попросту невозможно. — Спасибо.       — А где находится ваш дом? — полюбопытствовала та, пододвинув к нему тарелку с очередным десертом.       — В Годриковой Впадине! — засиял Джеймс, распрямившись. — Это чудесное место! У нас там двухэтажный дом, сад, хорошие соседи, и всё волше…       Лили, услышав последние слова, мгновенно напряглась и ткнула его в бок локтем. Незаметно, но ощутимо. Джеймс поперхнулся и быстро поправился:       — …то есть все очень дружелюбные. А последние два года у нас жил мой лучший друг. Мама его обожает. Сириус сбежал из дома, когда ему было шестнадцать, потому что…       — Побег из дома, — хмыкнула Петуния. В её голосе прозвучало такое ледяное презрение, что Лили вздрогнула, будто её окатили холодной водой. — Как зрело.       Лили бросила быстрый взгляд на Джеймса. Она знала его слишком хорошо. Если тонкую шпильку насчёт её фигуры он, возможно, просто не понял, то выпад в сторону его друзей был для Джеймса непростителен. Но сейчас, к её огромному облегчению, он лишь отвернулся обратно к Маргарет, делая вид, что не расслышал.       Туни, зачем же ты так?       — Так вот, — продолжил он, улыбнувшись миссис Эванс, — дом у нас старый, но очень уютный. Папа уже на пенсии, а мама…       Но Петуния не собиралась уступать ему всеобщее внимание. Она откинула назад волосы и заговорила нарочито громко, не обращаясь ни к кому конкретно, но так, чтобы слышали все.       — Вот мой молодой человек, Вернон, – настоящий образец зрелости! Недавно он поделился со мной, что скоро получит повышение и сможет приобрести небольшой домик в приличном районе. И когда он захочет пригласить меня в гости, ему не придётся звать меня к своим родителям.       Она сделала паузу, давая словам осесть, и Лили заметила, как её взгляд на секунду метнулся к Джеймсу — проверить, произвело ли это должное впечатление.       — Туни, передай ему наши поздравления, — улыбнулась Маргарет. — Это замечательные новости.       От Лили не укрылось, как лицо Петунии на секунду перекосилось, стоило маме назвать её детским прозвищем при Джеймсе. Но сестра быстро взяла себя в руки.       — А на выходных мы с ним поедем в Лондон на его новой машине, — продолжила она, повысив голос, будто это должно было затмить всё, что говорил до этого Джеймс. — Вернон достал нам два билета на премьеру в Королевский национальный театр. И не куда-нибудь, а в ложу.       Джон, который до этого сосредоточенно ел пирог, отложил вилку.       — Да, мы с вашей мамой в молодости тоже любили ходить в театр, — он повернулся к Джеймсу: — А ваши родители?       Джеймс, который всё это время слушал Петунию с непроницаемым лицом, сразу оживился, с легкостью подхватывая нить разговора.       — Они любят джаз, так что часто выбираются куда-то, — ответил он. — В тот же самый Лондон. Но мама ещё обожает зимнюю ярмарку в Годриковой Впадине.       — Ярмарки? — переспросила Петуния, и её бровь взлетела вверх. — Там ведь грязно, шумно и странно пахнет. Или у вас принято отдыхать в таких местах?       — Ну, я же незрелый, — с сарказмом парировал Джеймс. — Мне такое как раз должно нравиться.       Петуния на секунду растерялась. Она явно не ожидала, что её шпильку не только заметят, но и вернут обратно. Но прежде чем она успела ответить, Джеймс уже отвернулся к их родителям.       — Джон, Маргарет, — в его голосе зазвучала та особая, поттеровская искренность, которая могла растопить любое сердце, — если хотите, приезжайте к нам в гости. Сходим вместе на ярмарку. Уверен, вам там понравится.       — А в квиддич там играть будут? — взволнованно спросил Джон, наклонившись вперед. — Знаете, Джеймс, после того как вы описали биты загонщика, мне очень захотелось приобрести одну и посмотреть, как с ней будет получаться страйк. А если их ещё делают из какого-нибудь особого дерева…       — Квиддичных матчей у нас не устраивают, к сожалению. Однако в прошлом году там была палатка от представителей мётел «Комета». И биты у них тоже были. Если хотите, я пришлю вам совой парочку таких…       — Папа, зачем тебе какая-то деревяшка? — резко вставила Петуния. От раздражения она начала постукивать по столешнице ногтем, покрытым вырвиглазно красным лаком. — Давай лучше Вернон пришлёт тебе дрель.       Джеймс, не поняв подвоха, повернулся к ней с искренним любопытством.       — А что такое дрель? — спросил он.       Петуния посмотрела на него так, будто он спросил, что такое солнце или вода. В её взгляде было что-то, от чего Лили стало дурно.       — Я тебе потом расскажу, — шепнула она Джеймсу, чувствуя, как вдоль позвоночника расползается гадкий липкий холодок.       Лили знала, что скоро произойдёт что-то плохое. Или даже не плохое… Просто что-то. Петуния никогда не славилась терпеливостью. Сестра всё чаще сверлила её взглядом, так, будто Лили была виновата в том, что Джеймс оказался таким открытым и таким располагающим к себе.       Лили поймала себя на мысли, что впервые за эти дни сомневается: а была ли её сестра действительно добрее в эти каникулы? Или всё это время она просто ждала подходящего момента, чтобы… Чтобы что? В нужный момент ужалить побольнее? И если так, то её внезапное внимание к рассказам Лили, её редкие вопросы — всё это было не попыткой наладить отношения, а чем-то другим?       Лили не хотела позволять этим мыслям множиться у себя в голове. Но с каждым новым выпадом Петунии верить в то, что между ними правда что-то поменялось, становилось всё труднее.       Однако Джон, который никогда особо не верил в искренность вражды между своими дочерьми, а уж тем более не хотел упускать возможности побольше узнать о парне своей дочери, которого она последние несколько лет проклинала вслух, когда думала, что никто не видит, спросил:       — А что ещё есть на вашей ярмарке? Пару раз я видел в учебниках Лили какие-то потрясающие растения, похожие на маленьких человечков. Помнишь, Маргарет?       — Это, наверное, была мандрагора, — с готовностью ответил Джеймс, широко улыбнувшись. Возможно, в других обстоятельствах Лили бы и повеселило противостояние между Поттером и Петунией, которые оба любили всегда быть в центре внимания. Но только не сейчас. — Знаете, когда вытаскиваешь такую из горшка, она начинает жутко орать. Но мы с ними возимся на первом курсе, так что уже привыкли. На ярмарках такие не продают – слишком опасные. Зато вот таких цветов, — он кивнул на букет тюльпанов, стоявший в хрустальной вазе, — там много. И они не завянут целых два месяца.       — Думаю, ваш сад весь в цветах и зимой, — мечтательно вздохнула Маргарет.       — Да! — Джеймс, отправив в рот ещё один кусок пирога, прожевал и с энтузиазмом продолжил: — Мама очень любит свои растения. В прошлом году она даже заняла второе место на ярмарке со своим златоцветником. Правда, до конца ярмарки он не дожил, — он смущенно почесал затылок. — Мы с Бродягой, то есть с Сириусом, должны были за ним приглядывать, но в одной палатке стояла целая бочка с растопырниками…       Лили, которая до этого с замиранием сердца слушала рассказ Джеймса, чувствуя, как каждое его слово приближает их к пропасти, встревоженно посмотрела на Петунию. Взгляд сестры был таким острым, что им можно было проткнуть насквозь.       — Джеймс, — быстро вставила Лили, чувствуя, что ещё немного, и будет поздно. — Может, поговорим о чём-то другом? Например… не знаю, например о…       — Милая, перестань, — мягко перебил её Джон, махнув рукой. — Теперь я хочу знать детали. Кто такие эти растопырники?       Джеймс, заметно распалённый вниманием, огромным количеством съеденного сладкого, но главное — мыслью, что он так просто нашел общий язык с четой Эвансов, с радостью ответил:       — Животное, похожее на крысу. Но у него нет шерсти, а на спине что-то вроде коралла. Из этой штуки делают ингредиенты для зелий, например для Феликс Фелицис. Это зелье жидкой удачи. Ещё, кажется, туда крылышки фей добавляют…       Но Джеймс не успел договорить, как и Джон не успел задать следующий новый вопрос. Громко откашлявшись, из-за стола поднялась Петуния. На её лице появилась довольная, но крайне неприятная улыбочка, и она, не отрывая взгляда от Лили, громко объявила:       — У меня есть важная новость.       — Милая, — миролюбиво вставила Маргарет, — может, сначала допьём чай?       — Нет, — отрезала Петуния. — И я уверяю вас, она куда интереснее этих бессмысленных разговоров.       Маргарет оставалось только молча кивнуть головой. Выдержав театральную паузу, Петуния воскликнула:       — Я выхожу замуж! — она достала из кармана платья золотое кольцо и подняла его так, чтобы все видели. — Вернон сделал мне предложение! И уже совсем скоро я стану миссис Дурсль! Официально!       Что?..       Маргарет опомнилась первой. Она поднялась из-за стола, и на её лице появилась такая радость, такой неподдельный восторг, что Лили на мгновение забыла о своих чувствах.       — Туни! — воскликнула мама, обходя стол, чтобы обнять старшую дочь. — Это же замечательно! Когда? Как это случилось?       — Поздравляю, дорогая! — вторил Джон, подходя к Петунии и обнимая её. — Мы так рады за тебя.       Лили смотрела, как родители обнимают Петунию, как та, сияя, принимает их поздравления, а её взгляд снова и снова возвращается к сестре, проверяя, какой эффект произвела новость. Смотрела и чувствовала, как слова застревают в горле, тяжёлые, как камни.       Неужели она правда поверила, что Петуния изменилась? Что эти дни относительного спокойствия были чем-то большим, чем просто передышкой перед ударом? Она же знала сестру. Знала, что та никогда ничего не делает просто так. И всё равно позволила себе надеяться.       Вот идиотка.       — Поздравляю, — выдавила Лили наконец, заставив себя улыбнуться.       Ей давно не было так обидно. Не потому, что Петуния выходила замуж. А потому, что это должен был быть её день. День, когда она знакомит Джеймса с родителями.       День, который она планировала, которого ждала с таким трепетом, что кружилась перед зеркалом, как девчонка перед первым свиданием. День, когда родители должны были увидеть Джеймса таким, каким видела его она — не невыносимым нахалом, на которого она столько лет им жаловалась, а человеком, ради которого она была готова переступить через собственную гордость и признать, что ошибалась все эти годы.       