Ложный след на Марди Гра

      Бархатный шелест сорванной ткани замирает в воздухе, когда Юнги обнажает то, что скрывается под покрывалом. На полированной поверхности стола лежит карнавальная маска — изысканный предмет с позолоченными завитками и чёрными перьями, чья бархатная подкладка хранит бледный отпечаток, напоминающий засохшую кровь.       Хосок, не торопясь, поднимает маску, и его пальцы скользят по гравировке на внутренней стороне.       — Ким? — голос детектива звучит намеренно медленно, растягивая мгновение перед ответом.       Тишина в вагоне сгущается, будто воздух застывает вязким сиропом, пропитанным немыми подозрениями.       Тэхён поднимает голову, и его тонкие пальцы впиваются в бархатную обивку дивана до побеления суставов.       — Да... моя, — его голос дрожит, как последний осенний лист на ветру, — но я потерял её ещё до... до всего этого.       Суён вскакивает со своего места так резко, что её браслеты звенят диссонансной мелодией.       — Ну конечно! — ее голос прорывает тишину, слишком громкий, слишком резкий для этого замкнутого пространства. — Почему я вообще должна здесь оставаться, когда всё и так очевидно? Эта грязная шлюшка сначала спит с моим мужем, а теперь и убивает его! И вы мне будете тут указывать?       Она делает яростный шаг вперед, но Чонгук молниеносно преграждает ей путь, широко расставляя руки в защитной позе.       — Сударыня, — его низкий голос звучит твердо, как закаленная сталь, — прошу вас, возьмите себя в руки.       — Какие ещё руки? — Суён буквально трясётся от ярости, ее пальцы судорожно сжимаются и разжимаются. — Эта мерзкая потаскуха...       Тэхён съеживается в своем кресле, его длинные ресницы трепещут, как крылья пойманной бабочки.       — Я не... я бы никогда...       — А маска твоя, сука! — Суён плюет на пол, нарушая все правила приличия. — Вот же она, с его кровью!       Юнги наблюдает за этой сценой с холодным равнодушием, лишь его пальцы методично отстукивают ритм по подлокотнику кресла.       — Доказательство выглядит слишком... удобным, — замечает он, растягивая слова. — Как будто его специально подбрасывают для нас.       Суён разражается истерическим смехом:       — Ах да, конечно! Это я, значит, подбрасываю улики? Может, я ещё и мужа собственноручно пристрелила?       Хосок поднимает руку, прерывая этот взрыв эмоций:       — Маска — это еще не приговор. Если Тэхён убийца, зачем ему оставлять такую очевидную улику?       — Потому что он тупой сучоныш! — выкрикивает Суён, её голос срывается на высоких нотах.       Тэхён вдруг поднимает глаза и в них мелькает что-то похожее на озарения.       — Вы... вы же видели, как я потерял маску вчера вечером. Вы подняли её и сказали... "Береги вещи, дурачок".       — Врёшь! — Суён резко перебивает его, но её веки нервно дергаются, выдавая волнение.       Хосок не упускает эту мелькнувшую тень на её лице. Он поворачивает маску в руках, словно изучая не её, а саму Суён, её реакцию.       — Это правда? — спрашивает он мягко, но так, что вопрос звучит громче любого крика. — Вы подняли маску Тэхёна вчера вечером?       Суён замирает, её грудь тяжело вздымается. Она будто ловит себя в ловушку собственной лжи. Глаза её мечутся, ища выход, но натыкаются лишь на холодные, оценивающие взгляды.       — Я... возможно, — она сглатывает, пытаясь взять себя в руки. — Да, я подняла её. Но потом отдала! Вернула ему! Он же её снова надел!       — Нет, — тихо, но чётко произносит Тэхён. Он уже не съёживается, а смотрит на неё с каким-то новым, горьким пониманием. — Вы не отдали. Вы сунули её в свой ридикюль, сказав, что я и так слишком много внимания привлекаю.       В вагоне снова повисает тишина, но теперь уже иного качества. Прежнее напряжение сменяется звенящим, колким ожиданием. Сценарий начинает рушиться, и каждый чувствует это.       Чимин, до этого момента молча наблюдающий, невольно отступает на шаг, будто отшатываясь от Суён. Чонгук же, наоборот, расслабляет плечи, хотя его взгляд, прикованный к Тэхёну, по-прежнему полон тревоги.       Юнги медленно улыбается — тонко, едва заметно, уголки его губ дрожат в призрачной усмешке. Кажется, его это даже забавляет.       Хосок кивает, делая в блокноте очередную пометку. Он не выглядит ни удивлённым, ни торжествующим. Просто констатирует факт.       — Любопытное развитие, — произносит он почти про себя. Затем поднимает глаза на Суён. — Так значит маска, которую нашли рядом с телом, последний раз официально находилась у вас. И следы, которые, как мы все предполагаем, являются кровью, появляются на ней уже после того, как она оказалась в ваших руках. Это так?       