Light my fire

      Если бы Римус сказал, что перед визитом на ферму Марчей он хорошо выспался, то нагло соврал бы.       Бабси, уходя вечером и глядя на его безумно счастливое, но при этом ужасно перепуганное лицо, наверное, несколько сотен раз повторила, что встреча с её тётушками и братом пройдёт если не хорошо, то точно мирно.       Римус кивал, улыбался, сжимал её пальцы в своих и совершенно не верил ни единому её слову. Поэтому уснуть он смог только под утро.       В голове крутились одни и те же мрачные сценарии: вот он заходит в дом, а брат Бабси встречает его с палочкой наготове. Вот он пытается объяснить, кто он есть на самом деле, а слова застревают в горле, потому что никакие аргументы не могут перевесить того факта, что каждое полнолуние он превращается в монстра.       Рациональная часть сознания подсказывала Римусу, что если бы семья была настроена враждебно, они бы не стали приглашать его к себе. Но рациональная часть давно проиграла битву с той, что шептала: «Ты опасен, ты не заслуживаешь счастья, они просто хотят посмотреть на тебя и убедиться, какой ты жалкий». Как бы это ни было по-инфантильному драматично.       Однако за завтраком, во время которого Римуса несколько раз чуть не пролил на себя горячий кофе и дважды пересолил яичницу, не замечая, что делает, всё же произошло кое-что, что смогло его приободрить.       Сова Лили постучалась в их кухонное окно, когда Лайл как раз наливал себе вторую чашку кофе. Отец впустил птицу, та с достоинством опустилась на спинку стула и протянула лапу, к которой была привязана увесистая посылка и плотный конверт.       Римус развязал бечевку на коробке и открыл её первой. Внутри оказалось несколько стеклянных флаконов с малиновой жидкостью, которая, стоило признаться, выглядела даже аппетитно. Убрав зелье обратно, он с замиранием сердца развернул письмо, написанное круглым, чуть торопливым почерком Лили.              «Римус, привет! Посылаю тебе первую партию зелья от мистера Белби. Он просил передать, что это — пробный вариант, но он уже должен полностью вернуть тебе чутьё. Принимать нужно по две столовые ложки каждое утро за завтраком, не пропуская ни дня, и уже через неделю оно станет полноценно работать.       Только вот само противоядие пока не готово — мистер Белби тоже работает над проблемой с памятью, но прогресс есть, и он говорит, что это только вопрос времени.       Знаю, ты надеялся на большее. Я тоже. Но это уже что-то, правда? Мистер Белби считает, что вся проблема оборотней в том, что магия подавляет их чутье, не давая возможности жить рядом с волшебниками. А значит, полпути уже пройдено, и мы обязательно добьемся большего.       Не волнуйся сильно перед встречей с Марчами, ты им обязательно понравишься. Тем более когда у тебя теперь есть зелье.       Скажу по секрету, что Джеймс переживает больше, чем ты. Юфимия даже с утра грозилась отправить его в Мунго в палату для особо буйных пациентов на денек. Кстати, родители у него просто замечательные.       Целую, Лили.       P.S. Зелье горькое. Мистер Белби советует запивать его тыквенным соком или заедать мёдом. Я бы добавила туда мяты, но он сказал, что это нарушит формулу, так что придётся терпеть».       Римус перечитал письмо дважды. Потом — третий раз, уже медленнее, вчитываясь в каждую строчку.       Полноценного противоядия не было.       Лёгкое разочарование кольнуло где-то под рёбрами. Римус очень надеялся получить готовое лекарство, чтобы в самый решающий момент, когда он будет стоять перед семьёй Бабси, сказать им, что он не так опасен для неё, как мог бы быть.       Однако даже то, что у него было, оставалось прогрессом. И прогресс этот был значительным. Римус прекрасно понимал: таланта получать всё и сразу у него никогда не водилось. Его жизнь всегда состояла из маленьких шагов, уступок, компромиссов с судьбой, которая не слишком жаловала его подарками.       Поэтому Римус, не раздумывая, открыл крышку флакона и выполнил все предписания. А заодно наконец рассказал и обо всем Лайлу.       Изначально Римус хотел дождаться полноценного противоядия, чтобы не давать отцу ложных надежд. Но прогресс, которого добились Лили и мистер Белби, был слишком важен, чтобы держать его в секрете. Лайл заслуживал знать, что дело сдвинулось с мёртвой точки.       Однако Римус решил благоразумно умолчать о том, что магия подавляет волчье чутье на физическом уровне, делая почти невозможной жизнь оборотней среди волшебников. Не стал объяснять, что всё это время Лайл, сам того не желая, мог вредить сыну просто тем, что был рядом, — своей магией, своим присутствием, своей любовью, которая, как выяснилось, имела и обратную сторону.       Меньше всего Римус хотел, чтобы отец начал переживать о том, что сам того не желая, мог навредить сыну просто тем, что был рядом. Лайл и так винил себя в том, что не смог защитить его той роковой ночью, что не нашёл способа его вылечить и что его работа привела в их дом монстра. Римус не собирался добавлять к этому списку ещё один пункт.       Когда рассказ был закончен, уже настала очередь Лайла проливать кофе.       Римус уже давно не видел его таким воодушевленным и помолодевшим. В глазах Лайла зажглись какие-то новые, давно забытые огоньки. А когда Римус замолчал, отец вдруг широко, по-мальчишески улыбнулся. И выглядел при этом лет на двадцать моложе.       Но чтобы не дать себе расчувствоваться ещё сильнее — а заодно и не смущать Римуса, который не знал, куда себя деть, когда на него смотрели с такой открытой, почти болезненной гордостью, — Лайл быстро подхватил сына под локоть и потащил наверх, в свою спальню, подбирать костюм на встречу с Марчами.       Или хотя бы часть костюма, потому что, как выяснилось в процессе примерки, все отцовские вещи были Римусу уже откровенно коротки. В плечах — узковаты, в рукавах — не хватало пары дюймов, в талии — болтались, как на вешалке. Лайл сокрушённо вздыхал, перебирая пиджаки и брюки, но в итоге вынужден был признать поражение.       Впрочем, кое-что всё же пригодилось.       Через полчаса беспорядочных сборов, споров и беготни между спальней и прихожей, Римус стоял на пороге своего дома, вдыхая соленый морской воздух и отсчитывая секунды до момента, когда ему будет пора трансгрессировать.       Но всё же, стоило признать: выбранный наряд придал ему хоть толику столь необходимой сейчас уверенности.       На нём были вельветовые штаны и кремовая рубашка, в которых он был на рождественском балу. Поверх рубашки — красивая шерстяная пыльно-коричневая отцовская жилетка с мелкими пуговицами из тёмного дерева. Сверху — его собственное, слегка потёртое на локтях пальто, верно служившее ему не один год.       А в руках Римус держал огромный букет полевых цветов, который он сотворил сам, без чьей-либо помощи. Ромашки, тонкие колоски пшеницы, лютики, клевер, колокольчики… И, разумеется, васильки, так похожие на глаза Бабси.       Пора было отправляться.

***

      Трансгрессировав на развилку двух просёлочных дорог, как они и договаривались с Бабси, Римус машинально поёжился и почти сразу пожалел, что не надел шапку: ветер, свободно гулявший по бесконечным полям и холмам, быстро добрался до ушей, заставляя их неприятно покалывать.       Однако ему и его ушам ждать пришлось недолго. Из-за поворота к нему бежало ярко-красное клетчатое пятно.       Огромная куртка Бабси взметнулась на бегу, открывая фиолетовый комбинезон и резиновые сапоги, явно не новые и явно не по размеру. Она бежала так быстро, что снег разлетался под ней во все стороны, оставляя за ней хаотичный след из вырванных комьев.       — Ты приехал! — крикнула Бабси, подлетев к нему и крепко сжав в объятиях. — Я уже думала, ты передумаешь.       — Думал, — честно признался Римус, обнимая её свободной рукой. — Но решил, что трусить уже надоело.       Бабси запрокинула голову, чтобы заглянуть ему в глаза, и широко улыбнулась — так, что на щеках появились ямочки, а нос, раскрасневшийся от мороза и быстрого бега, смешно сморщился.       — Правильно решил! Табита напекла столько шоколадных десертов, что отказаться было бы преступлением! — её брови сошлись домиком. — А ещё она не разрешила мне ничего съесть до твоего прихода, представляешь? У меня слюнки текли всё утро!       Римус не успел ни как следует смутиться, ни поблагодарить за тёплый приём, потому что взгляд Бабси упал на букет в его руке. Она замерла на мгновение, а потом её лицо осветилось таким неподдельным, почти детским восторгом, что Римус почувствовал, как внутри у него всё переворачивается.       — Римус, какая красота! — воскликнула Бабси, подпрыгнув на месте. — Ой, тут и васильки, и ромашки, и колоски есть… Ты сам его сделал? Как будто лето наступило.       — Да, — слегка порозовел он. — В маггловских магазинах сейчас таких цветов не найти. И я подумал, что раз вы живёте на ферме, вам должно понравиться. Точнее, я очень на это надеюсь.       — Главное, что мне нравится! — Бабси привстала на цыпочки, хватаясь за его плечо, потому что резиновые сапоги скользили по снегу, и с жаром поцеловала его прямо в губы.       Римус не смог сдержать улыбку. Во рту остался легкий сладкий привкус. Видимо что-то шоколадное она всё-таки умыкнула из-под носа у тётушек.       Но пока он раздумывал, стоит ли поцеловать её ещё раз, Бабси уже отстранилась и перевесила вперёд сумку, которую Римус до этого не заметил.       Она вытащила из неё пару разноцветных резиновых сапог и протянула их ему.       — Сейчас, конечно, всё замёрзло и в снегу, но у фермы всё равно грязно, — Бабси ткнула пальцем в свои сапоги, перепачканные землёй, — на резине засохли целые пласты грязи, и Римус заподозрил, что их не чистили как минимум с осени. — Вчера Лола – это наша овца – сбежала из загона, и пока мы её ловили, весь снег перетоптали. Слышал бы ты, как она визжала! Бедная старая дурочка…       Римус, который совершенно ничего не знал об особенностях жизни на ферме, а тем более об уходе за животными, принимая у неё сапоги, осторожно спросил:       — А почему она сбежала?       — Да кто ж её знает, — Бабси, забрав у него букет и обняв его двумя руками, задумчиво посмотрела на низкие облака, плывущие над ними. — Но я считаю это потому, что у овец в стойле завёлся упырь. Мы даже можем попробовать его сегодня поймать!       Взгляд Бабси скользнул по его наряду, который Римус так старательно выбирал, и она покачала головой.       — Только сначала выдадим тебе другую одежду. И тебе на самом деле не стоило так стараться. Это же просто знакомство с частью моего семейства!       — И я хочу произвести на них хорошее впечатление, — мягко возразил Римус, чувствуя, как щёки снова начинают теплеть. — Что-то же должно компенсировать то, что я… ну, мою болезнь.       Бабси так выразительно цокнула языком и вздохнула, что это очень напомнило Римусу Сириуса в те моменты, когда он заводил разговор о том, почему не может ходить на свидания или строить отношения. Хотя учитывая, сколько проблем он ей доставил…       — Бабси, — кашлянув, осторожно спросил Римус, пока она не надумала снова дать ему легкий подзатыльник за такие невеселые мысли, — а насколько большая часть твоей семьи захотела со мной познакомиться?       — Не переживай, будет только Табита, Роуз и Феликс, — махнула рукой Бабси, чуть не выронив букет. Она перехватила его поудобнее, прижав локтем к боку, и продолжила, жестикулируя свободной рукой: — Остальным тётушкам тоже было жутко интересно, но они не смогли приехать. Так что всё будет в порядке. Феликс вообще всё утро только о тебе и говорит! Он очень ждёт вашей встречи!       О боги…       Римус почувствовал, как кровь отливает от лица. Аврор. Охотник на оборотней. Который ждёт встречи с ним. Всё утро. И говорит только о нём. Что именно он говорит — Римус предпочёл не додумывать, потому что воображение рисовало картины одна страшнее другой.       Бабси, заметив, как он побледнел, ласково провела рукой по его плечу.       — Он тоже любит книги и васильки, так что вы обязательно подружитесь! — уверенно закивала она, отчего короткие пшеничные волосы на её макушке встали дыбом. — Так что переобувайся и пойдём. — Пока Римус наклонялся, заправляя брюки в резиновые сапоги, Бабси подбоченилась и радостно добавила: — Кстати, ты остаёшься у нас на ночь!       — На ночь? Но мы ведь вроде договаривались только на чаепитие… — Римус поднял на неё удивленный взгляд, застыв с одной штаниной, наполовину заправленной в сапог. — И я не уверен, что…       — Ну вот и решили! — довольно подытожила Бабси, вцепившись в его предплечье и потянув вперед. — Обещаю, семейство Марчей тебя не разочарует!       Путь до фермы занял около десяти минут, и каждую секунду этого недолгого путешествия Римус чувствовал, как напряжение в его плечах то отпускает, то схватывается с новой силой.       Бабси шагала рядом, то и дело подпрыгивая, чтобы стряхнуть снег с сапог, и что-то радостно щебетала про вчерашнее происшествие с овцой, про то, как тётушка Роуз чуть не упала в колодец, пытаясь поймать сбежавшего петуха, и про то, что в этом году зима выдалась особенно снежной — даже для этих мест.       Римус слушал вполуха, кивал в нужных местах и пытался унять дрожь в пальцах, которая не имела никакого отношения к холоду.       Первым, что показалось из-за поворота, был невысокий деревянный знак, торчащий из сугроба под странным углом — будто его кто-то нарочно наклонил, чтобы он лучше был виден издалека.       На табличке, прибитой к столбу грубыми коваными гвоздями, значилось: «Земля семьи Марч с XV века. Посторонним вход воспрещен». Буквы были выведены строгим рубленым шрифтом, но всё свободное пространство вокруг них оказалось украшено явно нарисованными Бабси цветами и бабочками.       За знаком показался выкрашенный в красный небольшой деревянный амбар из-за которого доносилось громкое кудахтанье — по двору, судя по звукам, разгуливал целый выводок кур, недовольных чем-то с самого утра.       К кудахтанью примешивалось блеяние, более низкое и требовательное, и Римус вдруг остро осознал, что никогда в жизни не был так близко к стольким домашним животным одновременно. Особенно к тем, кто может пнуть тебя копытом или заклевать до смерти, в отличие от безобидных кошек и жаб, что студенты привозили в Хогвартс.       Дорога стала сужаться, превращаясь из широкой просёлочной колеи в узкую тропинку, обсаженную с обеих сторон засохшими стеблями — видимо, летом здесь росли высокие цветы или кустарник.       Под ногами хрустел снег, перемешанный с мелкой ледяной крошкой, и Римус то и дело скользил, не привыкший ходить в резиновых сапогах на несколько размеров больше.       А потом, за чередой длинных, укрытых толстым слоем снега грядок и большим колодцем, вырос сам дом.       Римус замер на месте, забыв на мгновение обо всех своих страхах. Такой причудливой планировки он ещё никогда не видел.       От старинного каменного коттеджа из тёплого медово-жёлтого камня во все стороны расходились деревянные и кирпичные пристройки.       Одни были ещё более древними, сложенными из грубого необработанного камня, поросшего мхом, другие же выглядели относительно новыми. Стены дома были увиты плющом, и складывалось впечатление, что это растение — единственное, что удерживает всю эту невероятную конструкцию вместе, не давая ей развалиться под собственной тяжестью.       С одной стороны дома тянулась длинная веранда с пагодной китайской крышей и полом, выложенным разноцветной плиткой. На крыше был сооружён стеклянный купол, в котором находилась домашняя обсерватория, судя по старому телескопу, угадывавшемуся за мутными от мороза стёклами.       Сбоку примостилось нечто похожее на восточный шатёр или цыганскую кибитку, а от одной из стен отходила деревянная башня с узкими стрельчатыми окнами и ставнями, на которых были вырезаны какие-то замысловатые узоры.       Было похоже, что каждая из семи тётушек Бабси — а может, и предыдущие поколения, жившие здесь до них, — оставила после себя небольшую пристройку, вложив в неё какую-то часть себя.       А над входной деревянной дверью, выкрашенной в тёмно-синий цвет было выведено белой краской: Per astra ducimur.       Бабси, заметив в глазах Римуса немой вопрос, пояснила, чуть потянув его за рукав, чтобы он не стоял столбом посреди двора:       — Раньше почти все члены семьи, начиная аж с первого колена, занимались астрологией. Но пару столетий назад традиция прервалась, — она лукаво ему подмигнула. — И, возможно, это и хорошо. Потому что с моим «Троллем» по Астрономии ничего хорошего бы из этого не вышло. Я бы наверняка всем навысчитывала скорую и глупую смерть.       А моя смерть, вероятно, ждёт меня прямо за этой дверью…       Римус, оглядываясь по сторонам, чтобы хоть как-то отвлечься от стука собственного сердца, который, казалось, был слышен на всю округу, предложил:       — Я могу ещё раз объяснить тебе звёздные карты. Или как правильно настраивать телескоп…       Отчасти он готов пуститься в длинную лекцию о координатах звёзд, фазах Луны и движении планет прямо сейчас, только бы Бабси подольше не открывала дверь. Но та только выразительно изогнула бровь, легко прочитав все его мысли.       В её глазах мелькнуло что-то одновременно насмешливое и нежное, и она, не дав ему и секунды на подготовку, громко крикнула, обернувшись к двери:       — А вот и мы!       И толкнула дверь.              — Так вы, Римус, говорите, что занимаете пост старосты? — спросила Табита, одной рукой раскатывая тесто, второй добавляя в огромную миску какао и муку, а ногой отодвигая в сторону цыплят, которые бегали по всей кухне, пища и сталкиваясь друг с другом. — Представляю, сколько неприятностей вам доставила Бабетта! Роуз, ты со мной согласна?       Она повернулась к худой волшебнице, сидевшей за маленьким столиком в углу, заваленном картами, косточками и какими-то странными амулетами.       На ней были огромные мешковатые штаны из плотной хлопчатобумажной ткани, крашенной в глубокий синий цвет, с вышитыми по краю узорами. А её тонкие запястья и длинные пальцы были увешаны множеством индийских браслетов и колец, которые при каждом движении издавали тихий, переливчатый звон.       — Роуз, ты слышишь? — Табита повысила голос, хотя до той было не больше трёх шагов. — Римус, оказывается, староста! Не то что некоторые, кто в школе только тем и занимался, что квиддичные кубки таскал да отработки на будущие десять лет вперёд зарабатывал!       Роуз в ответ только что-то негромко промычала — не то утвердительно, не то вопросительно, не то просто чтобы показать, что она вообще в курсе происходящего. Но шанса услышать, что именно она хотела сказать, Римусу не оставила Бабси, которая со стуком поставила чашку горячего шоколада на стол и обиженно скрестила руки на груди.       — Я же просила меня так не называть! — возмутилась она, бросив быстрый взгляд на Римуса. — И ты пообещала! Феликс, ну скажи ей!       Молодой мужчина, сидевший напротив неё с целой тарелкой нетронутых шоколадных сладостей, не обращая внимания на Бабси, только подозрительно сощурился, продолжая сверлить Римуса взглядом:       — Так значит, в Хогвартс тебя взял Дамблдор? И где он прятал оборотня столько лет?       — Феликс! — хором воскликнули Бабси и Табита.       — Да что?! — возмутился тот, разведя руками. — Вы отобрали у меня служебную мантию, значок аврора и палочку, мне что теперь, сидеть и молчать? Я просто называю вещи своими именами! Если Дамблдор за спиной у Министерства поощряет тайное обучение оборотней в школе, не думая о возможных последствиях контакта учеников с монстрами…       Бум.       Табита, зло фыркнув, с размаху треснула Феликса скалкой прямо по затылку.       — Ай! — взвыл тот, хватаясь за голову. — Какого черта?! Меня что, убьет не темный маг, а собственная тетка?! Да меня на работе засмеют!       — Если не перестанешь нести чушь, обязательно убьёт! — Табита вновь угрожающе ткнула в него скалкой, и на её лице было написано такое неподдельное возмущение, что Римус на мгновение испугался, как бы она не пустила орудие кулинарного производства в ход повторно. — А ещё лучше отнесу все твои квиддичные плакаты и метлы в свинарник! Будешь знать, как при госте языком молоть!       — Ладно, сдаюсь, — быстро отступил Феликс, на всякий случай отодвинувшись от неё вместе со стулом, но не переставая сверлить Римуса гневным взглядом. — Только метлы не трогай.       Такому странному перекрестному допросу Римус подвергался уже целый час, сидя на кухне Марчей, которая оказалась еще более причудливой, чем дом снаружи, но, конечно, менее причудливой, чем её обитатели.       В центре кухни стоял длинный средневековый стол, накрытый скатертью в мелкий розовый цветочек, посредине которого в миниатюрном молочном бидоне — вазу Бабси так и не нашла — красовался его букет.       А вокруг стола громоздилось не меньше десятка совершенно разных стульев.       Римус насчитал и резной трон с полудрагоценными камнями, инкрустированными в высокую спинку, и старое кресло-качалку с поцарапанными подлокотниками, и жутковатый железный стул, напоминающий орудие пытки из средневекового замка, и стул, выкрашенный в ярко-розовый цвет и обвитый цветными лентами, на котором восседала Бабси, болтая ногами, которые не доставали до пола.       Над их головами висела люстра, сделанная из старого колеса от телеги, однако она крепилась не к потолку, а к двум длинным веревкам, переброшенным через толстую балку, потому что сам потолок уходил ввысь на высоту третьего этажа.       Винтовая лестница, тоже будто собранная из разных частей — одни ступени были каменными, другие деревянными, третьи и вовсе металлическими, с ажурной решеткой, — вилась вдоль стены и терялась где-то в полумраке наверху.       На самих ступенях расположились кошки — рыжие, черные, пестрые, все разных размеров и возрастов. Они грелись в тепле, поднимавшемся от огромной печи, и смотрели на происходящее внизу с высоты, то и дело зевая и показывая розовые пасти и острые клыки.       Каменные стены изнутри были облицованы белой штукатуркой, но их почти не было видно из-за всего того, что на них висело. Фотографии — десятки, если не сотни, — покрывали каждый свободный дюйм.       Между фотографиями висели полки с банками — в одних что-то мариновалось, в других хранились травы, в третьих и вовсе плавали какие-то странные субстанции, которые Римус предпочёл не рассматривать.       Повсюду были развешаны макраме, сплетённые из грубых верёвок кашпо для цветов, панно с замысловатыми узорами, пожелтевшие от времени карты звёздного неба с рукописными пометками на полях и рисунки, начиная от детских каракулей, изображавших, судя по всему, семью Марчей в полном составе, до вполне профессиональных пейзажей маслом, подписанных неразборчивой вязью.       Такое количество бумаги на стенах Римуса поначалу испугало — из огромной печи, в которой стоял котёл, и с плиты по соседству то и дело вылетали искры, рискуя поджечь весь коттедж. Однако его обитатели не обращали на это никакого внимания.       Всё их внимание — кроме, как показалось Римусу, Роуз, было приковано к нему.       Табита оказалась дородной, живой волшебницей с волосами ещё короче, чем у Бабси — только на макушке оставался смешной вихор, который топорщился в разные стороны. Ростом она была тоже ниже племянницы, хотя Бабси и так едва доставала макушкой до плеча Римуса.       Несмотря на это, в Табите чувствовалась такая сила и энергия, что Римус невольно выпрямился, когда она оказалась рядом.       Стоило ему переступить порог, как она стащила с него пальто, усадила на стул и сразу поставила перед ним тарелку с шоколадными десертами.       Роуз же, которую Римус даже сразу не заметил, напротив, лишь коротко кивнула ему, когда Бабси представила их, и тут же уткнулась обратно в разложенные перед ней карты Таро и какие-то косточки, которые, судя по всему, использовала для гаданий.       