Но хуже всего было другое. Хуже всего была та липкая, мерзкая вина, которая разливалась где-то в груди, мешая дышать. Лили чувствовала себя виноватой за то, что не могла до конца порадоваться за сестру. Виноватой за то, что в тот самый момент, когда должна была броситься к Петунии с объятиями и поздравлениями, она думала только о себе. О том, как всё пошло не так. О том, что её глупые мечты о тёплом семейном вечере разбились вдребезги.       Лили не хотела быть такой эгоисткой. Не хотела, чтобы Петуния вновь и вновь заставляла её чувствовать себя маленькой, жалкой, неблагодарной. Но разве это было эгоистично — хотеть, чтобы хоть один день не превращался в очередную битву за внимание родителей?       Ведь Лили приезжала домой только на каникулы. А Петуния была здесь всегда. Каждый день, каждую минуту. Она видела родителей за завтраком, ужином, она сидела с ними в гостиной по вечерам, она была рядом, когда Маргарет болела, а Джон задерживался на работе. И Лили никогда не жаловалась.       Почему же нельзя было уступить хоть раз? Хоть сегодня? Они ведь были сёстрами. Неужели для Петунии это совсем ничего не значило?       Боги, Джеймс же тоже это слышал… А я ведь ещё просила его сидеть и терпеть.       Меньше всего ей хотелось, чтобы Джеймс воспринял эту попытку Петунии его принизить всерьёз. Конечно, сама Лили не представляла рядом с собой никого другого, но она ещё даже не думала о свадьбе. Она просто хотела быть с ним. Здесь и сейчас. Но то, что сестра так преподнесла эту новость… Лили не могла в это поверить.       Петуния, довольно покачиваясь на каблуках, повернулась к Лили. Её улыбка была такой сладкой, что от неё сводило зубы.       — И мы с Верноном приглашаем вас на ужин, — объявила она, небрежно кивнув в сторону Джеймса. — Мой Вернон – настоящий джентльмен! Он не терпит людей, которые носят коричневые ботинки под чёрный костюм, однако, когда я рассказала ему о тебе с твоими… особенностями, он всё же решил с вами встретиться.       Она сделала паузу, давая словам осесть, и Лили увидела, как Джеймс под столом сжал кулаки.       — Ну разве он не душка? — закончила Петуния, и её улыбка стала ещё шире. Ещё слаще. Ещё невыносимее.       — Действительно, само очарование, — хмыкнул Джеймс. В его словах было столько ледяной вежливости, что Петуния на секунду растерялась.       Она сощурилась, пытаясь понять, насмешка это или комплимент, и, кажется, не нашла однозначного ответа.       — Или вы не придёте? — с вызовом спросила Петуния.       Лили заставила себя подняться. Ноги были ватными, в горле стоял ком, но она знала, что должна ответить сестре.       — Придем, — как можно увереннее сказала она. — Было бы невежливо отказаться.       За её спиной Джеймс скорчил такую рожу, будто его пригласили отдраить дюжину грязных котлов. Даже если Лили очень хотелось сделать также и не идти ни в какой ресторан, гоняясь за призрачной надеждой, что их отношения с Петунией когда-нибудь станут нормальными, такого она себе позволить не могла.       Не после того, как уговаривала Джеймса быть терпеливым. Не после того, как родители смотрели на Петунию с такой гордостью. Не после того, как она сама, по своей глупости, позволила себе поверить, что всё может наладиться.       — Поздравляю с помолвкой, — добавила Лили, и эти слова дались ей тяжелее всего.       — Тогда я принесу свадебные каталоги! — объявила Петуния, всплеснув руками. — Мама, ты ведь поможешь мне выбрать платье? Или мы можем отправиться смотреть банкетный зал и украшения?       Маргарет, которая всё это время стояла между дочерьми, словно пытаясь своим присутствием сгладить невидимые острые углы, растерянно оглянулась на стол, на Джеймса, на недопитый чай и на пирог, который они так и не успели доесть.       — Да, конечно… — в её голосе прозвучала та самая виноватая нотка, которую Лили слышала всякий раз, когда Петуния требовала внимания. — Но ведь у нас сейчас гости…       Петуния бросила выразительный взгляд на часы, висевшие над дверью. Он так и говорил: «Гости уже засиделись».       — Но я не помню, чтобы они собирались с нами обедать… — притворно задумчиво протянула она, мазнув взглядом по Джеймсу.       Лили почувствовала, как в груди снова поднимается обида, острая, как заноза. Она не хотела ставить маму в ещё более неловкое положение, не хотела, чтобы Маргарет пришлось выбирать между ней и Петунией, делая вид, что ничего не происходит.       И потом, разве она не этого хотела? Чтобы всё закончилось? Чтобы можно было наконец уехать, убраться подальше от этой сладкой улыбки сестры, от её торжествующего взгляда, от этого кольца, которое она так демонстративно поправляла?       Так ведь?..       — Нам правда уже пора, — сказала Лили, сделав глубокий вдох. — Джеймс, подожди меня, я схожу за чемоданом.       Она уже развернулась к выходу, когда услышала, как он подскочил со стула.       — Я тебе помогу, — объявил Джеймс. В его голосе было столько желания быть полезным, что у Лили на секунду защипало в глазах.       — Нет! — Лили замотала головой, пятясь к дверям и чувствуя, как стены комнаты начинают расплываться. Совершенно внезапно оказалось, что она с трудом сдерживает слезы. Но ей совсем не хотелось, чтобы Джеймсу эта встреча запоминалась какой-то второсортной семейной драмой. Да и показать Петунии, как сильно та её задела… Нет. Ни за что. — Пока попрощайся с родителями. Я мигом.       Хотя, если сейчас он её пирог в червей, я точно против не буду.       — Что ж, это было… весело, — почесал затылок Джеймс, когда они с Лили, распрощавшись со всеми, вышли из дома и, хрустя снегом, подошли к реке, пересекавшей Коукворт, где можно было незаметно трансгрессировать. — Твои родители чудесные. А твоя сестра…       Джеймс замолчал, и Лили поняла, что он подбирает слова, стараясь быть деликатным, хотя всё его существо кричало о том, что деликатность здесь ни к чему. Она вздохнула и втянула шею поглубже в шарф, пряча нос от морозного воздуха, который щипал щёки, и от слов, которые вот-вот должны были прозвучать.       — Ты можешь сказать это, если хочешь, — пробормотала Лили в вязаную ткань, чувствуя, как пар от дыхания оседает на шарфе мелкими капельками.       Джеймс не стал сдерживаться. Напряжение, которое копилось в нём всю встречу, наконец-то нашло выход, и слова полились рекой, которую уже нельзя было остановить.       — Настоящая стерва! — выпалил он, яростно закивав головой. — Мерлин, Лили, она так смотрела на тебя… Как будто ты была врагом, который украл у неё что-то самое дорогое! — Джеймс провёл рукой по волосам, взлохматив их ещё больше. — Честно, я не понимаю, зачем ты согласилась на этот идиотский ужин! Даже твои родители бы всё поняли, откажись ты прямо там. Они же видят, что происходит. Они не слепые.       Лили глубоко вздохнула, чувствуя, как холодный воздух обжигает лёгкие. Она понимала, что Джеймс прав. Понимала, что родители и так всё видят. Но в груди всё ещё теплилось что-то, что не позволяло ей просто взять и отказаться.       — Я не хочу, чтобы Петуния сделала из этого скандал, — тихо сказала она, глядя куда-то в снег. — И не хочу, чтобы мама расстраивалась. Ей ведь важно, чтобы между её дочерьми было хотя бы подобие нормальных отношений. И какой бы Петуния ни была… — Лили пнула сапогом сугроб, — я не хочу быть как она. И поступать с ней также гадко, как она со мной.       Джеймс внимательно смотрел на неё, и в его глазах постепенно угасал праведный гнев, уступая место чему-то более тёплому и понимающему.       — Я чувствую себя дурой, — негромко добавила Лили, невесело усмехнувшись. — Я ведь знала. Знала, что её хорошее настроение – это не просто так. И все равно чувствую, что должна пойти на этот ужин…       — Дура тут точно не ты, — оборвал её Джеймс. — Так что не смей называть себя так. И уж точно не из-за такой, как твоя сестра. — Его глаза вдруг заговорщицки блеснули сквозь стекла очков, и он наклонился, понизив голос до шёпота. — Слушай, а мне и этому Вернону нельзя будет ничего сделать? Хотя мне что-то подсказывает, что над ним и так природа постаралась, раз он выбрал твою сестру… Уверен, он шириной с дверной проём, ростом ниже тебя, а лицо у него такое же, как у тех монстров, что Хагрид выращивает в своем загоне. А может, у него тоже огонь из разных интересных отверстий в теле вырывается…       Лили невольно улыбнулась, представив себе эту картину. И ей вдруг стало смешно. Смешно и легко, будто кто-то снял с её плеч тяжесть, которая давила весь день.       — Джеймс, хватит, — все же сказала она, посмотрев куда-то в небо. — Может, и правда не всё так плохо. По крайней мере, попробовать стоит. Ради мамы.       Но Джеймс не остановился. Он вдруг встал перед ней, загородив дорогу, и стянул шарф вниз, открывая её лицо морозному воздуху. Его пальцы мягко коснулись её щеки.       — Да брось, Лили, — фыркнул он, закатив глаза. — Я ведь прекрасно знаю, что и ты так думаешь! Но если для тебя это так важно, мы и этот ужин переживём. И я очень постараюсь вести себя прилично.       Лили смотрела в его глаза — ореховые, тёплые, с золотистыми искрами, которые зажигались в них всякий раз, когда он был по-настоящему счастлив или когда смотрел на неё. Она видела в них отражение зимнего солнца, видела снежинку, которая упала на ресницу, и видела себя — маленькую, закутанную в шарф, с красным носом и непомерно уставшими глазами.       — Спасибо, — прошептала Лили, привстав на цыпочки и нежно его поцеловав. — Правда. За то, что постараешься вытерпеть их ради меня.       — Хотя знаешь… — в голосе Джеймса вдруг зазвучали лукавые нотки. — Пожалуй, тебе придётся сделать так ещё раз двадцать, чтобы я и слова плохого про этих Дурслей не сказал.       — Дурак, — усмехнулась Лили, с любовью поправив ему воротник пальто. — Тебе не нужно выпрашивать поцелуи. Я сама с радостью тебя поцелую…       — Осторожнее с заявлениями, мисс Эванс, — хитро прищурился он. — Я ведь все запомню, а потом использую против вас.       Лили шутливо нахмурилась, хотя уголки губ предательски подрагивали. Она выпрямилась, придав лицу выражение строгой профессорши, которое иногда использовала, когда нужно было осадить особенно расшалившихся первокурсников.       — Мистер Поттер! — воскликнула она, тукнув пальцем ему в грудь. — Что за непристойности посреди бела дня! Мне придётся снять с вас десять баллов, если вы не прекратите!       — Тогда прямо сейчас сама и объяснишь моим родителям, почему наш факультет резко лишился не десяти, а сразу всех накопленных за семестр баллов, — поиграл бровями Джеймс, протягивая Лили руку, чтобы они смогли трансгрессировать. — Потому что останавливаться я точно не собираюсь. Особенно если это касается поцелуев от моей любимой старосты.