Как шепнула ему Бабси, та больше доверяла своим предсказаниям, чем разговорам с живыми людьми. В Роуз было что-то, отчего Римусу становилось не по себе, но он старался не игнорировать её, оставаясь таким же вежливым, как и всегда.       А вот Феликс…       Римусу не нужно было никакое чутьё, чтобы ощутить, какое кипящее раздражение и недоверие он вызывает в нём одним своим присутствием.       Римус никогда ещё не чувствовал, что его кто-то так ненавидит. Конечно, он знал, что в школе некоторые слизеринцы потешались над ним за его потрёпанную одежду, называли оборванцем или просто недолюбливали за дружбу с Сириусом и Джеймсом. Но на это он уже давно перестал обращать внимание. Те колкости были мелкими, детскими и не имели настоящей силы, потому что исходили от людей, которые ничего о нём не знали.       Но неприязнь Феликса была другой. Взрослой. Опасной. Он смотрел на Римуса не как на школьника, который носит не ту одежду или дружит не с теми людьми. А как на угрозу. Как на существо, которое способно уничтожить всё, что ему дорого.       Римус не мог его за это винить. В конце концов, Феликс всего лишь называл вещи своими именами. И Римус даже испытывал к Марчу странное, почти болезненное уважение за эту прямоту. Однако легче ему не становилось.       Хватало того, что Феликс телосложением напоминал гору, уменьшенную до размеров человека. Он сидел на железном стуле, напряжённый, как струна, и даже не прикасался к шоколадным сладостям, которые Табита поставила перед ним.       Каждая секунда этой встречи, судя по выражению его лица, приносила ему невероятные страдания. Он то сжимал челюсти, то разжимал, то скрещивал руки на груди, то прятал их под стол, где, как подозревал Римус, сжимал кулаки так, что костяшки белели.       Римус был очень рад, что палочки у Феликса при себе не было, хотя он был уверен, что Феликс мог поднять его одним пальцем, как пушинку, и выкинуть вон, даже без магии.       Но Бабси с таким энтузиазмом рассказывала тетушкам и брату о том, как они познакомились, как всю осень сидели вместе под деревом у Черного озера и как Римусу нравятся её иллюстрации для «Придиры», что Феликс, глядя на неё, в какой-то момент уже не смог сдержать улыбки. Темное облако вокруг него рассеивалось, оставляя только брата, который до безумия любит свою младшую сестру со всеми её странностями.       Правда, его лицо вновь перекашивалось так, будто его сейчас вывернет наизнанку, стоило ему опять взглянуть на Римуса.       Ну, по крайней мере, он меня ещё не арестовал.       Табита тем временем, не обращая внимания на то, что её племянник продолжает морщиться и потирать затылок, взмахнула палочкой. Из ящика вылетели формы для коржей и сами принялись вырезать из раскатанного теста ровные круги, которые потом складывались в аккуратные стопки на противне.       — Римус, Бабси говорила, ваш отец работает в Министерстве? — спросила она, проведя тыльной стороной ладони по лбу и оставив на нем след от муки. — Роуз, помнишь?       Та не ответила — только кивнула, даже не поднимая головы, и продолжила перекладывать косточки с места на место, что-то бормоча себе под нос.       — Да, — как можно бодрее отозвался Римус, стараясь игнорировать то, что взгляд Феликса прожигал в его виске дыру. — Он специалист по Явлениям Нечеловеческих Духов.       — Значит, Лайл Люпин за семнадцать лет так и не зарегистрировал нигде, что его сын – оборотень, — протянул Феликс, скрестив руки на груди, отчего его мощные предплечья напряглись, обтягивая рукава свитера, и откинулся на спинку стула. — Интересно. И как же ты стал… — он запнулся, и Римус увидел, как его взгляд метнулся к скалке, которую Табита всё ещё держала в руке. — …заболел?       — В детстве меня укусил оборотень по имени Сивый, — ответил Римус. — Мой отец случайно оскорбил его, и тот так ему отомстил.       Бабси, сидевшая рядом, заметно помрачнела. Её обычная весёлая, почти неуёмная энергия куда-то ушла, сменившись тихой, сосредоточенной серьёзностью. Она не сказала ни слова, только незаметно накрыла его колено своей тёплой ладошкой и мягко погладила, не требуя ничего взамен.       — Сивый? — переспросил Феликс, и в голосе его вдруг впервые прорезалось искренне любопытство. — Странно, что он оставил тебя жить с отцом после того полнолуния… Не похоже на него.       — Не похоже? — между бровей Римуса залегла озадаченная морщинка. — Почему?       Феликс на секунду поджал губы — то ли от того, что Римус решился сам его о чём-то спросить, то ли от того, что проболтался о деталях своей работы, которые не следовало выносить за пределы Аврората.       — Чёрт, — проворчал он, поняв, что пауза затянулась. — Меня Грюм на части порвёт, если я буду языком трепать где ни попадя.       — Мне тоже интересно послушать! — оживилась Бабси, подавшись вперёд и оперевшись локтями на стол. — Ты мне своем ничегошеньки не рассказываешь! Только «Бабси, не лезь», «Бабси, это опасно», «Бабси, ты ещё маленькая». Я требую ответов!       — Ещё чего, — снисходительно хмыкнул Феликс. — Закрой уши и сиди так, пока не скомандую убрать руки.       — Феликс, мне уже не пять лет! — Отломив кусочек кекса, Бабси запустила его брату прямо в лоб, но тот легко перехватил его в воздухе и отправил в рот, поморщившись, как человек, который на дух не переносит шоколад.       — Ничего не знаю, Бабеттушка, — фыркнул Феликс с набитым ртом, и его голос звучал на удивление беззаботно для человека, который ещё минуту назад сверлил гостя взглядом, полным ненависти. — Эта информация не для твоего любопытного носа.       — Ты задница, Феликс! — выпалила Бабси, покраснев.       — От задницы слышу, — показал ей язык тот.       — Феликс, я бы на твоем месте в этом месяце не использовала слова на букву «з», — раздался из угла тягучий, немного сонный голос Роуз, отчего Римус вздрогнул, уже про неё забыв. — Иначе ты можешь сломать себе ключицу или заболеть драконьей оспой.       — Слышал, Феликс? — Бабси изогнула бровь и победно улыбнулась. — Как тебе такое?       — Что? — протянул тот, приложив руку к уху. — От такой мелюзги ничего не слышно.       — Римус, а вам лучше не носить ярко-малиновое, иначе вы рискуете лишиться правой брови, — голос Роуз снова отвлек Римуса от Бабси и Феликса, которые принялись корчить друг другу рожи и пинать друг друга под столом.       — Благодарю за предупреждение, мисс Роуз, — вежливо ответил он, совершенно не зная, что отвечать на такое предсказание. — Я буду иметь это в виду.       И это, кажется, окончательно добило Феликса, который закатил глаза и застонал, закрыв лицо ладонями.       — Мерлин, он ещё и «мисс Роуз» говорит, — пробормотал он сквозь пальцы. — Кто так вообще разговаривает? Тётя, ну посмотри на него! Я не верю, что он не притворяется! Это все какой-то бред.       — Просто Римус воспитанный молодой человек, — парировала Табита, не оборачиваясь. — В отличие от некоторых, кто забывает здороваться, когда входит в дом.       Феликс открыл рот, чтобы что-то возразить, но в этот момент котёл, стоявший за спиной Табиты на огромной плите, забурлил с новой силой и выплеснул вверх столп густого пара.       Белое облако взметнулось под самый потолок, и кошки, дремавшие на винтовой лестнице, испуганно зашипели, вздыбив шерсть. Одна из них спрыгнула вниз и с громким мяуканьем заметалась по кухне, сшибая всё на своём пути.       Табита, чертыхаясь, кинулась усмирять взбунтовавшийся суп, то и дело наступая на пищащих цыплят, которые сновали под ногами и путались в подоле её фартука.       Плита шипела, котёл булькал, кошки орали, цыплята пищали, а где-то на заднем плане Роуз продолжала бормотать что-то про звёзды и судьбу.       У Римуса от этой какофонии звуков начало закладывать уши. Голова шла кругом, и он вдруг поймал себя на мысли, что теперь обстановка выглядела именно так, как он себе и представлял семью Бабси. До этого всё было слишком чинно, слишком напряжённо, слишком… по-взрослому. А теперь происходящее было ровно под стать её шабутной, яркой натуре. Шумно, хаотично, непредсказуемо — и при этом по-своему уютно.       Однако одно дело — просто Бабси, а совсем другое — целое семейство Марчей, которое только входило в кураж.       — Феликс, если ты продолжишь задирать сестру, то сегодня вечером лишишься части своего кошелька, — пробормотала Роуз, не поднимая головы от карт. — И не говори потом, что я не предупреждала.       — Тогда Бабеттушка пусть перестанет пинаться под столом! — огрызнулся тот. — У меня синяк будет размером с твою кофейную чашку. А мне сегодня на дежурство!       — Я не пинаюсь! — возмутилась Бабси. — И не называй меня так!       — Ты только что пыталась сломать мне лодыжку!       — Потому что ты дразнишься!       — Имею право, я тебя старше. А ты мелюзга с шилом в одном месте!       — Сам мелюзга!       — Неправда!       — Правда!       — А ну все успокоились! — прогремела Табита на всю кухню. Её низкий и раскатистый голос перекрыл весь остальной шум. — Вы доведёте Римуса до остановки сердца! Посмотрите, как он побледнел! Молодой человек к нам впервые пришёл, а вы тут цирк устраиваете! Мне стыдно, просто стыдно за вас!       Все замерли. Феликс, который уже открыл рот для очередной колкости, захлопнул его с выражением нашкодившего мальчишки. Бабси виновато опустила глаза. Даже кошки притихли.       Табита быстро налила из котла полную миску горячего золотистого супа и поставила её перед Бабси.       — Отнеси это своему деду, — потребовала она, вытирая руки о передник. — А ты, Феликс, — женщина ткнула в него пальцем, — раз начал, то договаривай. Но больше никаких разговоров о работе за столом! Особенно в присутствии гостей или сестры! Мерлин, да где же в конце концов все ваши манеры!       Феликс пробурчал в ответ что-то невнятное — из всего Римус разобрал только «сама виновата» и «воспитание у нас такое». Впрочем, спорить он не стал.       Но когда Бабси уже подхватила миску и направилась к двери, Римуса, который резко вспомнил, что когда-то она упоминала, что они с братом росли у деда, вдруг осенило:       — Мне, наверное, нужно с ним тоже познакомиться.       — Не надо, — махнула рукой Бабси, обматывая шею вязаным шарфом. — Он на заднем дворе.       — Работает? — уточнил Римус.       — Закопан, — невозмутимо отозвалась она.       Чай чуть не пошёл у Римуса носом.       — Ну, то есть похоронен, — звонко рассмеялась Бабси, глядя на его покрасневшее лицо и вытаращенные глаза. — Рядом с нашими родителями. Там небольшое кладбище без памятников под старой грушей. Весной всё цветёт, и можно устроить пикник.       — Я… не знал, — выдавил Римус, чувствуя себя последним идиотом. — Извините.       — Нечего извиняться, — проворчала Табита, вытирая руки о передник и оставляя на нём новые мучные разводы. — Мой папаша был настоящим скупердяем и брюзгой, помилуй Мерлин его душу. Так что мы ещё оказали ему честь, похоронив на своей земле. Я предлагала закопать его у соседей, но Роуз и Пруденция сказали, что это нехорошо – заставлять чужих людей терпеть его и после смерти.       Бабси, уже стоявшая у двери на задний двор, сняла тяжёлую деревянную щеколду и с лёгкой укоризной покачала головой, глядя на тётю.       — Нельзя злиться на покойников, — сказала она с неожиданной серьёзностью в голосе. — Они всё слышат.       И одними губами прошептав Римусу «держись, я мигом», Бабси бегом вылетела из кухни на задний двор, не дав ему и шанса отправиться за ней. Стоило её фиолетовому комбинезону исчезнуть, Феликс со странной ухмылкой посмотрел на Римуса из-под лобья, забарабанив пальцами по столу.       Только сейчас Римус разглядел, что все его ладони были покрыты маленькими неровными шрамами от шальных искр заклинаний и чем-то, напоминавшим… следы от собачьих зубов. В голове тут же вспылили рассказы Бабси о «милой стае» песиков её брата. Римус с трудом проглотил образовавшийся в горле ком.       — Сивый, значит, да? — наконец хмыкнул Феликс, наклонив голову на бок.       Римус молча кивнул.       — Хочешь сказать, он за все эти годы даже не пытался связаться с тобой? — в его голосе сквозила плохо прикрытая издевка. — Или встретиться? Особенно в последние пару лет. Ну что за чудеса.       Римус ошарашенно моргнул. Он никогда не думал о Сивом в таком ключе. Для него оборотень, перевернувший его жизнь в четыре года, был далёким, почти абстрактным злом — чудовищем из детских кошмаров, которое однажды пришло и ушло, оставив после себя шрамы и проклятие. Мысль о том, что этот монстр мог бы вернуться, преследовать его, требовать чего-то, была настолько чужеродной, что он даже не рассматривал её всерьёз.       — Нет, — ответил он. — Зачем ему это делать?       Феликс раздраженно цокнул языком, а потом, явно нехотя, словно каждое слово давалось ему с трудом, сказал:       — Не думаю, что кого-то поразит, что Сивый для меня и моих коллег – цель номер один. — Он сделал паузу, давая Римусу время осознать услышанное, и продолжил: — Он и до этого часто возвращался к тем, кого укусил. Чтобы уговорить, точнее, чаще заставить, примкнуть их к своей стае. А за прошлый год такие случаи участились. — Феликс на мгновение перестал барабанить пальцами и с вызовом изогнул одну бровь. — Надеюсь, мне не нужно пояснять, что случается с теми, кто говорит ему «нет»? Или о том, что его стая потом устраивает в маггловских деревнях?       Что-то внутри Римуса резко оборвалось и со свистом полетело вниз, оставив на месте себя только удушающую пустоту. Конечно, он знал, точнее, всегда чувствовал, что за любыми разгромами, устроенными оборотнями, о которых иногда писали в «Пророке», стоит Сивый.       Однако куда больше его поразило то, что к нему кто-то присоединяется. Римус не представлял, насколько несчастными, жестокими и озлобленными были те оборотни. Ему очень хотелось верить, что вместе с Волчьим противоядием к ним вернется вера в лучшую жизнь. И им не придется следовать за Сивым, не придется грабить и вредить другим людям, как ни за что бы не стал поступать сам Римус…       Так вот в чем одна из причин такого отношения ко мне. Я ведь тоже носитель проклятия Сивого.       — Даже если бы Сивый пришёл ко мне, — уверенно сказал Римус, глядя прямо в глаза Феликсу, — я бы с ним никуда не пошёл. Я не такой, как он. И никогда таким не стану.       Римус не был уверен, поверит ли ему аврор. Не был уверен, что его слова вообще что-то значат для человека, который привык доверять только фактам и собственному опыту. Но он должен был это сказать. Не ради Феликса — ради себя. Ради того, чтобы напомнить себе, кто он есть и кем он отказывается становиться.       Феликс в ответ лишь хмыкнул, но Римус чётко почувствовал, как плотная, тяжёлая туча вокруг него немного рассеялась. Однако недоверие и явное недовольство выбором Бабси никуда не делись.       А та не заставила себя ждать, влетев обратно в кухню и так неуклюже захлопнув дверь, что со стены чуть не упала одна из фотографий. Она едва успела её поймать, подметая шарфом разноцветную плитку.       — Ой, Римус, смотри! — воскликнула Бабси, сияя. — Это Табита в Хогвартсе, на пятом курсе!       Бабси кинула шарф на пустой стул и подбежала к Римусу. Обняв его сзади, она прижалась своей щекой к его и сунула фотографию прямо ему под нос.       Напротив них Феликс издал такой звук, будто его заживо резали. Или будто он хотел прямо сейчас заживо покромсать Римуса на мелкие кусочки.       Но Бабси только сильнее прижала к себе Римуса, так что он почувствовал тепло её тела даже через несколько слоёв одежды, и показала брату язык.       Римус, не зная, что ему делать, опустил голову, чтобы рассмотреть фотографию. На ней в камеру улыбалась молодая девушка с роскошными волосами, заплетенными в тугую косу, и в длинном платье с рукавами-фонариками.       — Это я играю Амату из сказки Барда Бидля «Фонтан фей Фортуны», — раздался у него над ухом голос Табиты, от которого Римус испуганно дёрнулся.       Он даже не заметил, как она подошла — видимо, все Марчи были не знакомы с понятием «личное пространство».       — Это было на Рождество, — продолжила Табита. — Тогда Дамблдор ещё вёл у нас Трансфигурацию. Правда, во время спектакля случайно вспыхнули декорации, и директор Диппет после этого запретил любые постановки и самодеятельность. Сказал, что его сердце не выдержит второго такого представления.       Она вздохнула, но тут же снова улыбнулась, и морщинки в уголках её глаз стали глубже.       — Но этой ролью я всё равно горжусь! Видели бы вы, как зеленели от злости все слизеринки! Меня потом ещё месяц в коридорах останавливали незнакомые люди и говорили, что я была великолепна.       — Я бы тоже хотела сыграть на сцене… — Бабси мечтательно вздохнула, уткнувшись подбородком в плечо Римуса. — Ну, может, не главную роль, но чтобы все хлопали…       — Только если роль куста или червяка, — фыркнул Феликс себе в кулак.       — Это тоже хорошие роли! — сверкнула глазами Бабси, выпрямившись и уперев руки в бока. — Тебе же подойдёт только роль бревна. Или гриндилоу, который визжит, когда его щекочут.       — Ничего я не визжу! — обветренное лицо Феликса приобрело красноватый оттенок, но вот его голос прозвучал как-то неуверенно. — Ты всё это выдумала.       Бабси, не обращая внимания на протесты брата, сложила руки на груди и тоненьким, противным голоском протянула:       — Бабси, не трогай меня! Бабси, я буду весь день тебя слушаться, только прекрати!       — Я такого не говорил! — окончательно побагровел Феликс.       — Говорил, говорил! — пропела Бабси, приплясывая на месте. — А ещё ты обещал купить мне новые краски, если я никому не расскажу! Но краски ты так и не купил, так что я считаю себя свободной от обязательств!       — Бабси! — рявкнул Феликс, но в его голосе слышалось уже не столько возмущение, сколько отчаянное желание провалиться сквозь землю. Он закрыл лицо руками и застонал. — За что мне это всё?       Римусу стоило невероятных усилий не рассмеяться. Он закусил губу изнутри, вцепился пальцами в край стола и уставился куда-то в стену, где висела фотография какой-то особенно мохнатой овцы, делая вид, что совершенно ничего не слышит.       Феликс, заметив, что Римус едва сдерживается, буркнул, стараясь вернуть себе остатки достоинства:       — Зато я на гитаре умею играть. Не хуже, чем твой Лавгуд на своих свистелках.       — Скорее ломать их своими лапищами, — беззлобно хихикнула Бабси, но потом на секунду задумалась, потерев подбородок. — Хотя… Зато в походе или в дикой природе на тебя всегда можно положиться. И наш дом ты сам ремонтируешь, когда что-то ломается. А ломается у нас всё постоянно.       Но, быстро решив, что нахваливать брата — это слишком скучно, она схватила Римуса за плечо и воскликнула:       — Кстати, друг Римуса играл на этом Рождественском балу с Ведуньями! Точнее, после них. Это было просто волшебно! Но лучше бы мы в следующем году поставили спектакль. Я бы нарисовала декорации! Лес, звёзды, фонтаны…       Васильковые глаза Бабси светились таким восторгом, что у Римуса отлегло от сердца. Значит, он не до конца испортил ей тот вечер. Несмотря на всё своё идиотское поведение — на то, как он избегал её, как врал, как позволил страху управлять собой, — бал всё равно остался в её памяти чем-то хорошим. Чем-то, о чём она рассказывала с улыбкой, а не с горечью.       Однако Римус всё равно добавил этот эпизод в список вещей, за которые ещё не успел перед ней извиниться. Тот был длинным. И он вообще не был уверен, что сможет когда-нибудь вычеркнуть из него хотя бы половину.       — После того как директором стал Дамблдор, мы пытались упросить его отменить запрет на постановки, — печально вздохнула Табита. — Но он отказался. Сказал, что даже ему не хватит магии восстановить всё школьное имущество, если мы устроим ещё один пожар… — Она покачала головой, а потом вдруг, звонко хлопнув в ладоши, объявила: — Однако перейдем к настоящему искусству! Пора обедать!       Женщина взмахнула палочкой, и из старого, потемневшего от времени шкафа, который стоял в углу кухни, вылетели четыре глубокие деревянные миски, расписанные синими цветами, ложки, корзина с хлебом и глиняный кувшин с домашним тыквенным соком, заняв свои места на столе.       Бабси нехотя отпустила Римуса из объятий и села рядом, начав от нетерпения постукивать ложкой по столу, пока Табита медным половником разливала суп по тарелкам.       — Очень вкусно, спасибо, — улыбнулся Римус, съев первую ложку. Но тут же замер.       Табита, оказывается, положила ему не просто суп. В его миске плавало одно мясо, в то время как в мисках Бабси, Феликса и самой Табиты его было заметно меньше, а в тарелке Роуз и вовсе не было ничего, кроме овощей и густого бульона.       Табита перехватила его взгляд и довольно улыбнулась, не скрывая, что это было сделано намеренно.       — Надеюсь, вам так понравится, — улыбнулась она. — Вы, наверное, едите много мяса.       — Спасибо, — Римус сделал ещё один глоток супа, чтобы выиграть время и собраться с мыслями. — Но это необязательно. Моя… болезнь не изменила мои вкусовые привычки. Разве что я очень люблю шоколад.       — Могла бы просто зарезать овцу и подать её на стол, — съязвил Феликс, невозмутимо отправив себе в рот огромный кусок хлеба с маслом. — Обычно оборотни не заморачиваются с готовкой.       — Феликс! — воскликнула Бабси, чуть не подавившись горячим супом. — Если ты продолжишь так себя вести, я уйду. Точнее, мы с Римусом встанем и уйдем.       — Вот именно, — шикнула на него Табита, сверкнув глазами. — Ты совершенно ничего не понимаешь в гостеприимстве. Неудивительно, что у тебя нет подружки. — Справившись со своей порцией в считанные секунды, она вдруг резко сменила тему, сложив руки в замок и уперев в них подбородок. — Ну а теперь поговорим о чужих талантах, раз племянник закончил меня позорить, — в её голосе зазвучали лукавые нотки. — Вы прочитали новые романы, которые прислала Флора?       — Тётя, во имя Мерлина, мы все знаем, что «леди Флора» – это ты! — протяжно застонал Феликс, уронив ложку обратно в суп. — И тебе пора прекратить присылать мне свои романы прямо на работу! Особенно с обложками, как у последнего, где полуголая девица в каких-то зарослях целуется с вампиром! Мы этих кровососов ловим по всей Англии, и я сто раз говорил тебе, что они не выглядят, как у магглов в фильмах! Они не целуются на закате под луной, они кусают, пьют кровь, и от них воняет!       — А ты откуда знаешь, как они целуются? Много целовался с вампирами, а, Феликс? — ни капли не смутилась Табита. — Хотя последняя девочка, фотографию которой ты мне присылал, отчасти была на них похожа…       — Тётя, хватит, — проворчал Феликс. — Это не ваше дело. И мы уже расстались.       — Ой, а я не знала, что у тебя кто-то был, — подала голос Бабси. В её тоне слышалось искреннее удивление, смешанное с лёгкой обидой. — И когда ты собирался знакомить нас?       — Никогда, — буркнул Феликс. — И следующую тоже знакомить не буду. Вы её живьём съедите.       Табита хотела что-то добавить — вероятно, ещё какую-нибудь колкость, — но Бабси её опередила, откинувшись на спинку розового стула и мечтательно уставившись в потолок, где кошки начинали потихоньку возвращаться на свои места, убедившись, что опасность миновала.       — Мы с Ксено летом смотрели какой-то маггловский фильм, где люди правда людей ели, — протянула она. — Вообще я люблю их фильмы и книги, у них такая богатая фантазия! И вампиры у них все красавцы, и волшебники носят смешные колпаки в звёздах и живут в высоких башнях…       — Вот именно! — Табита подалась вперёд и с жаром закивала, подхватывая тему. — Между прочим, Флора просила передать, что она думает посвятить следующий свой роман оборотню. Римус, вы любите любовные романы? Не стесняйтесь, говорите честно, я никого не осуждаю.       — Я читал парочку, — осторожно ответил он, чувствуя, как щёки начинают теплеть.       Глаза Табиты заблестели ещё ярче. Она пододвинулась ближе, опершись локтями о стол, и Римус почувствовал себя мышью, попавшей в лапы очень дружелюбной, но оттого не менее опасной кошки.       — Это замечательно! — воскликнула она, и её голос стал на полтона выше от волнения. — Уверена, вам понравится. Хотя, для точности, Флора попросила меня кое-что у вас узнать. Например, если местом действия было бы подземелье замка, где девушка была бы пленницей, а оборотень – её любовником, и они…       — Тётя, хватит! — настала уже очередь Бабси возмущаться. — Мы ведь договорились! Сегодня мы самая обычная семья. И точка.       — Ну да, просто верх нормальности, — усмехнулся Феликс. Он откинулся на спинку стула, сложив руки на груди, и на его лице появилось что-то похожее на… искреннюю улыбку. — Автор эротических романов, аврор, гадалка, исследователь мозгошмыгов и оборотень. Да мы просто образец для подражания. С нас портреты рисовать можно и в галерею вешать.       — Феликс! — насупилась Бабси, однако сам Римус не сдержал улыбки. Впервые за встречу Феликс выглядел веселым.       Табита лишь невинно пожала плечами, сделав вид, что сдаётся, и повернулась к племяннику.       — Феликс, раз Римус останется у нас на ночь, я дам ему одну из твоих пижам. И нам нужны брюки, свитер и плащ. Не может же гость пачкать у нас свою одежду.       Веселье с лица Марча как ветром сдуло.       — Он останется на ночь? — его глаза расширились до размеров блюдец. — Мы так не договаривались.       — Для меня это тоже было неожиданностью, — примирительно вставил Римус. — Я не хочу доставлять вам проблем и могу вернуться домой… — но Бабси в этот момент с такой надеждой заглянула ему в глаза, что ему оставалось только сдаться. — Но я был бы рад остаться, — выдохнул Римус, и эти слова почему-то дались ему легче, чем он ожидал.       Табита, одобрительно кивнув, будто только этого и ждала, добавила:       — А мы будем рады накормить вас и ужином, и завтраком. Правда, Феликс?       Феликс уже открыл рот — вероятно, чтобы выдать очередное возмущённое «нет» или «это не обсуждалось», — как его взгляд скользнул по часам с кукушкой, висевшим на стене над дверью. Стрелки показывали без четверти четыре.       — Чёрт, у меня нет времени с вами препираться! — воскликнул он, залпом выпив суп, подскочив со стула и заметавшись по кухне. — Табита, где моя палочка и форма? Мне через полчаса уже нужно быть в Аврорате, мы сегодня посменно дежурим. И я надеюсь, мистер Люпин составит мне компанию в небольшой прогулке, — добавил Феликс, повернувшись к Римусу и прищурившись. — Для мужского разговора.       Заметив, как на него уставились три пары глаз — Табита с тревогой, Бабси с вызовом и даже Роуз, оторвавшаяся на секунду от карт, с лёгким любопытством, — Феликс воскликнул, взмахнув руками:       — Да Боги, я не собираюсь ничего ему делать! Мерлин, я правда живу в каком-то дурдоме! — его голос сорвался на фальцет, и Римус вдруг понял, что Феликс, этот здоровенный аврор с кулаками размером с его голову, сейчас чувствует себя примерно так же неловко, как и он сам. — Мы просто поговорим, ясно вам? И не смейте подслушивать!       По лицам трёх Марчей было видно, что они, конечно, ему это пообещают, но не послушаются.       Когда они оказались на улице, Феликс, не говоря ни слова, подхватил Римуса под локоть и буквально затолкал его в небольшой закуток между укрытым от снега сеном и стеной сарая.       — Я знаю, что Бабси засядет в своём форте с подзорной трубой, — сказал Феликс, оглянувшись через плечо. — А отсюда ей нас не видно.       Легче Римусу от этого факта не стало. Он стоял в узком проходе, прижатый спиной к холодной деревянной стене сарая, и чувствовал, как в груди колотится сердце. Но Римус постарался не подавать виду и выпрямился, чтобы смотреть Феликсу прямо в глаза. Если ему суждено было получить выговор от разъярённого аврора — или что похуже, — он хотя бы встретит это достойно.       Феликс порылся в карманах мантии и достал пачку сигарет. Он снова оглянулся через плечо, проверяя, не выглядывает ли из окон чья-нибудь голова, и, убедившись, что их никто не видит, закурил. Спичка чиркнула о коробок, и в полумраке закутка вспыхнул маленький оранжевый огонёк, осветивший его лицо снизу — ещё юное, но уже с резкими скулами и тенями под глазами.       Протянув пачку Римусу, Феликс с таким видом, будто отказ был невозможен, спросил:       — Хочешь?       — Нет, — ответил Римус. — Я не курю.       Феликс раздражённо пробормотал что-то неразборчивое, похожее на «ну просто великолепно», и сунул пачку обратно в карман мантии.       — Скажу прямо, — объявил он, ткнув сигаретой в сторону Римуса, — ты мне не нравишься.       Чего и следовало ожидать.       — Я встречал таких, как ты, — продолжил Феликс. — Тех, кто пытается жить нормально и не вредить никому. А ещё я встречал тех, кто притворяется. Кто улыбается тебе в лицо, а сам ждёт удобного момента, чтобы вцепиться в глотку. И таких большинство. Но, честно говоря, куда сильнее твоей болезни меня бесит другое…       Стоп. Что?       — Чёрт возьми, Люпин, ну будь ты хоть немного гадом! — Марч всплеснул руками, пнув стену сарая. — Хоть немного! Чтобы я мог сказать: «Ага, ну вот, я же говорил, он такой же, как все». Но нет. Ты правда хороший. И это просто выводит меня из себя!       Лицо Римуса вытянулось. Феликс заметил его удивление и цокнул языком, сделав новую затяжку. Дым тонкой струйкой потянулся вверх, теряясь в темнеющем небе.       — Меня выворачивает от того, что ты такой идеальный, — в его голосе прозвучала такая искренняя досада, что Римус почти поверил, что Феликс сейчас начнёт топать ногой, как обиженный ребёнок. — Староста. Читаешь книги. Не куришь. Одеваешься как пай-мальчик. Вежливый. Слушаешь выдумки про всяких нарглов, которых Бабси от этого Лавгуда нахваталась, и ещё делаешь вид, что тебе это интересно…       — Может быть, это не выдумки, — осторожно вставил Римус, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и рассудительно. — А мы просто никогда их не видели.       — Ну вот опять! — громко застонал Феликс, запрокинув голову. — Я поначалу подумал, что ты притворяешься, но ведь правда такой. И это отвратительно!       Римус открыл рот, чтобы возразить, но Марч его перебил.       — Но больше всего меня бесит, что Бабси тебя любит. А ты любишь её. И это видно всем вокруг.       — Это правда, — Римус смотрел прямо в глаза Феликсу, не отводя взгляда, и чувствовал, как внутри растёт уверенность, которую он так долго искал и так редко находил. — И я никогда её не обижу. Никогда.       — Обидишь? — вдруг рассмеялся Феликс, хлопнув себя по колену. — Ты? Да ты не выглядишь как человек, способный муху убить.       Но тут же его лицо стало серьёзным, почти мрачным. Он погасил сигарету о стену сарая и достал из пачки новую.       — Но это не отменяет того, что раз в месяц ты опасен для всех окружающих, — сказал Феликс, не глядя на Римуса. — В том числе и для неё. И я даже знать не хочу, где Дамблдор тебя прятал в школе все семь лет, сколько ещё твоих друзей тебя покрывало, а уж тем более как об этом узнала моя сестра. Потому что всё это тянет на слушание в Визенгамоте, а Бабси или тётки не простят меня, даже если я тебя пальцем трону. Что меня, опять-таки, бесит!       И хорошо, что никто, кроме Мародёров и Лили, не знает, что Бабси видела меня в облике волка…       — Хотя, — продолжил Марч, тяжело вздохнув и выпустив струю дыма в морозный воздух, — я всегда знал, что Бабси выкинет что-то подобное. Сначала она встречалась с этим Роули, убеждая всех, какой он хороший, хотя его семья – это без пяти минут Пожиратели. Но мне, аврору, нельзя было ему даже допрос устроить! Потом она притащила тебя, словно издеваясь надо мной. А к тебе даже придраться нельзя!       В голосе Феликса слышалась такая неподдельная обида, что Римус едва сдержал улыбку. Аврор, охотник на оборотней, который полчаса назад сверлил его взглядом, полным ненависти, сейчас жаловался на жизнь, как обычный старший брат, которому досталась слишком своенравная сестра.       — Спасибо, — ответил Римус, сам не понимая, ему гордиться собой, смущаться или извиняться перед Феликсом. — Наверное.       — Но это не значит, что мне нравится тот факт, что она будет в отношениях с оборотнем. Так что не придумывай себе лишнего, — отрезал Феликс, делая новую затяжку. — Просто… Я люблю её больше, чем ненавижу тебя. И это единственная причина, почему ты до сих пор здесь. — Запустив руку в волосы, он прищурился и, цокнув языком, спросил: — Так это правда? Про зелье?       Римус полез во внутренний карман пальто и достал флакон с настойкой.       — Оно пока что до конца не готово, — сказал он, протягивая его Феликсу. — Но в прошлое полнолуние я мог контролировать себя. Только на утро ничего не помнил.       Феликс взял флакон и поднёс его к глазам. Он повертел его в руках, посмотрел на свет, и его губы сжались в тонкую линию.       — Контролировать? Насколько хорошо? — последовал логичный вопрос.       — Я понимал, кто передо мной, что я делаю и куда иду, — ответил Римус после небольшой заминки. Он старался, чтобы ответ не звучал слишком расплывчато — а значит, подозрительно. — По крайней мере, мои… сопровождающие так сказали. Сам я, как я уже говорил, ничего не помнил.       — Сопровождающие? — Феликс изогнул бровь, но быстро махнул рукой. — Ай, ладно, даже знать не хочу. Меньше знаю – крепче сплю.       Он ещё немного повертел флакон в руках, а потом мрачно усмехнулся — так, что в уголках его глаз собрались морщинки, которых Римус раньше не замечал.       — Ты ведь понимаешь, что мало кто из оборотней станет это пить? — спросил он, возвращая флакон. — Разве что те, кто живёт среди нормальных волшебников. А остальные воспримут это как оскорбление. Они гордятся тем, кем являются.       Римус спрятал флакон обратно в карман и почувствовал, как холодное стекло прижалось к груди. Оно было частью его надежды.       — Значит, нужно помочь тем, кто этого хочет, — уверенно кивнул он. — Чтобы те, кто хочет жить спокойной жизнью среди волшебников, могли не бояться причинить вред своим близким.       — Только не смей втягивать в это Бабси, — ткнул в него пальцем Феликс. — Она слишком любит помогать другим. И однажды это точно выйдет ей боком.       Римус осторожно, но твёрдо отодвинул его руку.       — Я бы не стал подвергать Бабси опасности, — отрезал он. — Когда она узнала правду о моей болезни, я сказал ей, что дальше всё может стать только сложнее. Никто не знает, получу ли я приличную работу или что будет, если меня раскроют. Но она всё равно выбрала меня.       Римус сам не знал, откуда в нём взялась такая уверенность — может быть, от того, что он наконец перестал бояться, может быть, от того, что стоял здесь, на холодном ветру, и говорил с человеком, который мог раздавить его одним пальцем. Но он распрямил плечи и продолжил:       — И как бы эгоистично это ни было, я этому рад. Потому что больше всего на свете я хочу, чтобы она продолжала выбирать меня каждый день. И если однажды она решит уйти, я её пойму. Но пока мы вместе, я постараюсь сделать так, чтобы она была счастлива. Чтобы мы…       — Всё, хватит! — Феликс застонал так, будто его пытали. — Меня сейчас стошнит! Я не могу больше на тебя смотреть. И я не хочу думать о тебе дольше необходимого.       Он опустил руки и посмотрел на Римуса с вызовом, но уже без прежней ненависти. В его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение. Не дружелюбие, не одобрение, а признание того, что Римус не сломался, не струсил и не начал оправдываться или умолять.       — Просто знай, что если это была ложь, я сверну тебе шею, — объявил Феликс. — И мне будет всё равно, что скажут тётки. Для таких, как ты, у Аврората есть специальная свора псов и ряд камер в Азкабане.       