***

      — Джеймс… Твои родители ведь уже проснулись, — сонно выдохнула Лили, проснувшись от того, что тёплые, слегка шершавые ладони Джеймса скользнули под её пижаму, легонько поглаживая живот. Голос сел где-то на полпути, превратившись в хрипловатый шёпот. — И всё услышат.       Он не остановился. Наоборот — придвинулся ближе, провёл носом по её скуле, а потом оставил медленный, тягучий поцелуй на ключице.       — Они на кухне, — пробормотал Джеймс, не отрываясь от её кожи. — Ма готовит завтрак. И я слышал, как папа что-то напевает, пока чистит чайник. Так что у нас есть законные полчаса, чтобы отметить твой переезд.       — Переезд? — Лили приоткрыла один глаз, и её бровь удивленно поползла вверх. — Я здесь только на каникулы.       — Считай это официальным предложением, — с неожиданной серьезностью, которая очень плохо сочеталась с взлохмаченными после сна волосами, объявил он. — Ма тоже обеими руками за. Она тебя уже обожает.       Лили почувствовала, как щёки заливает румянец. Густой, горячий, до самых ушей. Она ещё никогда не встречала такого доброго и открытого человека, как Юфимия. Того, кто смотрел на неё так, словно она была не случайной гостьей, а долгожданным членом семьи, которого ждали все эти годы. И уж тем более взрослого, который хотел стать с ней подругами.       И у Юфимии это вышло буквально за один вечер.       Оккупировав стол на кухне, они заболтались так, что у Лили начал болеть язык. Юфимию интересовало буквально всё: от любимых блюд Лили до того, какие книги она читала в детстве. А когда разговор зашёл о Травологии… Джеймсу едва не пришлось оттаскивать миссис Поттер от Лили силой.       Правда, он очень быстро об этом пожалел. Потому что, лишившись возможности немедленно устроить Лили экскурсию по своим теплицам, Юфимия переключилась на нечто куда более опасное.       Пересадив Лили на диван в гостиную, миссис Поттер достала из платяного шкафа дюжину фотоальбомов и даже пару игрушек, с которыми Джеймс спал в младенчестве — выцветшего плюшевого лосёнка и дракона с оторванным крылом.       Альбомы оказались сокровищницей: на первой же странице Лили увидела крошечного Джеймса с пухлыми щеками и чёрным пушком на голове, который сидел в ванне с мыльной пеной и сжимал в кулачке игрушечную метлу. Дальше — больше: Джеймс с разбитой губой после первой драки, Джеймс в костюме гоблина на Хэллоуин и Джеймс верхом на плюшевой лошадке в ковбойской шляпе.       Правда, главного героя всех фотографий такое представление не сильно вдохновило. Пока Юфимия доставала один снимок за другим, Джеймс по цвету всё больше напоминал гриффиндорское знамя, а потом, объявив, что больше этого не вынесет, ушел в отцовский кабинет играть с ним в волшебные шахматы.       Глядя на Юфимию, Лили не переставала поражаться, сколько в ней энергии. Та перемещалась по дому с лёгкостью снитча — успевала и чай налить, и спросить, не мёрзнет ли гостья, и отправить палочкой дрова в камин, и заодно пожалеть, что не знала о приезде раньше, иначе испекла бы свой знаменитый пирог. Она горела, искрилась, переливалась, и казалось, что если выключить свет, от неё исходило бы собственное мягкое сияние.       Флимонт же, наоборот, был куда спокойнее. Юфимия говорила — он слушал. Юфимия жестикулировала, хохотала, хлопала в ладоши — Флимонт улыбался краем губ, ловя каждый её жест. Юфимия могла забыть, о чём говорила минуту назад, увлечённая новой мыслью — Флимонт всё помнил и мягко возвращал её к теме, если это было нужно.       Они идеально уравновешивали друг друга.       Дав супруге волю разгуляться, Флимонт только вечером присоединился к ним, заманив её джазовой пластинкой и медленным вальсом посреди гостиной, чтобы и «молодёжь смогла наконец побыть наедине».       Всего за один вечер Лили влюбилась в это место. Но так сразу вторгаться сюда…       — Давай вернёмся к этому разговору попозже? — негромко ответила она, проведя пальцами по плечу Джеймса. — Я серьёзно. Твои родители слишком чудесные, чтобы я начала злоупотреблять их гостеприимством с первого дня.       Джеймс, который тем временем ловко юркнул к ней под одеяло и оставил дорожку из поцелуев на её животе, лукаво улыбнулся:       — Да, ты, как всегда, права… — его ладонь легла на её бедро, и Лили невольно выгнулась. — Нам сейчас точно есть чем заняться. И это дело куда более срочное, чем планирование твоего безоговорочного переезда.       По коже побежали мурашки. Не в силах бороться с желанием самой податься ему навстречу, Лили бросила взволнованный взгляд на дверь.       — Ты наложил запирающие чары? Сюда точно никто не войдёт?       Джеймс поднял на неё глаза, переливающиеся мириадами золотых искр. Их переливы только сильнее подчеркивали то, как потемнела ореховая радужка. Он уже оказался между её бёдер, защекотав дыханием нежную кожу. Лили с трудом сглотнула.       Да. Это ощущалось потрясающе. Лежать в его объятиях, пока он смотрел на нее так, словно она была единственным человеком на всей земле.       — Точно. Говорю же, у нас есть полчаса, прежде чем ма поднимется нас будить, — Джеймс сделал вид, что смотрит на воображаемые наручные часы. — И в этот момент я уже буду в спальне Сириуса, чтобы никто не подумал, что я ещё вчера вторгся к нашей достопочтенной гостье.       — Всё-таки не стоило тебе отдавать мне свою спальню, — пробормотала Лили.       — Для гостей всё самое лучшее, — Джеймс уткнулся лбом в её живот и замер на секунду. — Или тебе у меня не нравится?       На этот вопрос у Лили не было однозначного ответа. Она ещё никогда не видела такой… поттеровской комнаты.       Помимо красного покрывала и огромного знамени с движущимся золотым львом — он иронично подмигивал каждые пять секунд, словно делился с Лили какой-то общей с Джеймсом тайной, — а также квиддичных флажков и плакатов с фамилией Поттер и вопящими надписями «Поттер, вперёд!», страсть Джеймса обклеивать стены проявлялась здесь во всей своей неукротимой, почти пугающей силе.       На них почти не осталось места. Свободного — в принципе.       Его любимые игроки перемежались с плакатами Beatles и Rolling Stones, а кое-где из-под них ещё выглядывали постеры к фильмам про ковбоев, шерифов и Дикий Запад — выцветшие, с загнутыми краями, но явно горячо любимые.       Поверх всего этого буйства были наклеены сотни фотографий с Сириусом и Римусом всех возрастов: на них они то гуляют по ночному Лондону с банками пива, то играют в саду Поттеров в догонялки, то примеряют какие-то невообразимо смешные шляпы — на Сириусе цилиндр с тропическим цветком, на Римусе вязаная шапка с оленями, на Джеймсе пожарная каска, — то сидят в баре с хмельными лицами, то силой затаскивают Римуса на метлу, то просто корчат рожи в объектив.       И что могло быть более поттеровским, чем, пока она разглядывала эти снимки, пнуть гору мятой одежды под кровать, а оставшуюся запихнуть в шкаф так, что открыть его без риска быть погребённым заживо становилось почти подвигом?       Однако букет белых лилий, который Джеймс поставил в своей комнате специально для неё, быстро отвлек Лили от любого беспорядка.       И, как выяснилось позже, до её приезда Джеймс три дня убирался в своей комнате, чтобы она перестала быть похожа на кладовку для квиддичных принадлежностей и мастерскую по производству грязных носков. Три дня.       Взъерошив его волосы, Лили с улыбкой ответила:       — Нравится. Сразу видно, чья она.       И я очень хочу в ней остаться.       Джеймс вдруг резко потянул Лили вниз, отчего она взвизгнула, а их лица оказались всего в дюйме друг от друга.       — А мне до безумия нравится тот факт, что ты сейчас лежишь в моей кровати… особенно в этой милой пижаме, — выдохнул он. Его пальцы прошлись по краю пижамной кофты, на секунду задержавшись на пуговице. — Может, мне спрятать всю твою одежду, чтобы ты всегда так ходила?       Шум клокотания внутри начинал вызывать головокружение. Между ног возникло знакомое тепло, и Лили вдруг поняла, что не дышит.       — Дурак, — пробормотала она, быстрым движением заправив разметавшиеся по подушке волосы за уши. Как у него это получалось? Всего пару прикосновений, а она уже… — Я не могу в таком виде появиться перед твоими родителями, — нашла в себе силы закончить мысль Лили.       — Глупости, — Джеймс обернулся и ткнул рукой на один из снимков, прищурившись от утреннего света. — Видишь, вон там над полкой? Это мы с Бродягой и Лунатиком в маминых ночнушках. В прошлом году мы случайно встряли в болото. Только не спрашивай как. А когда вернулись, ма дала нам их… Хотя я думаю, что она решила над нами подшутить. Не могла же вся одежда резко оказаться в стирке!       Лили выглянула из-за его плеча и встретилась взглядом с миниатюрными Мародёрами в ночнушках с воротничками и с кружками чая, сидящих в гостиной Поттеров. Не выдержав, она прыснула от смеха, но когда Джеймс потянулся, чтобы её поцеловать, мягко остановила его, приложив пальцы к его губам.       — Джеймс, а тебя… не смущает, что они смотрят?       — Кто они? — недоумённо моргнул тот. Маленькие родинки на его переносице смешно дёрнулись.       — Фотографии.       — Это просто снимки. Не живые же люди.       — Просто их здесь так много… — Лили перевела взгляд на стену напротив. — Мне кажется, нас окружает тысяча Мародёров.       Джеймс приподнялся, уперевшись руками в кровать и завертел головой по сторонам — влево, вправо, вверх, — а потом застонал, откинувшись на подушку и прикрыв глаза рукой.       — Чёрт, Лили, теперь и я буду думать о том, что Бродяга с Лунатиком смотрят на мой голый зад, — он убрал руку и надул губы. — И уже тем более на тебя. Ну за что ты так со мной?       Издав страдальческий вздох, Джеймс уткнулся головой в её ключицу. Его торчащие во все стороны волосы защекотали Лили подбородок и нос.       И как можно ему хоть в чем-то отказать?       Она мягко, но настойчиво потянула его за плечи, заставив поднять голову.       — Знаешь, у меня есть одно решение, — лукаво объявила Лили, сверкнув глазами.       И, взяв в руки палочку, лежавшую на тумбочке, закрепила поверх всех фотографий красное поттровское покрывало.       — Лили, дорогая, обязательно плотно позавтракай! — щебетала Юфимия, кружа вокруг Лили и неустанно следя, чтобы на тарелке у той не осталось и крошки. — И вот эти булочки попробуй… — взмахом палочки она переместила к ней плетеную корзину с выпечкой. — Ой, или, может, ты хочешь еще кофе?       — Давайте я вам помогу… — начала было Лили, но ловкие руки Юфимии уже легли ей на плечи, мягко, но непреклонно припечатывая к стулу.       — Мне только в радость за вами поухаживать! — новым взмахом палочки отправив половник помешивать кашу, а нож нарезать сыр тонкими, почти прозрачными ломтиками, миссис Поттер села рядом, вытерев руки о передник с вышитыми золотом снитчами. — А то нашего Джейми не было тут целый семестр… Солнце, ты хоть представляешь, как я скучала? — проворковала она, повернувшись к сыну.       Флимонт, с улыбкой поглядывающий из-за газеты на Джеймса, который, заметно порозовев, старался не смотреть на Лили, предпочитая пялиться в свою тарелку с яичницей и беконом, философски заметил:       — Милая, если ты продолжишь, Джеймс скоро закипит, как настоящий чайник, и начнет пускать пар из ушей. И, боюсь, свист у него будет оглушительный.       Джеймс издал сдавленный стон, откинувшись на спинку стула и уставившись в потолок с видом мученика.       — Па! И ты туда же? — взмолился он. — Слушайте, я тоже по вам очень скучал, но хватит, правда. Вы даже когда Бродяга тут был, только меня подкалывали! Я начинаю подозревать, что я вообще приёмный.       Юфимия прикрыла глаза и мечтательно улыбнулась, не обратив никакого внимания на его страдания.       — Ах, Сириус… такой славный мальчик, — протянула она. — Джейми, он же заглянет к нам ещё на этих каникулах? Или, может, со своей девушкой познакомит? Ты только представь – можно будет всем вместе сходить на ярмарку, а потом я испеку шоколадный бисквит…       — А я думал, ты не хочешь его видеть после того, как он своим мотоциклом снёс две твои клумбы, — хмыкнул Джеймс, начав намазывать на тост кислый апельсиновый джем.       Юфимия слегка зарделась и легонько стукнула его по плечу — скорее для порядка, чем от злости.       — Я такого не говорила! — возмутилась она. — Я сказала, что он невероятно талантливый, но ему не помешало бы иногда смотреть на дорогу. А клумбы я уже восстановила.       — У Сириуса есть мотоцикл? — удивленно спросила Лили, повернувшись к Джеймсу и чуть наклонив голову. Прядь рыжих волос упала на лицо. — Маггловский?       — Ага, — Джеймс с хрустом откусил полтоста. — Бродяга нашёл его в поместье Альфарда. И знаешь что? Он ещё и летает.       — Что-то мне подсказывает, что будь у него такой второй, вы бы устроили очень экстравагантный квиддичный матч, — рассмеялась Лили, сделав глоток кофе, который Юфимия специально для неё присыпала корицей. — Или гонки по Лондону.       — Мерлин, и слава богу, что нет! — с ужасом выдохнула Юфимия. — Мое сердце этого бы не выдержало!       Но Джеймса уже было не остановить.       — Лилс, а ты бы смогла такой сделать? — Ореховые глаза загорелись нешуточным интересом. — Ты ведь лучше меня в заклинаниях! Или, может, зелье какое-то особое можно сварить, чтобы мотоцикл смог летать…       Юфимия, чьи глаза всё сильнее расширялись от ужаса, резко ткнула супруга в бок локтем и зашептала, почти не разжимая губ:       — Флимонт, ну скажи ему что-нибудь! Они себе шеи свернут! У меня нет лишнего сына, знаешь ли.       Тот невозмутимо перевернул страницу газеты, даже не подняв головы.       — У Джеймса было семнадцать лет, чтобы свернуть себе шею без помощи мотоцикла, — спокойно заметил он. — Или метлы. И, как видишь, он живее всех живых и даже умудрился привести в дом такую чудесную гостью. Да и к тому же, даже если сварить зелье левитации, его эффект продержится где-то час, не больше. Я ведь прав, Лили?       Лили слегка смутилась от того, что Флимонт спрашивает её мнения как у равной, и торопливо кивнула, чувствуя, как уши начинают гореть.       — Да. Час, от силы два, — подтвердила она. — Не больше.       — Лили, ну ты ведь гениальный зельевар, сваривший целое зелье для Рема, — застонал Джеймс, состроив ей глазки. — Неужели ничего нельзя сделать? Ты же можешь всё!       — Джеймс, я ещё школу не закончила, — пробормотала Лили, чувствуя, как щёки заливает краской под тёплыми взглядами сразу троих Поттеров. — Ты просто настоящих гениальных зельеваров не видел. Есть люди, которые посвятили этому всю жизнь.       — Я на что угодно готов поспорить, что ты лучше этого… этого Белби, — возразил Джеймс, откинувшись на спинку стула и начав слегка раскачиваться. — Кстати, ма, па, я ведь вам ещё не рассказывал… — Он подался вперёд, понизив голос до театрального шёпота. — Лили сварила для Рема настоящее Волчье противоядие! Он теперь может себя контролировать. Даже в волчьей форме. Представляете?       Он мне так точно до остановки сердца доведет…       — Мы добились прогресса, это правда, однако нам всё ещё есть над чем работать, — тут же выставила Лили, заправив прядь волос за ухо. — И полноценное Волчье противоядие варит мистер Белби, с которым я сегодня встречаюсь. А моё зелье было… просто удачным пробным образцом. Который даже не до конца сработал.       — Ничего себе… — хором выдохнули Флимонт и Юфимия, переглянувшись.       Джеймс, не дожидаясь разрешения, быстро чмокнул Лили в щёку, оставив на ней липкий след джема и крошек от тоста, и гордо провозгласил:       — А я говорил, что моя Лили гений! Говорил!       Пока Юфимия в полном восторге начала засыпать Лили вопросами — «А что входит в состав?», «А сколько времени оно варится?», «А как Римус теперь чувствует себя на утро?» — и её голос становился всё выше, Джеймс, не постеснявшись, брякнул, что главный ингредиент они с Сириусом украли прямо из личных запасов Слизнорта, едва не попавшись ему и Фличу.       За это он удостоился укоризненного взгляда от матери, долгой и тяжёлой паузы, а затем минуты нравоучений о том, что он мог пострадать, если бы травы и настойки профессора были бы под охраной сложных чар. Джеймс сидел, с серьезным видом кивая и поддакивая, но Лили видела, как уголки его губ подрагивают.       Флимонт тем временем встал из-за стола, одёрнул жилетку и направился к окну. Распахнув створки, он впустил внутрь утренний ветерок и видавшего лучшие годы филина с облезлым левым крылом, а следом за ним красивую белую сипуху, похожую на привидение.       Обе птицы принесли посылки — филин письмо, сипуха громоздкую стопку свежих журналов для Юфимии.       Отвязав от лап груз, Флимонт вернулся к столу и протянул Джеймсу бежевый прямоугольный конверт.       — По почерку смею предположить, что это от Римуса. У него очень характерное начертание. Настоящий каллиграф.       Джеймс схватил письмо, вскрыл его первым попавшимся столовым ножом, вытащил сложенный вчетверо пергамент и забегал глазами по строчкам. Но его лицо с каждой новой секундой становилось всё мрачнее. И мрачнее. И мрачнее.       — Что-то случилось? — осторожно спросила Лили, заметив такую внезапную перемену в его настроении. Она положила вилку и подалась вперёд.       — Рем помирился с Марч, — буркнул Джеймс, откидывая письмо на стол. — Оказывается, она ещё тогда поняла всё про его пушистую проблему. И теперь они вместе. А через пару дней он едет знакомиться с её семьёй.       — Джеймс, это же потрясающе! — радостно воскликнула Лили. — Я так рада за Римуса! Он наконец-то не будет переживать, что ему приходится ей врать!       Юфимия, напротив, посмотрела на сына с мягкой укоризной и покачала головой.       — Джейми, неужели у Римуса появилась девушка, а ты нам не сказал? Мы же всё равно как семья. И я обязательно хочу узнавать такие важные новости!       Джеймс потёр затылок, запрокинув голову, а потом тяжело, очень тяжело вздохнул.       — Да не сказал, — отозвался он. — Просто у этой Марч… брат – охотник на оборотней. И теперь Рем поедет прямо к нему и к её семейке! И я считаю, что это катастрофа!       Лили взяла письмо, быстро пробежала по нему глазами и мягко сказала:       — Римус пишет, что тётушки Бабси уже знают о его болезни. И её брата они подготовят к такой новости.       — Это не отменяет факта, что всё это – дерьмовая затея! — не отступил Джеймс, упрямо сдвинув брови. Он пнул стол, отчего чашки на нем слегка подпрыгнули.       — Молодой человек, язык! — одёрнула его Юфимия.       Джеймс выдохнул, прикрыл глаза и послушно исправился:       — Прости, ма. — Он открыл глаза и обвёл всех присутствующих тоскливым взглядом. — Но я ведь прав, да? И Рему не стоит с ними связываться? Ну что за идиотская идея – знакомиться с семьёй, где есть охотник на оборотней?       Флимонт отложил газету, снял очки и медленно протёр их краем мантии.       — Джеймс, мне кажется, всё не так плохо, как ты думаешь. Римус – умный мальчик. Осторожный. Он не поехал бы туда, если бы не был уверен, что ему ничего не грозит. И знаешь… — Флимонт перевёл взгляд на Юфимию, и в его глазах зажглись тёплые искры. — Когда я познакомился с твоей мамой, её отец вообще хотел выдать её за другого волшебника.       Юфимия мечтательно улыбнулась, и её лицо вдруг стало моложе на двадцать лет.       — А потом появился ты, — сказала она, глядя на мужа с такой нежностью, что у Лили защемило в груди. — Со своим свингом, джазом и ночными клубами. И в конце концов я убедила его, что Флимонт – самый лучший вариант. Потому что я его люблю. Хотя сначала его даже на порог не пускали. Он каждый день стоял под дождём с цветами три часа, пока все в доме не засыпали, и тогда я могла вылезти к нему через окно.       — Милая, а помнишь тот клуб на Арч-стрит? — подхватил Флимонт. — А их оркестр? Какой джаз они играли! Джеймс, мы с твоей мамой могли танцевать до утра, а потом, когда я шёл её провожать, никак не могли расстаться. Всё целовались и целовались под фонарём, а прохожие нам свистели.       — Па! Хватит! — Джеймс зажмурился и замахал перед собой руками, будто отгоняя красочные картинки. Лили едва успела отодвинуть с траектории его возмущения свою чашку с кофе. — Я не могу это слушать!       Юфимия закатила глаза — точь-в-точь как Джеймс, когда был чем-то недоволен — и, ни капли не смутившись, наклонилась и поцеловала супруга прямо в губы.       — И так тоже не делайте, — застонал Джеймс, закрывая лицо ладонями. — Пожалуйста. Умоляю. Я уберусь в своей комнате. Я вымою все котлы в доме. Я научусь готовить. Только прекратите.       — Это ещё почему? — с прищуром спросила Юфимия, выпрямляясь и поправляя халат.       — Потому что вы уже… старые!       — Старые?! — воскликнула Юфимия, театрально прижимая ладонь к груди так, будто её пронзили стрелой. Её глаза расширились, и в них заплясали опасные искры. — Никогда бы не подумала, что услышу, как собственный сын зовёт меня старухой! — Она повернулась к мужу. — Ты слышал, Флимонт? Мы старые! Значит, нам пора отправляться на покой и вязать носки, а не принимать у себя его подружек!       Она снова посмотрела на Джеймса, и в её голосе зазвенел металл.       — Знаешь, что это значит, молодой человек? Кто-то сегодня будет возиться с гномами в теплице. Без палочки.       Джеймс мгновенно подскочил со стула, чуть не опрокинув тарелку с недоеденной яичницей, которая жалобно звякнула о столешницу.       — Беру свои слова назад! — затараторил он, пятясь. — Вы не старые! Вы моложе всех! Вы выглядите на двадцать пять! Мама, ты красавица, папа – красавец, вы самая прекрасная пара в мире, я вас обожаю и я поставлю памятник вашей любви в саду!       Он метнулся за спину Лили, спрятавшись за её плечами, как за щитом. Лили, которая до этого момента сидела с открытым ртом, не в силах поверить в происходящий фарс, не выдержала и звонко рассмеялась, прикрыв рот ладонью. Смех был такой искренний, что даже Юфимия на миг растеряла весь свой боевой настрой.       Ну что за дурак…       Но тут её взгляд скользнул к часам, висевшим на стене над камином. Лили побледнела.       — Мерлин, уже почти двенадцать! — вскрикнула она, хватая со спинки стула свой кардиган. — Я так опоздаю! А это ведь наша первая встреча!       Джеймс, забыв про гномов и теплицу, схватил её за руку:       — Я с тобой!       — Не-а, — Лили быстро чмокнула его в щёку, игриво подмигнув. — Тебя, кажется, ждет встреча с очаровательными представителями семейства гномов. Я бы не хотела лишать тебя такого удовольствия.       — Жестокая женщина, — насупился Джеймс, скрестив руки на груди.       Он шагнул вперёд, ловко выхватил у неё из рук кардиган — Лили даже охнуть не успела — и, встав напротив, начал помогать ей одеваться. Сначала левый рукав. Потом правый. А потом, застегнув верхнюю пуговицу, Джеймс вдруг замер и посмотрел ей прямо в глаза.       — Волнуешься? — негромко спросил он.       За всё это утро это был первый раз, когда Лили действительно задумалась о том, переживает ли она перед встречей с мистером Белби. Ответ был очевиден. Но… Она должна вести себя профессионально. И где-то в глубине души Лили грела мысль, что она правда доросла до уровня, когда может на равных общаться с другими талантливыми зельеварами. Что её воспринимают всерьёз. И что этого она добилась собственными силами.       — Немного, — кивнула она, чувствуя, как ёкает сердце. — Но это приятное волнение.       — Ну и отлично, — улыбнулся ей Джеймс. Его улыбка была такой солнечной, что Лили на миг забыла, куда она вообще собиралась. — Потому что тебе не о чем переживать. У тебя всё получится. Я уверен. Этот Блэби будет тобой очарован… — он запнулся и покосился на Лили, запустив руку в волосы. — Нет, стоп. А вот это мне уже не очень нравится. Сколько ему вообще лет? Он же не наш ровесник? И не какой-то необычайный красавец?       — Его зовут Белби. И я не уточняла у Дамблдора такие детали, — честно ответила она, сдерживая улыбку. — Но тебе не о чем переживать.       Джеймс изогнул бровь с такой долей драматизма, что Лили едва не прыснула от смеха.       — Да ну? — подозрительно протянул он. — Ты уверена?       — Да, — Лили чмокнула его в щёку. — Потому что в моём вкусе порой невыносимые ловцы с растрепанными волосами, которые всегда завтракают так, будто это их последний приём пищи в жизни. Точнее, один такой ловец.       — Не забудь добавить, что еще и тот, кто до блеска вычистил теплицу, — хихикнула Юфимия, взмахом палочки отправив посуду мыться. — А может ещё и разобрал кладовку на втором этаже…       — Ну ма!       

***

             Трансгрессировав в Хайгейт-Виллидж, Лили, поплотнее запахнув пальто и поправив сумку, в которую она еще с утра сложила свои листы с расчетами, наброски формул и остатки от зелья на дне небольшой фляжки, торопливо направилась вдоль двухэтажных домиков из красного и желтого кирпича туда, где находилось кладбище.       Она никогда раньше не задумывалась о том, как живут и где прячут свои лаборатории зельевары, выбравшие в качестве места обитания немагические деревушки или улицы вроде Косого переулка. Однако идея поселиться в кладбищенской часовне показалась ей… слегка экстравагантной. Даже по меркам волшебников, которые, как известно, любили странные жилища.       Дорога заняла около двадцати минут. Поначалу мимо тянулись невысокие дома с тёмными окнами и аккуратными палисадниками, затем — небольшие магазинчики, витрины которых магглы заботливо подсвечивали разноцветными гирляндами. Снежинки, кружась, оседали на стёклах и тут же таяли от тепла, идущего изнутри.       А потом это всё осталось позади, и вдалеке возник парк: старые каштаны стояли голыми, и их чёрные ветви тянулись к небу, как чернильные разводы. Земля под ногами промёрзла, недавний снегопад припорошил дорожки, и тропинка, ведущая через парк, была едва заметна. Видимо, туда магглы предпочитали не забредать.       Когда же парк внезапно кончился, словно отрезанный невидимой чертой, Лили оказалась перед оградой кладбища. Остановившись перед калиткой, она еще раз вытащила визитку из кармана брюк.       Адрес был верным. Но вот часовня…       Лили сама не знала, чего ждала увидеть. Что-то готическое, наверное. С башенками, витражами, солидной дубовой дверью. Но точно не покосившуюся башню, которая кренилась влево, и не маленькое строение с провисшей крышей и маленькими окнами. Кирпич часовни местами выкрошился, и швы между камнями заросли мхом и каким-то жирным, тёмно-зелёным лишайником.       Неудивительно, что магглы сюда не заходят. Жилым это место точно не выглядит.       Однако в глаза бросались небольшие детали, свидетельствующие об обратном.       Стоило Лили открыть калитку и ступить на скользкую каменную дорожку — маскировочные чары спали.       Из самодельной трубы на крыше башни валил густой дымок — не серый, как от обычного огня, а зеленоватый, с редкими искрами. У входа в часовню обнаружилась целая гора поржавевших котлов, какие-то странные приборы с торчащими трубками, манометрамы со сбитыми стёклами, старые резиновые сапоги… И запах. Что-то горелое, но при этом слегка сладковатое, вперемешку с гнильцой сырой земли.       Невольно поёжившись от того, что её путь до входной двери пролегал через заброшенные надгробия, покрытые мхом, Лили уже собиралась постучать дверным молотком в форме какой-то птицы, как за дверью вдруг послышалась какая-то возня: глухой удар, звон стекла, чьё-то сбивчивое дыхание. А потом дверь резко распахнулась, и из дома вылетел высокий человек, закутанный в дорожный белый плащ с капюшоном.       Вещь явно была дорогой. Чего только стоила золотая вышивка по подолу: замысловатые листья и цветы, которые, казалось, шевелились при каждом движении.       Однозначно не ожидая увидеть Лили, фигура дёрнулась, запнулась о порог, и с её головы слетел капюшон.       Она ещё никогда не видела такого красивого мужчины. Лили замерла, как перед картиной в галерее.       Этот мужчина выглядел как оживший герой фрески эпохи Возрождения, которыми были полны её книги по искусству, которые она листала долгими вечерами в Хогвартсе.       Золотистые, слегка вьющиеся волосы, прямой нос, чёткие скулы в сочетании с ещё юношескими, почти мальчишескими чертами лица и светло-голубые глаза — такие светлые, что казались почти прозрачными, как вода в горном ручье.       Трудно было бы найти того, кто не счёл бы его красивым. Или способным заворожить одной лишь полуулыбкой.       Но длилось это ровно секунду. Увидев Лили, мужчина сбивчиво пробормотал что-то похожее на «извините» — она разобрала только «прошу про…» — резко натянул капюшон обратно, пряча лицо, и уже через мгновение оказался за калиткой. Ещё секунда, и лёгкий хлопок трансгрессии рассёк сырой воздух.       В голове Лили никак не хотело укладываться, что известный зельевар, к которому приходят такие зажиточные волшебники, как этот таинственный мужчина в плаще, живет в таком месте. Однако, мысленно отругав себя и напомнив, что книгу не судят по обложке, она постучала в дверь.       Тишина.       Лили постучала ещё раз. Чуть громче.       Снова ничего. Однако за дверью вновь послышалась какая-то возня. Кто-то ругался. Кто-то ходил взад-вперёд.       Лили начала слегка переживать: а не будет ли она выглядеть невоспитанной, если продолжит стучать? С другой стороны — ей сказали, что встреча состоится. Более того, что её ждут здесь с нетерпением.       — Мистер Белби? — позвала она, повысив голос. — Мне дали ваш адрес. Я отправляла вам письмо два дня назад…       Договорить она не успела. Через мгновение дверь приоткрылась, и из полумрака в Лили впились два карих и крайне недружелюбных глаза.       — Вы ещё кто? — спросил низкий женский голос с особой хрипотцой, какая бывает у тех, кто много курит или много кричит. — Если пришли за деньгами, можете убираться. Нотт дал нам отсрочку ещё на неделю. Или вы от Эйвери?       Услышав знакомые фамилии, Лили слегка растерялась.       — Нет, я… — начала она.       — Если от него – можете передать: у нас сейчас нет ни кната, — перебил её женский голос, даже не дав закончить. — Пусть он хоть четвертует Дамо, мне плевать. Может, хоть это вправит ему остатки мозгов.       — Я не пришла ни за какими деньгами, — выпалила Лили, ясно осознавая, что её сейчас просто прогонят отсюда. — Меня зовут Лили Эванс. Я пришла к мистеру Белби. Мы должны были обсудить Волчье противоядие…       Едва Лили успела закончить фразу, как дверь распахнулась настежь с такой силой, что ударилась о стену. А затем две женские руки схватили её за воротник пальто и затащили внутрь.       В нос сразу ударил запах пыли и кислых настоек. К ним примешивалось ещё что-то: плесень, сушёные травы, горелый сахар и, кажется, индийские благовония. Причём в таком большом количестве, будто кто-то пытался перебить этим всё остальное, но только сделал хуже.       Едва глаза привыкли к полумраку — в коридоре горела только одна свеча, воткнутая в горлышко пустой бутылки, — Лили увидела перед собой девушку, старше её самой всего на пару лет.       Густые тёмные волосы, кое-как собранные в неряшливый узел на затылке. Выразительные, идеально выщипанные брови. Настолько острый взгляд карих, почти чёрных глаз, что под ним не то что солгать — дышать ровно с трудом получалось. И манера держаться так, словно мир с самого начала её чем-то не устроил, и она ждёт только повода, чтобы ему за это предъявить. Желательно с применением магии.       На ней было фиолетовое платье в узор пейсли, сапожки на каблуке и слегка облезлая меховая накидка, закреплённая спереди на двух медных пуговицах. Одна из них держалась на честном слове и кусочке нитки, готовая отвалиться при первом же движении.       — Откуда вам известно о противоядии? — с нескрываемой угрозой в голосе спросила незнакомка, прищурившись и скрестив руки на груди. В её правой руке была зажата палочка. — Это не для чужих ушей. Вы что, шпионили за нами? Или это Дамо опять слишком много треплет языком в своих клубах?       — О мистере Белби мне рассказал Альбус Дамблдор, — ответила Лили, стараясь говорить уверенно и непринужденно, хотя внутри всё дрожало. Она сжала ремень сумки сильнее. — Я… тоже сварила нечто вроде противоядия. Для своего друга.       Тёмные глаза незнакомки медленно скользнули по её лицу. По спине пробежали колкие мурашки.       — Так это ты та самая Эванс? — последовал следующий вопрос. — Маленькая школьница-гений?       Лили совсем не понимала, чем она так рассердила эту девушку. В их переписке с мистером Белби — короткой и сугубо деловой — не было ни слова о долгах, кредиторах или рассерженных… Кем мистеру Белби могла приходиться эта девушка? Сестрой? Женой? Коллегой?       — Да, — осторожно ответила Лили. — Это я.       На её удивление, девушка в ответ лишь рассмеялась, запрокинув голову так, что пламя свечи отразилось в её зрачках. Смех был громким, резким, почти истеричным. И абсолютно пустым.       — Знаешь, — сказала она, резко оборвав смех и подавшись вперёд, так что Лили инстинктивно сделала шаг назад и упёрлась спиной в холодную стену, — я сделаю тебе одолжение. Скажу Дамо, что ты так и не пришла. Лучше занимайся своим зельем сама. Такой помощник, как мой сводный брат, тебе не нужен.       — Но разве мистер Белби не талантливый зельевар? Профессор Дамблдор…       Девушка вновь рассмеялась, посмотрев на Лили, как на несмышленую дурочку. И снова в её смехе не было ни капли веселья. Только желчь.       — Мой сводный брат талантлив только в одном, — она подняла палец, чеканя каждое слово. — Играть в карты и проигрывать всё до последнего кната. А потом клясться, что в следующий раз отыграется. Ты знаешь, сколько раз я это слышала? — Девушка обвела рукой мрачный каменный узкий коридор — голые стены, лужи на полу, потолок, с которого капало. — Или ты думаешь, нам нравится жить в какой-то халупе? На кладбище среди могил?       Лили моргнула, пытаясь осмыслить сказанное. Даже если эта девушка говорила правду, и мистер Белби оказался не таким, как рисовало её воображение, она пришла сюда ради Римуса. К тому же, брюнетка не стала отрицать, что её брат работает над Волчьим противоядием. А детали их личной жизни точно были последним делом, которое могло интересовать Лили, особенно если речь заходила о помощи дорогим ей людям.       Да и к тому же, о мистере Белби хорошо отзывался сам Дамблдор… Правда, ехидную мысль о том, знал ли сам директор, где живет и работает этот зельевар, спрятать поглубже никак не получалось. Как и весьма обоснованное желание больше сюда не приходить.       — И наверняка ты задавалась вопросом, — продолжила девушка, сверля её взглядом, — почему сам Дамблдор так хвалит этого червяка, но ни одного достижения мистера Белби нигде не было опубликовано? Ни одной статьи в «Современном зельеваре»? Ни одной заметки в «Пророке»?       Вопрос был явно риторический, но Лили, слегка побаиваясь этой девушки, ответила:       — Да. Меня это удивило.       — Потому что мой сводный брат выплачивает долги своими рецептами! И не только своими, — она многозначительно ткнула пальцем себе в грудь. — Моими тоже. Так что если не хочешь, чтобы и твоё зелье внезапно стало достоянием какого-нибудь плешивого идиота, бери и уходи отсюда. Прямо сейчас. Пока Дамо не высунулся из своей потрясающей лаборатории.       И в этот момент из глубины коридора раздался звук.       Сначала Лили показалось, что кто-то кашлянул. Но нет — это был смех. Нервный, чуть дрожащий, но при этом отчаянно пытающийся звучать небрежно, будто его обладатель только что услышал что-то невероятно забавное и не мог сдержаться. Он эхом отдавался от каменных стен, теряясь где-то под сводами.       — Герта, я слышу, ты решила представить меня нашей гостьей? — последовал за ним вопрос с ноткой иронии. Но и эта попытка скрыть неловкость выглядела неубедительно.       Девушка — Герта, как поняла Лили — резко обернулась. Её плечи напряглись, губы сжались в тонкую нитку, а глаза заблестели так, будто она хотела испепелить говорившего на месте. Палочка в её руке чуть приподнялась.       — Ах, а вот и наш великий Дамо собственной персоной! — процедила она. — Пришёл обобрать и эту милую девочку?       Девочка.       Лили незаметно выпрямилась и поправила воротник пальто. Мысль о том, что она потратила час на сборы, пытаясь выглядеть солидно и поменяв юбку на строгие брюки, теперь казалась комично-издевательской. Видимо, Герта было так просто не провести.       Мистер Белби, вышедший из тени и оказавшийся мужчиной тридцати лет в рубашке с широкими рукавами, кожаном фартуке и с дорогой тростью в руке, приветливо улыбнулся Лили и подошел ближе, слегка прихрамывая.       — Я отыграюсь, — сказал он, глядя на сестру. — Ты же знаешь, я не бросаю слов на ветер. У нас скоро всё будет хорошо. А завтра я возьму нам ещё заказов из Косого переулка. Только не злись раньше времени.       На одно короткое мгновение лицо Герта дрогнуло. Губы чуть расслабились, в глазах мелькнуло что-то тёплое — усталое, но живое. Лили показалось, что сейчас девушка улыбнётся. Но нет.       