Доходчивее и не скажешь…       А затем он вдруг протянул Римусу руку для рукопожатия. Правда, его ладонь Марч сжал так сильно, что Римус услышал, как хрустнули кости.       — Удачи тебе, Люпин, — хмыкнул Марч, убирая руку и засовывая её в карман. — Она тебе понадобится. И не смей спать в моей пижаме, у меня и так все вещи волосатые из-за кошек. Не хватало ещё твоей волчьей шерсти.       Он развернулся и, ворча себе что-то под нос — Римус разобрал только «идеальный», «не курит» и «за что Мерлин меня так наказал», — зашагал прочь, оставляя глубокие следы на утоптанном снегу.              — Ну как прошло? Где Феликс? — подскочила к Римусу Бабси, едва он переступил порог кухни. Она металась по помещению с таким видом, будто её брат мог в любую секунду выскочить из-за угла с палочкой наготове. — Он тебе угрожал? Если он тебя обидел, я догоню его и заставлю извиняться! Я серьёзно, Римус, он у меня побегает!       — Всё в порядке, — улыбнулся ей Римус, расстёгивая пальто. И, хотя внутри всё ещё дрожало, он впервые за весь день почувствовал, что может дышать полной грудью. — Мы… друг друга поняли.       — Точно? — Бабси недоверчиво сморщила нос. — Феликс не всегда ведёт себя как задница. Честно. И всё, что он про тебя наговорил…       — Бабси, — мягко перебил её Римус, и в его голосе не было ни капли обиды или притворства, — всё правда хорошо. Он имеет право волноваться. Я бы на его месте тоже переживал. И он действительно называл вещи своими именами. Без этого разговор не имел бы смысла.       Бабси посмотрела на него секунду, другую, а потом так широко улыбнулась, что в её васильковых глазах заплясали счастливые искры — такие яркие, что, казалось, они могли осветить даже самую темную ночь.       — Ну и отлично! — затараторила она, схватив его за руку и буквально усадив обратно на стул. — Я так переживала! Я не хотела пугать тебя ещё больше, но на самом деле почти всю ночь не спала, всё пыталась угадать, как пройдёт ваше знакомство. Я даже список составила: что он может спросить, что я могла бы ответить вместо тебя, если бы ты растерялся… Но в конце концов порвала его, потому что поняла, что ты справишься сам. Ты же у меня умный.       Она ненадолго замолчала, так как в легких закончился весь воздух, а потом продолжила:       — Но всё равно он задница! — она обиженно поджала губы, плюхнувшись на стул рядом. — Мог бы со мной и попрощаться. Мы же можем до конца каникул больше не увидеться… А он даже не обернулся, когда уходил. Я видела из своего форта.       Табита, которая уже убрала пустые миски со стола и теперь наполняла чайник свежей душистой заваркой, проворчала:       — Он просто отвык от нас со своей холостяцкой жизнью в Лондоне. Там ему никто не говорит, когда ложиться спать, когда вставать и что есть на завтрак. Надо бы его всем вместе навестить. Как думаешь, Роуз? Возьмём Пруденцию, Артемизию, Жози…       Роуз, до этого момента молча перебиравшая карты, подняла голову и посмотрела на сестру своим тягучим, немного сонным взглядом, от которого у Римуса по спине всё ещё пробегали мурашки.       — Мне не нужны карты, чтобы сказать тебе, что он от нас сбежит, — растягивая гласные, ответила она. — Или сделает вид, что его нет дома. Или скажет, что у него срочное дежурство. Или что он заболел. Или что уехал в командировку. Или что…       — И вот такую благодарность мы заслужили? — с ноткой досады перебила её Табита. — Я его с семи лет купала, кормила и укладывала спать!       — Может быть, у него каждый день в гостях разные девушки, — философски заметила Бабси, забрав у Римуса пальто и повесив его на крючок. — А если ты ворвёшься прямо во время процесса, нанесёшь ему психологическую травму.       Табита пропустила её замечание мимо ушей с видом «мне виднее, я старше и лучше знаю, как воспитывать детей». Она села за стол и вдруг выудила из кармана фартука блокнот с карандашом, а затем повернулась к Римусу, который только поднёс кружку чая ко рту.       — Римус, раз мы остались в узком кругу, вы же не откажетесь ответить на пару вопросов для книги Флоры? — прямо в лоб спросила Табита. — Для достоверности, так сказать. Чтобы читатели чувствовали, что автор знает, о чём пишет. — Она на секунду задумалась, пролистала блокнот и, найдя нужную страницу, начала что-то писать. — Итак, вопрос первый: у вас с Бабси уже был секс? Может быть, вы в процессе кусались или как-то задействовали свой хвост?..       В этот раз чай у Римуса и правда пошёл через нос.

***

      Остаток дня пролетел незаметно, и к его концу Римус уже валился с ног, хотя старался этого не показывать.       Бабси будто взяла себе цель показать ему каждый закуток их дома, и от её энтузиазма у Римуса голова шла кругом. И чем дальше они изучали ферму, тем больше он поражался — как Табита вообще справляется с этим хозяйством в одиночку?       Курятник оказался огромным. Тёплым, пахнущим сеном и перьями, с насестами, сделанными из старых веток, и гнёздами, выложенными мягкой соломой. Бабси помнила каждую курицу по имени — их было не меньше трёх десятков, — и каждой находила что сказать: «Эстер, ты сегодня не снесла яйцо, лентяйка», «Бетти, перестань клевать Мэгги, она старше и мудрее», «Долли, иди сюда, познакомься с Римусом, он свой, не бойся». Курицы, впрочем, не разделяли её энтузиазма и косились на незнакомца с подозрением, свойственным всем птицам.       Следом очередь дошла и до овец. Те стояли в загоне, сбившись в кучу, и грели друг друга своими мохнатыми боками. Овцы тоже смотрели на Римуса с недоверием, особенно одна с чёрной мордой, которая, кажется, была их предводительницей. Она фыркнула, когда Римус протянул ей руку с сеном, и отошла в сторону, демонстративно отвернувшись. Бабси только рассмеялась и сказала, что она привыкнет, просто у неё характер как у Феликса.       Потом, хрустя снегом под сапогами, они дошли до пруда, который искрился в лучах заходящего солнца. Бабси рассказала, что в детстве плавала здесь каждое лето, несмотря на то, что вода была ледяной даже в июле, и что однажды Феликс нырнул в водоросли и вышел с пиявкой на носу.       Она показала место, где это случилось, и Римус, глядя на её смеющееся лицо, не мог представить себе ничего более прекрасного.       Затем они покидали камешки в колодец, чтобы проверить, насколько он глубокий, проверили её ловушки для морщерогих кизляков и, когда руки и носы начали уже неметь от холода, вернулись в дом.       Но Бабси не дала ему расслабиться. Усадив его в подвесное плетёное кресло в своей комнате, она начала показывать ему всё на свете: то фотоальбом, то свой любимый снежный шар, то заводную игрушку, которая она сама смастерила в пять лет, то лучшую кисточку для рисования.       Она так хотела поделиться с ним каждой деталью своего мира, что Римус мог только влюблённо улыбаться и молча её слушать, изредка что-то говоря в ответ.       Всё же это был чудесный день. Римус не мог припомнить, когда в последний раз чувствовал себя таким живым, таким настоящим, таким… нужным. У него была девушка. Та, кто его любила. И её семья приняла его. Это было большее, на что он когда-либо смел надеяться.       Римус не знал, может ли человек быть счастливее, чем он сейчас. Ему бесконечно хотелось говорить Бабси спасибо — за этот день, за то, что она не сдалась, когда он пытался оттолкнуть её, и за то, что она смотрела на него так, будто он был самым удивительным человеком на земле.       Счастье так сдавливало ему грудь, что порой даже приходилось напоминать себе, что все происходящее — реально. Что они вместе. Без всяких секретов и тайн.       Но он подозревал, что за такое вполне может получить скалкой по голове, поэтому просто самозабвенно слушал все её истории.       После ужина, для которого Табита запекла целого гуся, нафаршированного яблоками и домашними травами, с хрустящей золотистой корочкой, Бабси, совсем не устав, объявила, что теперь она хочет научить Римуса делать домашние ириски.       Но когда Римус, стоя у плиты, начал клевать носом, следя за карамелью, которая никак не хотела приобретать нужный оттенок, Табита объявила, что она всё доделает сама, а гостям пора ложиться спать.       И, выдав Бабси из чулана большое стеганое одеяло, отправила их наверх, включив небольшое радио в углу и начав подпевать какой-то старой мелодии.       — Вот твоя пижама, — торжественно объявила Бабси, вручив Римусу стопку фланелевой одежды. — Не переживай, она не Феликса. Наверное, кто-то из гостей однажды забыл.       Поблагодарив, Римус замер с пижамой в руках, не зная, как ему при ней переодеваться. Или как намекнуть, что его худощавое длинное тело в тонких шрамах на спине и груди — не самое приятное зрелище.       Но Бабси лишь продолжала стоять напротив, уперев руки в бока, и явно ожидала от него… чего-то. Может быть, того, что он начнёт переодеваться прямо здесь, не смущаясь. Может быть, того, что он поймёт: ей всё равно, что под одеждой. А может быть, она просто ждала, когда он перестанет быть таким застенчивым.       — Мне выйти в ванную, чтобы переодеться? — прочистив горло, спросил Римус.       — Нет-нет-нет, зачем? — Бабси замахала руками так энергично, что её короткие пшеничные волосы взметнулись в разные стороны. — Я могу отвернуться, если хочешь.       — Хочу, — пролепетал Римус, чувствуя, как кровь приливает к лицу, заливая щёки, лоб и уши.       Но уже через секунду он пожалел, что не вылетел прочь из спальни, потому что Бабси, нисколько не смущаясь, расстегнула свой фиолетовый комбинезон, стянула его с плеч и, оставшись только в нижнем белье, стала переодеваться в короткие хлопковые шорты, свободную футболку с изображением какого-то маггловского музыканта и полосатые шерстяные носки, доходящие почти до колен.       А когда она легким движением растенула застежку лифа и забросила его в ящик громоздкого комода… Нет. Римус уже не мог на это смотреть.       Он резко отвернулся, закрыв рот и нос рукой, потому что ему казалось, что его резко сбившееся дыхание эхом разносится по всей комнате, аккомпанируя нечеловечески быстро бьющему сердцу. Которое к тому же отдавалось чудовищным жаром внизу живота.       Годрик, веди себя прилично, а не как дикое животное, которое впустили в дом. Бабси не заслужила, чтобы ты пялился на неё, как… как…       …Сириус, наверное, лопнул бы от смеха. Я в комнате с самой красивой девушкой в мире, а даже посмотреть на неё не могу.       Сняв жилетку и как можно аккуратнее повесив на стул рубашку, Римус нырнул в пижаму, застегнув её на все пуговицы до самого горла. Правда, от него не укрылось, что Бабси то и дело с любопытством поглядывала на него через плечо, озорно улыбаясь.       Когда брюки были повешены на стул к остальной одежде, она подлетела к нему, схватила за руку и громко объявила:       — А теперь я покажу тебе свой форт!       И потащила его к входу в стеклянный купол, спрятанному за занавесом из ракушек, которые при каждом движении издавали тихий, переливчатый звон.       В который раз за день Римус застыл с открытым ртом.       Вся круглая деревянная лоджия была завешена цветными бумажными фонариками — красными, жёлтыми, зелёными, синими, — которые мягко покачивались на невидимых нитях, отбрасывая на стены и пол разноцветные тени.       На полу лежали десятки подушек всех форм и размеров: круглые, квадратные, в виде звёзд и сердец, пёстрые и однотонные, бархатные и ситцевые. Вместе с подушками валялись мягкие овечьи шкуры, укрывая пол мягким кучерявым облаком.       А от вида из окна захватывало дух.       Облака рассеялись, открыв ночное небо, усыпанное яркими звёздами — такими чёткими, что казалось, протяни руку — и достанешь. Они отражались в стекле, переливаясь сотней искр. Он никогда не видел неба прекраснее. Даже в Хогвартсе. Даже с Астрономической башни.       Пока он осматривался, Бабси подтащила к окну табуретку и, забравшись на неё, почти наполовину высунулась из окна, чтобы подтянуть за верёвку ведро.       — Это для кошек, — пояснила она, ловко поставив ведро на подоконник и положив в него салфетку с остатками гуся. — А то Табита говорит, что они толстые, и не кормит их ужином. А мне их жалко. Они же не виноваты, что вкусное любят.       Закрыв окно и отряхнув руки, она проследила за взглядом Римуса, который блуждал по стенам, где среди фонариков и подушек висели десятки фотографий.       — О, это мы с Ксено и Пандорой рыбачим на озере! — воскликнула она, заметив, что он смотрит на один из снимков. — Хотели поймать русалку, но я упала за борт. Представляешь? Феликс потом меня чуть не прибил, когда узнал. Сказал, что если я ещё раз полезу в незнакомый водоём без присмотра, он меня в под замок посадит.       Она рассмеялась, но смех был тихим, почти застенчивым.       — Кстати, я рассказывала, что он первый мальчик, родившийся за историю нашей семьи? Представляешь? Сплошные девочки, и вдруг – Феликс. Табита говорит, что у деда тогда чуть сердце не остановилось от радости. А потом родилась я, и он снова расстроился, потому что хотел второго мальчика. Но ничего, привык.       Бабси снова смущённо рассмеялась, подойдя к Римусу и уткнувшись виском ему в плечо. Но взгляд Римуса был прикован совсем не к фотографиям Бабси с друзьями.       Среди них в вручную сделанной рамке висел слегка пожелтевший от времени небольшой снимок. На нем в камеру смотрели молодая волшебница с длинными пшеничными волосами, молодой мужчина с ямочками на щеках, в точности как у Бабси, и двое детей: мальчик лет семи и маленькая девочка, сидевшая на плечах у мужчины и сжимавшая в руках плюшевого дракона.       — Это мы с Феликсом и родителями, — сказала Бабси, сняв рамку со стены и усадив Римуса в облако из шкур на полу. Сама она устроилась рядом, поджав под себя ноги. — Но через год их не стало… — На её лице появилась печальная, но светлая улыбка. — Они много путешествовали, но одна экспедиция в Северное море плохо закончилась. Шторм, кораблекрушение… Их так и не нашли. Табита говорит, что они погибли героями, спасая каких-то редких тварей. А Феликс говорит, что они были безрассудными идиотами. Но мне кажется, они просто любили друг друга и своё дело. И это не так уж плохо.       — Я не знал, — тихо сказал Римус, глядя на улыбающиеся лица людей, которые никогда не увидят, как выросла их дочь, как она рисует странных существ и влюбляется в оборотней. — Прости.       — Да ты чего? — Бабси мягко ткнула его локтем в бок. — Не переживай! Я их совсем не помню, разве что какие-то обрывки. У Феликса воспоминаний побольше, но он не любит об этом говорить.       — Моя мама тоже умерла, когда я был маленьким, — негромко ответил Римус. — Но я её совсем не помню. Только то, что папа рассказывает.       Бабси положила свою теплую ладонь ему на плечо и, когда он поднял голову, заглянула ему в глаза. В её васильковых глазах не было жалости — только понимание и что-то ещё, что Римус не мог назвать, но чувствовал каждой частичкой своей души.       — Тебе из-за этого грустно? Что ты её не помнишь?       — Честно? Я сам до конца не понимаю, — Римус коротко вздохнул, откинув со лба челку. — Я знаю, что она была удивительно доброй и что папа её очень любил. И мне кажется, чтобы не расстраивать его, я должен любить её так же сильно. Но у меня не выходит. И я… — он смущённо потёр затылок, чувствуя, как кровь приливает к щекам. — Чёрт, я ни с кем раньше об этом не говорил и не могу ничего по-человечески сформулировать.       — Я тебя понимаю, — улыбка Бабси была такой нежной, что у него по спине побежали мурашки. — Я раньше даже завидовала Феликсу, что у него воспоминаний о родителях больше. Но знаешь что? Пусть мне бывает грустно, что они умерли, мне кажется, смерть – это не страшно. Страшно прожить жизнь так, что тебя никто потом не вспомнит. Или что тебе некого будет там ждать. Например, как бы Табита ни ругала нашего деда, она всё равно каждый день оставляет ему и обед, и ужин, как будто он ещё здесь с нами. Хотя он однажды чуть её маленькую не обменял Роули на двух албанских коров. Представляешь? На коров! А она ему до сих пор суп носит.       Бабси махнула рукой в сторону окна, где вдалеке Римус разглядел маленькие желтые огоньки в окнах чужого дома.       — Вон там их ферма. Точнее, от фермы там давно уже ничего не осталось. Теперь это поместье с садом.       — Папа тоже всегда оставляет для мамы кусок пирога, когда готовит по её рецептам, — пробормотал Римус, глядя на звезды.       — Вот видишь? Значит, она ещё среди вас! — уверенно закивала Бабси, и её короткие волосы запрыгали вверх-вниз. — Надеюсь, что и обо мне так будут помнить, когда я умру… — Она достала из-под подушки пачку ирисок и, совершенно невозмутимо закинув одну в рот, спросила: — Хочешь? Сладкое прогоняет грустные мысли.       Молодец. Нашёл отличную тему для разговора, чтобы любоваться вместе звездами. Самый настоящий романтик.       — Прости, что порчу этот вечер такой… невесёлой болтовнёй, — из груди вырвался неловкий смешок. — Ты так старалась, и Табита так готовилась, а я…       — Я люблю твои серьёзные разговоры! — перебила его Бабси, прижавшись к нему всем телом. — И когда ты сосредоточен. Особенно когда ты читаешь и то и дело поправляешь чёлку и закатываешь рукава рубашки. У тебя тогда такой важный вид, будто ты решаешь судьбу мира.       — Спасибо, — усмехнулся Римус, чувствуя, как остатки напряжения медленно исчезают. — И… Бабси, спасибо тебе за этот день. За то, что познакомила меня со своей семьёй. За то, что вы так готовились. За ужин. За пижаму. За то, что ты есть. За…       Римус чувствовал, что пора уже остановиться, но слова сами лились изо рта, пока Бабси вдруг не обхватила его руками и не прижалась своими губами к его, с улыбкой выдохнув:       — Римус, достаточно было просто меня поцеловать.       Он издал какой-то сконфуженный звук и подчинился, мягко проведя ладонью по её затылку.       Пусть полностью чутьё и должно было вернуться к нему только через неделю, но эмоции Бабси уже начали окутывать его в жаркий кокон, воспламеняя изнутри.       Римус не понял — да и не хотел понимать, — как Бабси оказалась на нём сверху. Её короткие волосы задевали его лицо, щекоча щёки, а когда она наклонилась ниже, он увидел, как звёздный свет дробится в её зрачках.       Бабси углубила поцелуй, скользнув языком по его нёбу, будто пробовала Римуса на вкус. Он чуть не захлебнулся в сладком привкусе карамели, которая до сих пор оставалась на её губах.       Голова была пустой, и единственное, что Римус чувствовал, так это то, как быстро билось её сердце. Или это было его сердце? Различить было уже невозможно.       Как всё вообще к этому пришло?       Внутри, где-то глубоко, с громким, первобытным рыком начало просыпаться что-то, что он никогда не чувствовал раньше. Что-то, что заставило его руки самим лечь на талию Бабси и подтянуть её ближе, так что она ойкнула от неожиданности, а потом рассмеялась прямо ему в губы.       Но то, что двигало им в этот момент, тут же затихло, стоило ей отстраниться, чтобы перевести дух.       Римус мог только хватать ртом воздух, чувствуя, как холодок комнаты касается его влажных от поцелуев губ. И совершенно не понимать, что делать дальше.       Точнее, он знал многое из рассказов Джеймса, а тем более Сириуса, но когда дело доходило до практики… Да, это было слишком. Но сказать что-то все равно было нужно. И притом прямо сейчас.       — Бабси… Я… — страшно краснея, выдохнул Римус. — У меня ещё никогда никого не было.       — Правда? — переспросила она, широко распахнув глаза. В её голосе не было насмешки — только мягкое, тёплое изумление. — Никогда бы не подумала. Ты такой… — Она запнулась, подбирая слово, и Римус почувствовал, как его сердце пропустило удар. — Такой внимательный. И заботливый. Я думала, что у тебя было хотя бы пару раз. — Бабси помолчала секунду, а потом воодушевлённо улыбнулась и потёрла руки. — Ты главное не переживай. Я тебе всё покажу.       — Да, — с трудом сглотнул он. — Помощь бы мне пригодилась. Очень. Пожалуйста… То есть спасибо.       Годрик, что я несу?       В следующую секунду её футболка полетела в угол комнаты, мягко шлёпнувшись о груду подушек, и открыла Римусу её маленькую грудь с бледно-розовыми ареолами и россыпью мелких родинок, разбросанных по коже, как звёзды на ночном небе.       Она точно хотела его убить.       Почему он вообще думал, что ему что-то сможет помочь? Ему и его давно переставшему биться сердцу. Он никогда не видел ничего более прекрасного. Кожа Бабси в полумраке казалась выточенной из слоновой кости, с лёгким золотистым отливом там, где свет звёзд касался её ключиц.       А затем Бабси взяла одну его руку и прислонила её к своей груди. Римуса прошиб жар.       С ума сойти. Моя рука сейчас…       Прикусив губу, чтобы не улыбнуться, глядя на его растерянное и абсолютно беспомощное лицо, она тоном профессора объявила:       — В общем, смотри. Это женская грудь, почти такая же как у мужчин. И если ты сделаешь вот так…       Она не договорила. Просто накрыла его ладонь своей и слегка сжала, показывая, как именно. В голове взорвалась белая вспышка.       — Бабси… — голос сел, превратившись в хриплый, почти умоляющий шёпот. — Я не настолько девственник. Я знаю, как устроено женское тело. Теоретически.       Римус прижался к ней, уткнувшись лбом в её плечо, только бы не смотреть ей в глаза, и, собрав всю смелость, которую смог найти в себе, чуть сжал ладонь, слегка зацепив затвердевший сосок.       По телу Бабси пробежала волна мурашек. Он увидел их, как рябь на воде, поднимающуюся от живота к груди. А затем с её губ сорвался короткий, почти неслышный стон.       Хотя бы я на верном пути.       Римус быстро прокрутил в уже ничего не соображающей голове сотни баек Сириуса о его любовных похождениях. Большинство из них были откровенной чушью, приправленной хвастовством. Но одно он запомнил точно: «Сначала шея, Лунатик. Всегда начинай с шеи. И не торопись».       Собравшись с духом, Римус наклонился и оставил на шее Бабси первый поцелуй. Губы скользнули по пульсирующей жилке, и он почувствовал, как под кожей ускоряется её пульс. Затем второй — ниже, на ключице. Третий — там, где шея переходила в плечо. Бабси выгнулась дугой, вцепившись пальцами ему в волосы. Её ногти приятно царапнули кожу головы.       Стоило ей в его руках мелко-мелко задрожать, как что-то тёмное и голодное внутри Римуса довольно заурчало. Оно велело действовать настойчивее. Быстрее. Глубже.       Он подчинился. Отказать было выше его сил.       Очертив ареолу языком, он накрыл её губами, оставив на груди несколько жарких, влажных поцелуев. Низ живота начало сладко тянуть, словно ему под кожу залили раскаленный свинец. Каждое движение Бабси, каждое случайное соприкосновение их тел отзывалось в нём разрядом тока.       Я точно схожу с ума…       Но тут она резко отстранилась.       Воздух между ними в миг стал холодным и пустым. Римус, чувствуя себя так, будто его окатили ледяной водой, поднял на неё растерянный, почти испуганный взгляд. Его губы горели.       — Ты в порядке? — чужим голосом спросил он. — Что-то не так? Я сделал тебе больно? Годрик, прости, пожалуйста, я не хотел, я…       — Римус, всё в порядке, — её голос был почти мурлыкающим, как тягучий мёд. — Я просто хотела кое-что сделать.       И, прежде чем он успел спросить — что именно, она переместилась вниз, встав коленями на пол. Её пальцы потянули вниз его пижамные штаны вместе с бельём. Ткань скользнула по бёдрам, обнажая кожу, которая тут же покрылась мурашками от ночного воздуха.       Годрик, она что, правда сейчас… О. О Боги.       Из горла вырвался сдавленный рык. Сомкнувшиеся вокруг него губы были слишком мягкими. Бабси осторожно провела языком до самого кончика, а потом отстранилась, опалив его горячим дыханием. И накрыла его целиком.       Вперёд, назад, вперёд, назад.       