Герта снова нахмурилась, дёрнула подбородком и огрызнулась:       — Ну конечно. Как будто у меня есть повод тебе верить.       Белби шагнул к ней и быстро, почти украдкой поцеловал в висок. Жест был таким привычным, что Лили вдруг остро почувствовала себя лишней.       — Не трогай меня! Особенно перед другими! — зашипела Герта, дернувшись так, будто хотела всадить ему палочку под ребра. — Я не поведусь на это, чтобы ты снова украл мои рецепты!       Белби на секунду прикрыл глаза, будто собираясь с мыслями, и, когда снова открыл их, на его лице уже лежала вежливая, почти безупречная маска.       — Во-первых, тот проект был нашим общим. Я не ворую чужие рецепты. Не надо пугать моих гостей… — Увидев, что Лили бросила быстрый взгляд на дверь, он закрыл собой сестру, оттеснив её к стене, и провозгласил: — Мисс Эванс, кажется, наше знакомство началось не с той ноты. Позвольте представиться лично. Меня зовут Дамокл Белби, и я очень ждал вашего приезда сюда, ещё с того момента, как мне написал Дамблдор… — У Лили создалось отчетливое впечатление, что он заранее отрепетировал эту речь. — Я, точнее мы с Гертой, меньше всего хотели показаться вам грубиянами или шарлатанами. Просто моя сестра…       — Сводная сестра! — тут же вставила Герта, сверкнув глазами. — Не смей забывать об этом, Дамо.       — Да-да, разумеется… В любом случае, мисс Эванс, я очень рад вас видеть, — закончил мысль Белби, нервно кашлянув. — Спасибо, что пришли. Герта, не заваришь нам чай?       На мгновение в коридоре повисла тишина. Такая плотная, что Лили услышала, как где-то наверху капает вода — мерно, раз за разом. Герта смотрела на брата так, словно всерьёз прикидывала, стоит ограничиться словами или всё же ударить его для профилактики.       — Хочешь чаю, сделай так, чтобы у нас снова был эльф! — рявкнула она. — А я тебя обслуживать не собираюсь!       И, сжав кулаки так, что побелели костяшки, она промчалась мимо них вглубь часовни, где взбежала вверх по узкой винтовой лестнице, которую Лили до этого не заметила — та пряталась в нише за грязным гобеленом. Ступени жалобно заскрипели под её сапогами, а затем сверху раздался такой громкий хлопок двери, что на первом этаже со стены упала какая-то выцветшая фотография в деревянной рамке.       — Что поделать, — вздохнул Белби, поворачиваясь к Лили. Мягкая улыбка с его лица так никуда и не исчезла, однако во взгляде угадывалась надежда, что сестра все же вернется. — С семьями всегда непросто. А теперь позвольте проводить вас в мою лабораторию. — Он кивнул куда-то в конец коридора, где за поворотом угадывался тусклый зеленоватый свет. — Только… — Белби на мгновение замялся, окинув взглядом её пальто, — лучше не раздевайтесь. Там довольно холодно.       И прежде чем Лили успела окончательно ухватиться за мысль, что, возможно, ей стоит развернуться и уйти из этого странного места и от этих ещё более странных людей, его ладони легли ей на плечи и настойчиво подтолкнули вперёд, не оставляя пространства для колебаний.       Такой лаборатории она ещё никогда не видела.       Одна часть старых церковных лавок была приспособлена под полки. На них теснились флаконы, банки и склянки всех мыслимых форм и размеров — от крошечных пузырьков с мутной жидкостью до огромных бутылей, в которых что-то медленно бродило, пуская пузырьки к самому горлышку.       Другие лавки служили подставкой для огромного котла, занимавшего центр часовни. Медный, почерневший от времени и копоти, он походил скорее на древний артефакт, чем на обычную зельеварческую утварь. От него в разные стороны отходили десятки трубок — стеклянных и медных, покрытых зеленоватой патиной. Они тянулись к стенам, к потолку, к…       Лили перевела взгляд и едва не ахнула вслух. Старый орган. Его позолоченные трубы были включены в эту безумную конструкцию так, что из них тонкими струйками валил душистый дым.       С потолка, теряющегося в полумраке под самой крышей, свисали целые корзины трав и кореньев — сушёная крапива, корень мандрагоры, пучки какой-то серебристой полыни. А на старых напольных канделябрах, которые когда-то держали свечи для прихожан, теперь висели сушёные ящерицы, располовиненные летучие мыши с перепончатыми крыльями и длинные, склизкие флоббер-черви, аккуратно нанизанные на бечёвку.       Стены часовни были покрыты страницами, вырванными из книг. В просветах между страницами виднелись записи, сделанные прямо мелом на камне — формулы, расчёты, наброски, стрелки, диаграммы.       Свечей или ламп в часовне не было. Да они и не были нужны. В крыше зияла дыра такого размера, что через неё дневной свет прекрасно освещал это собранное по частям рабочее место. Он лился сверху, выхватывая из полумрака то блеск стекла, то медные бока котла, то пылинки, танцующие в холодном воздухе.       Однако, несмотря на общий вид, Лили не могла не отметить: здесь царил порядок.       Флаконы на полках стояли не как попало, а с чёткой организацией: слева — прозрачные жидкости, справа — тёмные, сзади — самые опасные, судя по двойным пробкам и восковым печатям. Банки с ингредиентами были подписаны аккуратным, хоть и мелким почерком. Записи на стенах были не хаотично разбросаны, а сгруппированы по темам — Лили узнала несколько формул Волчьего противоядия, некоторые вариации которых она сама когда-то рассматривала.       Белби тем временем облокотил свою изящную трость на старое кресло с бархатной обивкой — когда-то насыщенно-бордовой, а теперь выцветшей до мутного розовато-серого — и взял в руки трость куда попроще. Обивка была кое-где прожжена, кое-где порвана, но кресло выглядело удобным и явно любимым.       Затем он снял с гвоздя, вбитого прямо в каменную стену, второй кожаный фартук — такой же потёртый и заляпанный, как его собственный, — и протянул Лили.       — Это… наше временное пристанище, — стараясь не смотреть на Лили, сказал Белби, одернув рукава рубашки. Его голос был полон деланного оптимизма. — Знаете, мой отец работает Невыразимцем и очень известен в научных кругах. Как только он выйдет на пенсию, я смогу пользоваться нашей частной семейной лабораторией. Как и другие старшие Белби. — Он сделал паузу и добавил с ноткой гордости: — Наш дед ведь тоже был Невыразимцем. Отдал Министерству сорок лет жизни.       Так вот почему фамилия Белби вообще нигде не упоминалась…       — Зато вы работаете на свежем воздухе, — с полуулыбкой заметила Лили, подняв глаза к потолку. Неловко ей было ровно в той же степени, что и ему. — Можно любоваться небом.       — Да, вы правы, — Белби поднял голову, проследив за её взглядом, и смущённо усмехнулся. — Закаты тут и правда бывают красивые. Только температуру в помещении поддерживать сложно.       — Как будто ты этим занимаешься, — раздался откуда-то сверху язвительный голос.       На массивной деревянной балке, идущей поперёк часовни, сидела Герта. Свесив ноги и обхватив балку руками, она смотрела на них сверху вниз, как смотрит кошка, которая нашла мышку, но пока не решила, играть или убивать.       От этого взгляда Лили стало неуютно. Не то чтобы Герта смотрела враждебно. Нет. Хуже. Она смотрела так, будто Лили лично испортила ей жизнь, хотя виделись они впервые. От этого взгляда хотелось дёрнуть плечами, будто по коже ползло что-то холодное. Сглотнув, Лили заставила себя отвернуться.       Разве мы не преследуем одну и ту же цель? К чему такая враждебность?       — И я тебе очень благодарен, — учтиво улыбнулся Белби, не глядя на сестру. Вместо этого он вдруг стал очень сосредоточенно поправлять завязки на своём фартуке, хотя те, казалось, и так были в порядке. И вдруг, опомнившись, повернулся к Лили. — Где же все мои манеры? Позвольте мне вам помочь.       И прежде чем та успела ответить, он уже обошёл её сзади, взял концы ремешков и аккуратно завязал их ей на талии. Бант вышел идеальным. Закончив, Белби взял её сумку и осторожно поставил её на кресло с бархатной обивкой.       — Как вы добрались? — спросил он, повернувшись и заинтересованно склонив голову. — Не заблудились?       — Нет, — ответила Лили, стараясь не думать о взгляде, который по-прежнему жёг ей затылок. — Маггловский район здесь очень приятный. Даже не верится, что в Лондоне могут быть такие тихие места.       — Да, вы совершенно правы! — Белби кивнул, и его улыбка стала чуть шире. — Знаете, я люблю иногда прогуливаться здесь по маггловским улочкам. Особенно перед сном. А если во время прогулки ещё увидеть их технику или, например, эти средства передвижения с колёсами… — он подбоченился и покачал головой, словно вёл рассказ о замысловатых детских игрушках. — Признаюсь честно, иногда после такого мне снятся совсем невероятные сны. Вроде битвы на таких… машинах с португальским длиннорылым драконом.       Лили не выдержала и негромко рассмеялась. Определённо, вежливость и непосредственность мистера Белби очень подкупали.       Более того, в отличие от надменных слизеринцев с их ледяными взглядами и едкими оскорблениями, в Белби, несмотря на всю аристократическую манерность, не было ни капли высокомерия. Пожалуй, это был первый раз, когда кто-то из волшебников этого круга вел себя с Лили так… почтительно. Как с равной себе.       А уж то, что он буквально из ничего смог собрать целую лабораторию, причём такую, где даже в этом хаосе чувствовалась рука мастера… Талант у этого человека точно был.       И пусть Лили не одобряла ни азартные игры, точнее, такую страсть к ним, которая порождала долги, ни легкую… наивность, которая явно имелась в мистере Белби, она не знала всей их истории и не могла его судить.       Главным было не её мнение. А зелье.       И если мистеру Белби нужны были её знания, чтобы улучшить его Волчье противоядие и помочь стольким оборотням, она не собиралась жадничать. Речь никогда не шла о славе, признании или галлеонах. Речь шла о том, чтобы сделать то, что не получилось ни у кого до них.       Белби тем временем запустил руку в карман фартука и извлёк оттуда тонкую серебряную сигаретницу с гравировкой, которую Лили не успела разглядеть. Его пальцы уже привычно зажали папиросу, поднеся к губам, как он вдруг замер и опустил руку.       — Простите, я совсем забылся, — сказал он, чуть склонив голову. — Вы ведь наверняка не курите?       — Нет, — ответила Лили, чуть помедлив. — Не курю. Но если вы хотите…       — Что вы, что вы, — Белби мягко покачал головой. — Я бы не стал докучать вам сигаретным дымом. Тем более здесь, в помещении, где и так воздух оставляет желать лучшего.       Сверху, с балки, донёсся смешок. Короткий, едкий, полный неприязни, которая явно относилась не только к брату.       — Мерлин, посмотрите на него, — протянула Герта, не меняя позы. — Сама вежливость. Смотрите, мисс Эванс, только не влюбитесь. А то окажетесь там, где я.       Белби откашлялся, чтобы выиграть пару мгновений и не обращать внимания на сестру. Уголки его губ чуть дрогнули — то ли от досады, то ли от отсутствия аргументов, чтобы ей возразить. Он поправил рукав рубашки, в который раз проверил завязки фартука и повернулся к Лили с прежней вежливой улыбкой. Чуть напряжённой, но тёплой.       — Скажите, мисс Эванс, — его голос прозвучал ровно, будто ничего не случилось, — а профессор Слизнорт всё ещё преподаёт в Хогвартсе?       Лили кивнула, удивлённая сменой темы.       — Да, — ответила она. — Всё так же ведёт «Продвинутую теорию зелий» и собирает вечеринки Клуба Слизней.       Белби мечтательно улыбнулся, глядя куда-то сквозь неё. В своё прошлое.       — Я помню, как однажды заработал месяц отработок. Решил поэкспериментировать с зельем и случайно устроил взрыв, который окрасил весь кабинет в зелёный цвет, — он усмехнулся, покачав головой. — После этого меня даже перестали звать к нему на званые ужины… А как Филч был недоволен! Он орал на меня так, что, наверное, в самых высоких башнях было слышно.       Лили невольно улыбнулась, представив эту картину.       — Но знаете, — продолжил Белби, — хотя тогда мне казалось, что это конец света, сейчас я вспоминаю те дни с теплотой. Всё-таки школьные годы – настоящая золотая пора.       Мужчина помолчал мгновение, а затем посмотрел на Лили с лёгким прищуром — оценивающе, но без давления. Как бывший лучший ученик, что теперь оценивает своего приемника.       — Я полагаю, вы теперь его лучшая ученица? У Слизнорта всегда был зоркий глаз на настоящие таланты.       — Не только я, — щеки Лили начали стремительно теплеть, но она как могла старалась не растерять профессиональный вид. — У нас есть ещё несколько талантливых зельеваров.       — К чему такая скромность! У вас ведь врождённый дар!       Белби опёрся на трость обеими руками, чуть подавшись вперёд — так, будто собирался открыть ей какую-то важную тайну.       — Полагаю, вы займётесь частной практикой после школы? — спросил он, заговорщицки понизив голос. — Если хотите, я с радостью замолвлю за вас словечко в нашем Сугубо Экстраординарном Обществе Зельеварителей. Там, конечно, одни старики, но уверяю вас – с ними много о чём есть поговорить.       — Как будто они ещё приглашают тебя к себе на собрания, — фыркнула Герта, от скуки начав барабанить пальцами по балке. — Да ты каждому из них должен по мешку галлеонов.       Белби снова откашлялся. Куда громче, чем в прошлый раз.       — Я собираюсь работать целителем в Мунго, — решила придти ему на помощь Лили. Трудно было объяснить, но к этому улыбчивому человеку она испытывала нечто похожее на… сочувствие.       — В Мунго? — переспросил он. Его брови удивленно поползли вверх. — Это… необычный выбор.       Лили узнала этот тон. Именно так профессор Слизнорт смотрел на неё, когда она впервые сказала ему о своём выборе. Смесь удивления, скепсиса и лёгкого разочарования — мол, такой талант — и в целители?       Она уже открыла рот, чтобы привести свои привычные аргументы о том, что в такие времена, как сейчас, это одна из самых достойных и полезных профессий, но не успела.       Сверху, с балки, раздалось злое фырканье.       — Мерлин, Дамо! — рявкнула Герта, и её голос эхом отразился от каменных стен. Она перестала барабанить пальцами и теперь смотрела вниз с таким выражением, будто хотела прожечь брата взглядом. — Она пришла сюда не за тем, чтобы слушать твоё путешествие в собственную молодость или обсуждать планы на будущую работу. Которая, кстати, в отличие от тебя, у неё будет. Причём настоящая. Покажи ей уже зелье.       Едва Герта закончила свою тираду, Лили вдруг поняла, кого она ей так напоминает. Петунию. С её язвительными фразами, с неприязнью на пустом месте, с разговорами о «настоящей» работе… Под ребрами неприятно кольнуло.       — Да, ты права, — заметно поник Белби. — Простите, что заболтал вас, мисс Эванс. Но, видимо, нам действительно пора перейти к делу.       Он обошел котел, стоящий посреди комнаты с другой стороны, присел, а потом поставил на одну из лавок небольшой сундук. Взмахом палочки Белби отпер крышку и поманил Лили к себе рукой. Внутри оказалось пять одинаковых флаконов с густой бледно-бордовой жидкостью, напоминающей ягодный кисель.       — Моё зелье выглядит немного по-другому, — сказала Лили, разглядывая флаконы. — Точнее, в первый раз оно было похожим по консистенции, но только болотного цвета. А финальный вариант был полупрозрачным и напоминал мутную воду.       Белби заинтересованно на неё посмотрел.       — А у вас нет с собой образца? — спросил он, потерев подбородок.       Лили метнулась к своей сумке, всё ещё лежавшей в кресле с бархатной обивкой.       — Совсем немного, но да, — ответила она на ходу.       Достав оттуда пробирку, а заодно и свои записи, Лили отдала её мистеру Белби. Тот поднял пробирку повыше, один раз легонько взболтнув.       — Мятный экстракт, — сказал он, пару минут поразглядывав зелье. — Настой на свете полной луны. Две… хотя нет, пожалуй, три фильтрации основы во время кипения. Выдержанный экстракт валерианы. Около двух унций корня аконита. Схема помешивания: два круга по часовой, три против… — Белби помолчал, прищурился, и в уголках его губ появилась лёгкая, почти торжествующая улыбка. — О, а вот это забавно. Главный ингредиент вашего зелья – это душегуб?       Лили замерла с открытым ртом, пропустив вопрос мимо ушей.       Мистеру Белби хватило одного взгляда на пробирку — одного взгляда — чтобы озвучить весь рецепт. Хотя в письме она ничего о составе зелья не упоминала. Хотя они видели друг друга впервые. Хотя на разработку этого рецепта у Лили ушли месяцы.       Теперь Лили ясно понимала, почему Герта назвала её «девочкой». И почему её не провели ни брюки, ни тщательно выбранная рубашка, ни попытка держать себя уверенно. Дело было не в том, что Герта сочла её какой-то выскочкой, которой один раз удалось проявить свои таланты. Дело было в другом.       С талантом мистера Белби тягаться по определению было невозможно. Он разобрал её зелье за пятнадцать секунд. Просто посмотрев на него.       Все сомнения по поводу его персоны — и нелестные комментарии Герты в его адрес, и долги, и азартные игры, и эта полуразвалившаяся часовня — как ветром сдуло. Этот человек точно мог помочь Римусу. И другим оборотням тоже.       — Мисс Эванс? — Белби чуть наклонил голову, пытаясь поймать её взгляд.       Лили тряхнула головой, прогоняя оцепенение.       — Да, — сказала она. — Вы правы. Душегуб.       — Душегуб, — задумчиво повторил Белби, словно пробуя слово на вкус. — Как же это, однако… забавно.       — Ничего удивительного, — вставила Герта. Её голос был спокойным, даже ленивым, но Лили почувствовала в нём что-то тёмное. — Я так и знала, что однажды это гадкое растение всплывёт где-то ещё.       — Гадкое? — переспросила она, подняв голову наверх.       — Расскажи ей, — скомандовала Герта, дёрнув плечом так, что накидка чуть не упала вниз. — Может, вместе посмеётесь.       Белби отдал Лили пробирку — его пальцы на мгновение задержались на стекле, будто он не хотел расставаться с образцом, — и возразил:       — Я не уверен, что это уместно, Герта. Возможно, сейчас не самое подходящее время для…       — Рассказывай, — рявкнула та, и в её голосе вдруг прорезалась такая сталь, что Лили невольно выпрямилась. — Сейчас же. Или не ты хотел с ней сотрудничать? — последнее словно так и сочилось ядом.       — Да, разумеется, ты права, — быстро сдался Белби, вздохнув. — Мисс Эванс, раз вы пришли сюда и даже оказались готовы поделиться рецептом своего зелья – что, поверьте, не каждый зельевар готов добровольно сделать, – то с моей стороны будет крайне неуважительно оставить вас в неведении.       Он подвёл Лили к импровизированному столу и взял с него фотографию в серебряной рамке, примостившуюся между банок с ингредиентами. На ней была изображена, как предположила Лили, вся семья Белби.       Посреди богато обставленной гостиной на диване сидел взрослый мужчина в строгой мантии с воротником-стойкой и жестким волевым лицом. Слева от него сидела Герта в роскошном платье в пол, кружевном болеро и с веером в руке. Лили с трудом узнала её. Волосы уложены в сложную причёску, на лице — спокойная, даже надменная улыбка. Совсем не та взбешённая банши, которая полчаса назад чуть не вышвырнула Лили за дверь.       Сам мистер Белби в темном сюртуке стоял позади, заложив одну руку за спину и чуть застенчиво улыбаясь.       Справа от него возвышался над всеми пожилой, но невероятно атлетично сложенный мужчина. Широкие плечи, мощная шея, коротко стриженные седые волосы… Он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел в камеру с лёгкой насмешкой.       А на полу перед всеми старшими членами семьи сидел мальчик лет пяти. Короткие штанишки, белая рубашка, взъерошенные тёмные волосы. В руках он держал какую-то причудливую деревянную головоломку и сосредоточенно пытался её собрать, даже не глядя в объектив.       Выглядели они все как настоящая, дружная семья.       Но как тогда мистер Белби и его сестра оказались здесь?       — Это мой брат Донаван, — Белби указал на мальчика, печально улыбнувшись. — Сводный, разумеется, — быстро добавил он, бросив быстрый взгляд на Герту, которая одобрительно хмыкнула. — Дамблдор, наверное, упоминал, что его укусил оборотень.       — Да, — негромко ответила Лили, кивнув. — Мне очень жаль, что с ним это произошло. Это ведь была месть?       — Именно так, — голос Белби был полон давно въевшейся горечи. — Как я уже говорил ранее, в нашей семье все мужчины работают в Отделе Тайн. Или почти все. Около семи лет назад моему отцу понадобился для работы как раз этот самый душегуб. Но, как вы, наверное, знаете, растёт он только на севере Шотландии. И, поверьте, организация экспедиции в эти суровые земли была только частью проблемы…       Он сделал паузу, словно собираясь с мыслями.       — Почти все места, в которых он растёт, охраняют разные кланы оборотней. Они верят, что это растение связано с богиней из старых легенд, которой многие из них поклоняются. Никневин, кажется… К слову говоря, некоторые исследования доказывают, что она была никакой не богиней, а просто одарённой, но крайне опасной ведьмой, которая сбежала в Шотландию, чтобы избежать заключения. Но оборотни, разумеется, это отрицают…       Потеряв нить повествования, Белби ненадолго замолчал, не отрывая взгляда от фотографии, но всё же взял себя в руки, с глухим стуком отставив рамку в угол.       — Так о чём это я? Ах да, душегуб. Даже волшебникам, которые использовали его для создания лекарств, достать это растение было непросто. Приходилось торговаться, упрашивать, пытаться угодить оборотням. А что и говорить о Невыразимце? Оборотни всегда за милю чуяли работников Министерства, как ни маскируйся.       Белби вздохнул, щелкнув ногтем по рукоятке трости.       — В итоге переговоры провалились. Мой отец… — Он помолчал, подбирая слова. — Не слишком гибкий человек. У него есть свой свод принципов и правил, которые он никогда не нарушает. И требует того же от других. — В глазах Белби промелькнула нотка досады — сдержанная, но от этого ещё более острая. — Но душегуб он всё-таки достал. Однако не самым… мирным путём.       — И уже через месяц Донни укусили, — закончила за него Герта.       Белби поудобнее опёрся на трость и обвёл взглядом записи, расклеенные по стенам.       — После этого около пяти лет я путешествовал по Европе, Азии и Востоку. Пытался выяснить, можно ли его излечить. Но только убедился, что эта болезнь неизлечима. А потом…       — А потом я сказала тебе взять себя в руки и начать работать с тем, что есть, — перебила его Герта. В её голосе не было привычной жёсткости — только усталая, выжженная решимость. — Если оборотня нельзя излечить, это не значит, что ему нельзя помочь. Или ты забыл, ради кого мы всё это затеяли?       — Стоит признать, что в какой-то момент я и правда отчаялся, — усмехнулся Белби, бросив последний взгляд на фотографию, где мальчик так и не собрал головоломку. — Нужно было взять себя в руки и начать изучать ликантропию с другой стороны. С самой её сути. Мисс Эванс, как вы думаете, существует ли разница между оборотнем, который живёт в стае, и тем, кто пытается жить среди волшебников?       Лили задумалась. Вопрос застал её врасплох — она никогда не смотрела на проблему под таким углом.       — Те, кто живут в стае, лучше себя контролируют во время полнолуний? — предположила она. — Моего друга, которому я пытаюсь помочь, тоже укусили из мести. И раз тот оборотень выследил их семью и нашёл их дом… значит, он был более… разумным?       — Именно! — воскликнул Белби, хлопнув в ладоши. Трость чуть не упала на пол, но он быстро её поймал. — Браво, мисс Эванс, браво! А вы никогда не задумывались, почему так происходит?       Лили покачала головой.       — Всё дело в их чутье, — Белби указал пальцем себе на нос. Но, поймав её растерянный взгляд, мягко поправился: — Позвольте объяснить. Для оборотня чутьё – всё равно что магия для волшебника. Через него они воспринимают окружающий мир и других существ вокруг себя. Их эмоции, намерения, желания… Однако магия чутьё подавляет. И к моменту, когда больной ликантропией достигает зрелости, а это около двадцати лет, последствия такого вмешательства проявляются всё сильнее.       Так вот почему Римусу было так плохо…       — Боль в теле после полнолуния, провалы в памяти, отсутствие контроля… — начала перечислять Лили, скользя взглядом по страницам из книг, на которых были изображены оборотни в позе витрувианского человека.       — Да, всё верно, — довольно кивнул Белби. — Этому подвержены все оборотни, выбравшие жить среди волшебников.       — Вы хотите сказать, что у тех, кто живёт в стаях, нет этих симптомов?       — Скажу вам больше. Ни за день до, ни после полнолуния они не испытывают никакого дискомфорта. Разве что лёгкую головную боль. Но легко избавляются от неё, заваривая или жуя тот самый душегуб.       — Получается, ни один оборотень не может жить полноценной жизнью среди волшебников? — Лили нахмурилась, переваривая услышанное.       