Она провела языком вдоль, втянув щёки, и её губы встретились с пальцами, которые сжимали его так сильно, как только могли.       Римус вцепился пальцами в шкуру, на которой сидел, чувствуя, как ногти царапают пол. Он распадался на атомы от её прикосновений.       Бабси поерзала на месте, пытаясь найти более удобную позу, чтобы не упираться коленями в деревянный пол, и Римус, заметив это, дёрнулся, боязливо коснувшись её плеча.       — Если тебе неудобно, не надо. Я не хочу, чтобы ты стояла передо мной вот так. У тебя ведь заболят колени. И спина. Может быть, стоит…       Но Бабси только подняла на него глаза, словно подсвеченные изнутри тонкими золотистыми прожилками, которые становились ярче в полумраке комнаты, и ещё раз коснулась его языком.       Годрик. Мерлин. Моргана. Помогите мне.       — То есть мне остановиться? — лукаво спросила она. — Если ты не хочешь ещё, то закончим прямо сейчас. Можем вернуться к ирискам на кухню.       Всё внутри Римуса сжалось от страха.       — Н… нет, — прошептал он, крепко зажмурившись. — Пожалуйста, не останавливайся. Пожалуйста.       — Вот и славно, — прыснула она и вернулась к делу.       Римус не знал, сколько прошло времени. Он даже не мог сказать, какой сегодня день.       Эмоции Бабси проходили сквозь него сплошным потоком, вымывая весь страх и стыд, и оставляя только чистое, первобытное «сейчас».       Ему казалось, что они стали единым целым. Что кожа перестала быть границей. Что он чувствует её спину так же остро, как свою грудь, к которой она прижималась.       Римус даже отчасти понял Сириуса, который проводил каждую свободную минуту в чужих спальнях, меняя девиц, как перчатки, и никогда не оставаясь на утро.       Раньше Римус осуждал его, но сейчас, когда каждая клетка его тела горела, он понял ту жадную, голодную тягу быть внутри другого человека. Быть так близко, как только возможно. Стирать расстояние до нуля. До полного исчезновения.       Но было бы всё также, будь на месте Бабси кто-то другой? Нет. Нет. Конечно, дело было только в ней.       В том, как её хрупкие плечи подрагивали под его ладонями. В том, как трепетали её ресницы, когда она закрывала глаза. В том, как с её губ то и дело срывалось его имя. Римус.       Боги.       Ему приходилось прилагать невероятные усилия, чтобы не кончить. Каждый раз, когда Бабси двигалась — а она двигалась так, словно знала его тело лучше, чем он сам, — позвоночник простреливало белой, ослепительной вспышкой, и мир на секунду исчезал.       Но за просто зверскую выносливость волка всё же стоило поблагодарить. Благодаря ей их первый раз не закончился через тридцать секунд после того, как он оказался в ней.       В ней.       Мысль всё ещё казалась нереальной, когда он чувствовал её вокруг себя. Тугую, влажную, пульсирующую. Каждый миллиметр его тела, который соприкасался с ней, пел. Каждое крошечное движение отзывалось в горле низким, почти звериным рычанием.       Бабси сидела на нём сверху, спиной прижимаясь к его груди. Так Римус мог видеть их расплывчатое отражение в окне напротив. Если, конечно, находил в себе силы хоть на секунду прекратить покрывать поцелуями каждый кусочек кожи, до которого мог дотянуться.       Он отрывался лишь для того, чтобы поцеловать на дюйм выше. И ещё. Потом ещё. И ещё.       Существо внутри пронзительно рычало, требуя большего. Требуя забыть о всей сдержанности и просто чувствовать.       Поначалу Римусу было стыдно, что он отдал зверю весь контроль. Что он не может остановиться. Что он не хочет останавливаться. Но когда Бабси после его тысячного вопроса «тебе не больно?», «ты в порядке?», «скажи, если я сделаю что-то не так» заслуженно предложила ему наконец помолчать и просто положила его руки туда, где они были нужнее всего, — это чувство растворилось без остатка.       Осталась только она. И он. И то, что между ними.       — Римус, ты можешь… — срывающимся голосом выдохнула Бабси. — Вот сюда, и левее…       Она не договорила. Не смогла. Слова разбились о её же всхлип, когда она дёрнулась навстречу его руке.       Если он и не понял, о чём речь, его тело поняло само. Одна рука опустилась вниз, невесомо проведя по её раскрытым бёдрам и на ощупь найдя самую чувствительную точку.       Бабси вскрикнула. Её глаза, полные искр и пламени, широко распахнулись. Она смотрела на их отражение в стекле, но Римус знал, что она не видит ничего. Только то, что происходит внутри неё. То, что происходит с ними. Вместе.       — Я люблю тебя, — прошептал он ей на ухо. — Люблю тебя больше всего на свете.       И плевать, как были банальны эти слова именно в такой момент. Вся его любовь рвалась наружу. Сквозь пальцы, сквозь губы, сквозь каждое прикосновение. Их окутал тёплый кокон эмоций, отчего Римус прикасался ко всему словно через бархатные перчатки.       Это было восхитительно. Она была восхитительна.       Ускорив движения пальцами, в такт тому, как Бабси двигалась на нём, Римус, сам от себя не ожидая, прикусил её кожу за чувствительным местечком под ухом.       Спина Бабси выгнулась дугой, и она рухнула бы на простыни, если бы он не обернул вторую руку кольцом вокруг неё, крепко прижав к себе.       Черт…       Римус не был уверен, что за звуки вырываются из его рта. Но, уткнувшись Бабси в шею и чувствуя, как её пульс бьётся прямо у его губ, он ускорился так, что её маленькое тельце — в два, а то и в три раза меньше его — задрожало и затряслось в такт.       А потом Бабси вскрикнула в последний раз и обмякла в его руках. Она откинула голову ему на плечо, не в силах даже открыть глаза.       Ещё, — приказало что-то внутри. И он перестал сопротивляться.       Внутри Римуса что-то щёлкнуло. Он даже не понял, как это произошло. Мгновение назад они сидели, прижавшись друг к другу и чувствуя, как их сердца постепенно замедляются, а дыхание выравнивается. А в следующее он уже повалил Бабси на живот. И накрыл её собой, чувствуя, как её лопатки упираются ему в грудь.       Он снова погрузился в пульсирующую влагу, чувствуя, как её внутренние мышцы непроизвольно сжимаются вокруг него. Бабси сдавленно охнула и вцепилась пальцами в одеяло, выгибаясь навстречу.       Три толчка. Ещё три. И ещё.       Её дыхание сбилось на короткие, рваные глотки воздуха, которые Римус уже не мог отличить от своих собственных. Сделав несколько финальных толчков, он почувствовал, как что-то внутри него достигает предела. Волна поднялась от основания позвоночника, сжигая всё на своём пути.       А потом мир вокруг взорвался сотней красок, ослепив его. Волк довольно облизнулся и свернулся калачиком, оставив внутри Бабси теплые белые дорожки.       — Прости, — прошептал Римус, лежа на подушках и поглаживая Бабси по вспотевшему виску. — Я не знаю, что на меня нашло. И что это было. — Он сглотнул, уставившись в потолок, потому что смотреть на неё было стыдно. — Особенно в конце. Это было по-идиотски и безответственно.       — Не переживай, — невозмутимо отозвалась Бабси, приподняв голову и посмотрев на него. — Я с утра приняла зелье.       — Зелье?       — Ну да, — она пожала плечами, и это движение вышло таким будничным, что Римус почувствовал, как у него отвисает челюсть. — Табита научила меня варить его в прошлом году. На всякий случай. Сказала, что лучше быть готовой ко всему.       Он моргнул. Раз. Другой. Третий.       — То есть… ты заранее знала, что… — слова застревали в горле, и Римус чувствовал, как кровь приливает к лицу с такой скоростью, что, казалось, сейчас пойдёт носом. — Ты готовилась к этому?       А зачем ещё она хотела, чтобы ты на ночь остался, а, гений?       — Я просто… надеялась, — Бабси слегка покраснела, начав теребить пальцами край подушки. — Не то чтобы я была уверена, но… ну, мало ли.       — Я не понимаю, — выдохнул Римус, глядя куда-то в сторону. — Ты… ты же видела меня без рубашки. Я похож на тощее приведение, покрытое шрамами. Даже Пивз или Кровавый барон в сто раз привлекательнее меня. Может, и Филч в каком-то плане тоже…       Договорить он не успел. Бабси легонько стукнула его кулачком по груди, и её брови сошлись на переносице.       — Прекрати, — в её голосе не было ни капли насмешки. — Это неправда.       Она села, поджав под себя ноги, и сурово посмотрела на него сверху вниз.       — Слушай меня, Римус Люпин, — сказала Бабси, ткнув его пальцем в грудь для убедительности. — Ты не тощий. У тебя широкие плечи и длинные ноги, и когда ты читаешь и закатываешь рукава, у меня сердце останавливается. А шрамы… — Она на секунду замялась, проведя ладонью по его предплечью, по старому белому рубцу, который тянулся от локтя до запястья. — Шрамы – это часть тебя. И они не делают тебя уродливым. Они делают тебя тобой.       — Бабси…       — Дай закончить, — отрезала она. — И вообще, как бы ты о себе ни думал, для меня ты самый красивый на всей земле. Понял?       Римус открыл рот, чтобы возразить, потому что верить в такие слова было слишком страшно и слишком приятно одновременно. Но Бабси его опередила.       — И знаешь что? — она вдруг отвела взгляд, и её щёки снова порозовели. — Я вообще думала, что это ты на меня никогда не посмотришь.       — Почему? — тупо выдохнул Римус, не веря своим ушам. Как он вообще мог обратить внимание на кого-то настолько прекрасного? И сколько же времени растратил зря, бегая от неё…       — Ну а что? — пальцы Бабси затеребили край футболки. — Я маленькая, как гном. Вся в веснушках. И совсем не пышногрудая, как те студентки, которые вечно крутились вокруг вашей компании. Я думала, ты даже не заметишь меня.       — Они крутились вокруг Сириуса с Джеймсом, — с жаром возразил Римус. — И то, что ты про себя сказала, – это неправда. Мне это совершенно не важно. Я люблю тебя. Всю тебя. И не за что-то, а просто целиком, такой, какая ты есть.       — Видишь? — улыбнулась Бабси, и в улыбке этой было столько тепла, что Римус почувствовал, как тают последние льдинки внутри. — А мне не важны ни твои шрамы, ни твоя болезнь, ни что-либо ещё. Так что мы квиты.       Она снова легла ему на грудь, и Римус, не говоря ни слова, обнял её, уткнувшись носом в коротко стриженную макушку. Бабси рассмеялась, и её дыхание защекотало ему грудь.       — Но зато сегодня я познакомилась и полностью прочувствовала твою вторую сущность, — она игриво пошевелила бедрами, отчего одеяло сползло в сторону. — Да и Табите будет что рассказать. Уверена, теперь она напишет роман-сенсацию.       — Мне кажется, все и так всё слышали, — устало рассмеялся Римус, закрывая глаза и чувствуя, как жар заливает щёки. — А мне ещё с вами завтракать.       Бабси лишь хмыкнула и уткнулась носом ему в ключицу.       — Не переживай. Тётушки спят на первом этаже, им ничего не слышно. — Она пошевелилась, устраиваясь поудобнее, и её пальцы принялись вырисовывать какие-то невидимые узоры у него на груди. — Да и когда впервые просыпаешься с петухом – поверь, там не до размышлений о том, кто что подумает. В голове будто вата.       — Тогда, пожалуй, нам пора спать? — предложил Римус, мягко проведя кончиком пальца по её щеке.       — Но я ещё ни капельки не устала! — сонно запротестовала Бабси, приподнявшись на локте, чтобы заглянуть ему в глаза. — Тем более у меня есть одна книга, которую я тебе до этого не показывала, но кое-что из неё хочу с тобой попробовать… — Она заговорщицки поиграла бровями. — И надеюсь, у тебя хорошая растяжка.       Из груди Римуса вырвался нервный смешок. С её врожденной страстью к экспериментам и тягой ко всему необычному предложение звучало уж слишком опасно. Хотя, пожалуй, кое-что попробовать он и не был против. Конечно, если в процессе ему не грозит сломать себе спину.       — Возможно, я расширю свой круг литературы, — наконец ответил он, пряча улыбку. — Или как минимум это обдумаю.       Бабси прыснула со смеху и широко зевнула, поудобнее устроилась у него на груди.       — Спокойной ночи, Римус, — прошептала она, глядя на бескрайнее ночное небо. — И я тебя люблю.