Она никогда не думала, что волшебники и оборотни несовместимы на таком глубоком уровне. Биологическом. Магическом. Почти физиологическом. Их и так презирали и боялись, заставляя жить в тени даже тех, кто не заслужил такого отношения.       И кто знает, может, их чутьё притуплялось в качестве защитной реакции ещё и из-за всех тех мрачных и негативных мыслей, что окружали одно слово — «оборотень».       — Если опираться на сухие факты – да, — ответил Белби, и в его голосе прозвучала горькая, давно выстраданная честность. — Но я уверен, что многие из них предпочитают жить с болью, чем вдали от цивилизованного общества. Всё-таки многие стаи живут либо в лесах, либо в развалинах старых домов.       Он указал тростью на полные флаконы в сундуке, и в его глазах зажегся почти мальчишеский азарт, отчего радужка стала яркой.       — Однако с Волчьим противоядием у них появится не только шанс переживать полнолуния без общего ухудшения физического состояния, но и полностью вернуть себе чутьё. А это, на мой взгляд, является ключом к решению всех проблем, — Белби с легкой улыбкой скользнул по Лили взглядом, снова оперевшись на трость. — Полагаю, ваше зелье имело похожий эффект?       — Вроде того, — стушевалась та, стараясь побороть желание уставиться на носы своих ботинок. — К человеку, для которого я его сварила, правда, вернулось чутьё. И он даже смог контролировать свою волчью форму. Однако наутро совсем ничего не помнил.       — Стыдно признаться, — вздохнул Белби, глядя на сундук с зельем, — но я столкнулся с той же проблемой. И пока я не найду, как её решить, противоядие трудно назвать готовым.       Но его нужно закончить поскорее…       — Я могу оставить вам свои записи, — без тени сомнений предложила Лили. — Там, конечно, много того, что вам и так уже известно, однако я делала расчёты и для других ядовитых растений с седативным эффектом. Может, что-то пригодится.       — Я буду вам безмерно благодарен, — просиял Белби. В его голосе прозвучала такая искренность, что Лили на мгновение стало неловко. — Возможно, мне даже удастся заглянуть в семейное хранилище… У меня есть подозрение, что отец оставил там несколько образцов душегуба.       Мужчина покосился наверх — туда, где на балке всё ещё сидела Герта.       — Герта, ты ведь сможешь туда сходить? — с мольбой спросил он.       — То есть ты предлагаешь мне украсть что-то оттуда? — переспросила та, изогнув бровь. — Как мило, Дамо. Год назад ты клялся мне, что скоро у нас будет нормальный дом. Лаборатория на двоих. Сотни клиентов, золото рекой. И ты больше не будешь заваливаться в постель, пропахнув сыростью, плесенью и горелой травой, не давая мне всю ночь спать бормотанием формул во сне.       Лили слегка смутилась.       Фраза о том, что брат с сестрой спят в одной постели, прозвучала… странно. Но она тут же напомнила себе: они живут в полуразрушенной часовне, вообще не пригодной для жизни. Скорее всего, там просто нет других кроватей. Или даже других комнат. Им и так явно было нелегко. Лили отогнала неуместные мысли прочь и постаралась сосредоточиться на сути разговора.       — Герта, ты ведь знаешь, что я не могу там появиться, — тяжко вздохнул Белби.       — О, и интересно же – почему? — её голос звенел, как натянутая струна. — Потому что нас из-за тебя из дома и выгнали?       — Ты могла остаться, — пробормотал Белби, оттянув воротник рубашки так, будто его бросило в жар.       — И дать тебе умереть с голоду?! — Герта подскочила на ноги, взмахнув подолом платья. — Или проиграть ещё и рецепт зелья, способного помочь моему брату?! А теперь ты просишь меня влезть в хранилище, прекрасно зная, что я не смогу тебе отказать?! Знаешь что, Дамо? Я… я…       Она задыхалась от гнева. Или от чего-то другого, о чем Лили не хотела даже думать. В часовне на мгновение повисла такая тишина, что она слышала собственное сердцебиение.       — Я пошла готовить нам ужин! — прогремела Герта, промчавшись над их головами. — А ты можешь и дальше строить из себя гения, на пару с этой школьницей! Раз мои идеи тебя никогда не устраивали!       Теперь все стало на свои места.       Вот почему Герта смотрела на неё с такой неприязнью. Вот почему её взгляд прожигал затылок. Вот почему каждая фраза, обращённая к брату, была пропитана горечью и ядом — особенно когда речь заходила о зельеварении. Герта не просто защищала Дамо от чужаков. Она защищала своё право быть той, с кем он обсуждает формулы, спорит об ингредиентах и кто помогает ему варить противоядие.       Герта, которая, возможно, годами вкладывала в это дело свои силы, свои идеи, свои бессонные ночи, вдруг оказалась на втором плане. Молчаливой свидетельницей чужого успеха. Это была ревность женщины, которую годами убеждали, что она единственная, кто понимает своего гения. А теперь появилась какая-то девчонка с блокнотом и светлыми глазами, и гений смотрит на неё так, будто видит впервые в жизни что-то новое.       При таком раскладе у Герты были все причины язвить и грубить Лили. Только назад было уже не повернуть.       Единственное, за что могла похвалить себя Лили, так это за то, что не нагрубила ей в ответ. Пусть спустя полчаса этих колких взглядов и саркастичных комментариев сдержаться было почти физически невозможно.       Проводив сестру взглядом, Белби медленно присел на подлокотник кресла. Его пальцы машинально пробежались по шву брючины, а потом нырнули в карман фартука. Достав оттуда узкую пробирку с каким-то зельем, он залпом осушил содержимое, даже не поморщившись, и спрятал её обратно в карман. Так же быстро, как достал.       — Вероятно, я слишком много раз сегодня просил у вас прощения, — в уголках его губ заиграла виноватая, чуть горькая улыбка. — Однако позвольте сделать это ещё раз. Во-первых, за больное колено. — Он повёл ногой из стороны в сторону, разминая сустав. — А во-вторых – за Герту. Ей вообще… редко нравятся другие люди. Почти никогда, если честно. Я совсем не хотел, чтобы вы стали свидетелем этих глупых ссор. И… — Белби запнулся, небрежно смахнув с плеча воображаемую пылинку, — уверяю вас, о моем маленьком карточном хобби и его влиянии на нас она преувеличивает.       Последняя фраза плохо сочеталась с обстановкой вокруг, но Лили решила промолчать. Белби тем временем взмахнул палочкой, и к нему подлетели какой-то лист и перо.       — Я составил наш с вами контракт, чтобы у вас не было никаких сомнений, — откашлявшись, сказал он. — Так как вы поделились со мной своими записями и, как я надеюсь, согласитесь разрешить мне отправлять вам раз в месяц новые вариации противоядия для вашего друга, чтобы иметь возможность документировать прогресс… В обмен на это я предлагаю указать ваше имя в качестве соавтора рецепта. Когда мы закончим нашу работу и составим полный трактат, его можно будет отправить в научные сообщества и в Визенгамот, чтобы претендовать на награду и получение лаборатории от Министерства. А также на пресс-конференциях и интервью мы можем…       — Мистер Белби, — осторожно перебила его Лили. — Простите, но мне… это всё не нужно. Я просто хотела сделать доброе дело. И всё.       Конечно, в самых смелых фантазиях — тех, что она позволяла себе только поздно ночью, когда в спальне Гриффиндора уже гасили свет, а в голову лезли всякие «а что, если», — Лили иногда задумывалась о том, что будет, если она создаст противоядие с нуля. Сама. Без чьей-либо помощи. Или что будет, если мистер Белби действительно предложит ей войти в историю как автору зелья, способного изменить жизни сотен, если не тысяч людей.       Но когда он начал перечислять — научные конференции, выступления, интервью, доклады, пресс-конференции, — внутри Лили что-то сжалось. Она никогда не любила быть в центре внимания. Даже на уроках, когда Слизнорт хвалил её зелье перед всем классом, она чувствовала себя неловко. А тут — целая толпа. Камеры. Вопросы, на которые нужно отвечать мгновенно. Люди, которые будут ждать от неё чуда каждый день…       И пусть мнение других людей стало значить для неё куда меньше за последние месяцы — с тех пор как она наконец перестала оглядываться на каждую сплетню и дала себе право просто жить, — Лили понимала: с такой славой она не справится. И с такой ответственностью — тоже.       На такую роль куда лучше подходил Джеймс. Для него пролететь над ревущей его имя толпой, не моргнув и глазом, было так же естественно, как дышать. Он был рождён для этого. Чтобы сиять. Чтобы быть в центре внимания. Чтобы о нём говорили и им восхищались.       Но Лили ничего из этого не хотела.       Она хотела только одного — помочь Римусу. Дать ему возможность жить нормальной жизнью, не страдая от болезни, которую он не выбирал.       Да и свое будущее Лили уже выбрала. Став целителем, она сможет помогать людям так, как будет удобнее ей. Тихо. Без фанфар. Просто делая свою работу. А что до Волчьего противоядия…       Ей будет достаточно просто знать, что она приложила руку к помощи стольким оборотням. А чьим именем будет подписан финальный рецепт, никакой роли здесь совсем не играло. Важен только результат.       — Доброе дело? — переспросил Белби. В его голосе смешались такая растерянность и недоверие, будто она только что сказала ему, что земля плоская.       — Да, — Лили протянула ему свои записи — блокнот в потёртой кожаной обложке и несколько свитков, исписанных её аккуратным, мелким почерком. — Тем более вы столько лет потратили на изучение ликантропии и волчьего чутья… Я думаю, так будет справедливо.       Белби, словно не до конца веря в происходящее, забрал у неё блокнот и несколько свитков, чуть их не уронив. Однако вовремя подхватив их и аккуратно отложив в сторону, он поднялся из кресла и встал напротив Лили.       — Что ж, к такому я правда не был готов… — Он помолчал, и в его глазах зажглось что-то похожее на уважение. — Похоже, вы действительно исключительный образец гриффиндорского благородства, мисс Эванс.       Лили почувствовала, как щёки начинают теплеть, и поспешила опустить взгляд.       — Я пока не могу предложить вам полноценное противоядие, — продолжил Белби. — Однако настаиваю, чтобы вы забрали уже готовый вариант. Всех проблем он не решит, но полностью вернёт вашему другу чутьё. Инструкцию я оставлю, разумеется, самую подробную. И… — Он запнулся на секунду, будто следующее слово застряло в горле, зацепившись за гордость. — Спасибо вам.       — Вам спасибо, мистер Белби, — мягко улыбнулась Лили, протянув ему руку.       Пожав её, Белби вдруг хлопнул в ладоши и радостно воскликнул:       — Нам определённо стоит отпраздновать такой знаменательный момент! Как вы считаете?       Лили не успела ответить — Белби уже взмахнул палочкой. Короткое, изящное движение — и прямо перед ними появились два хрустальных бокала и бутылка шампанского, совершенно не вписывающиеся в окружающую обстановку.       Белби галантно подал Лили руку, усадил её в кресло с бархатной обивкой и открыл шампанское. Бутылка, подчиняясь его жесту, сама начала разливать золотистый напиток по бокалам, наполняя их ровно до половины.       Пока шампанское пенилось, Белби задумчиво потер подбородок и спросил:       — Скажите, мисс Эванс, а вы откажетесь и от процента с продажи противоядия?       Стоп. Продажи?       — Но разве оно не должно быть доступно каждому оборотню? — брови Лили сошлись на переносице. — То есть бесплатным?       Белби на секунду опешил. Он даже моргнул пару раз, словно проверяя, правильно ли расслышал. А потом снисходительно рассмеялся, как взрослый, которому ребёнок задал наивный, но очаровательный вопрос.       — Мисс Эванс, — сказал он, качая головой, — уверяю вас, мой брат и ваш друг, а также другие близкие им оборотни, если такие найдутся, никогда не будут нуждаться в противоядии. Я лично прослежу за этим, даю слово. Но раздавать его остальным… бесплатно?       Он поднял бровь, и в этом жесте впервые за весь вечер Лили почувствовала ту самую аристократическую холодность, которой так боялась. Не надменность, нет. Скорее прагматизм, граничащий с цинизмом.       — Я даже в самых смелых своих мечтах о таком не думал, — продолжил он. — Ингредиенты, знаете ли, стоят денег. А учитывая, как всё дорожает… Я думаю, цена должна быть около пяти галлеонов за порцию… Хотя, может, семь? Или даже десять, если брать в расчет ещё и оборудование.       Десять галлеонов…       Белби покачал головой, словно споря сам с собой, и протянул оторопевшей Лили бокал.       — Но мы подумаем об этом позже, — сказал он, и его голос снова стал мягким, почти ласковым. — А пока – выпьем же за начало такого плодотворного сотрудничества, мисс Эванс!