Суён бледнеет. Её идеальный макияж теперь резко контрастирует с мертвенной белизной кожи.       — Это... это не значит ничего! — выдыхает она, но её уверенность тает на глазах. — Я могла её выронить! Кто-то другой её подобрал! Эта сволочь всё равно виновата!       Её палец дрожащей рукой снова направлен на Тэхёна, но теперь этот жест теряет всю свою обвиняющую силу.       — Пожалуй, нам стоит вернуться к вопросу о порохе на вашем рукаве, — невозмутимо продолжает Хосок, как будто не слыша её истерики. — И к тому, где вы на самом деле находились в момент выстрела. Бармен, с которым вы, по вашим словам, разговаривали, подтверждает, что вы ушли за десять минут до того, как раздался звук. И больше не возвращались.       Он делает паузу, давая этим словам повиснуть в воздухе.       — Ваше хрустальное алиби даёт трещину, сударыня.       Внезапно Суён изменилась. Истерика с её лица словно стекла, смытая ледяным спокойствием. Она выпрямилась, с достоинством поправила платье и холодно посмотрела на детектива.       — Хорошо, — сказала она тихо, и её голос приобрёл новое, металлическое звучание. — Допустим, маска была у меня. Допустим, я солгала насчёт времени. Что это доказывает? Рядом с телом нашли пистолет. Его пистолет. У него был мотив. У всех нас были мотивы! — её взгляд скользнул по Юнги, задержался на Чонгуке. — Этот поезд — клубок змей, детектив. Каждый здесь что-то скрывает.       Она говорила уже не оправдываясь, а нападая, пытаясь перевести стрелки, запутать картину. И это сработало. В воздухе снова запахло страхом и недоверием.       Тэхён снова потупил взгляд, плечи его ссутулились. Чонгук стиснул зубы. Юнги перестал улыбаться, его лицо снова стало каменным.       Используя замешательство, Суён резко повернулась к двери.       — Мне нужно в дамскую комнату. Я плохо себя чувствую. Вы не можете мне запретить.       Не дожидаясь ответа, она направилась к выходу. Чимин инстинктивно сделал шаг, чтобы преградить ей путь, но Хосок едва заметно мотнул головой — «не надо».       — Конечно, — сказал он вежливо. — Чимин, проводите госпожу. И проследите, чтобы она ни с кем не разговаривала по пути.       Его взгляд, брошенный помощнику, был красноречивее любых слов — «не спускать с неё глаз».       Чимин кивает, всё ещё бледный, и поспешает за Суён, которая уже выходит в коридор. Дверь закрывается за ними, оставляя в вагоне тяжёлую, гнетущую тишину.       Оставшаяся троица не смотрит друг на друга. Тэхён замирает, словно ожидая нового удара. Чонгук снова смотрит на него, полный немой боли и невозможности подойти. Юнги роняет голову на спинку кресла и уставится в потолок, будто его это всё больше не касается.       Хосок медленно проходит по вагону, его взгляд выискивает новые детали, новые намётки. Он останавливается у того самого места, где сидит Суён. На полу, за ножкой кресла, лежит маленький, почти невидимый, смятый клочок бумаги. Он наклоняется и поднимает его.       Это обрывок телеграммы. Слова на ней отчётливые, несмотря на скомканность.       «...сегодня вечером. Ставки закрыты. Ликвидируй...»       Детектив медленно, почти театрально, разворачивается к оставшимся.       — Интересно, — произносит он, держа клочок бумаги между пальцев в белой перчатке. — Кому же из вас может быть адресовано это... приглашение к действию?       Он смотрит то на Юнги, то на Чонгука, то на Тэхёна. Его лицо — невозмутимая маска, но в глазах пляшут холодные огоньки охотника, который чувствует, что стая начинает нервничать.       — Кажется, у нас появляется новая ниточка. И она ведёт не только к госпоже Суён.       Внезапно из динамика раздаётся скрип, а затем голос кондуктора, на этот раз дрожащий ещё сильнее:       — Господин детектив... Срочно в третий вагон... Мы нашли... Мы нашли ещё кое-что. Кажется, это дневник мистера Ли.       Хосок замирает на мгновение, его профессиональное спокойствие впервые даёт микроскопическую трещину. Он суёт обрывок телеграммы в карман и резко направляется к выходу.       — Никому не выходить, — бросает он на ходу, уже не улыбаясь. Его голос звучит, как стальная ловушка, захлопывающаяся с тихим щелчком. — Разбираться со всем этим мы будем очень, очень долго.       Дверь захлопывается, оставляя трёх альф и одного омегу в звенящей тишине, разрываемой лишь стуком колёс и тяжёлым дыханием. Игра только начинается, и ставки в ней оказываются куда выше, чем просто одно убийство.       Секунду спустя, после того, как дверь закрывается за Хосоком, в вагоне повисает гробовая тишина. Её нарушает только навязчивый, монотонный стук колёс, словно отсчитывающий последние секунды перед новой бурей.       Тэхён сидит, вжавшись в диван, его пальцы снова впиваются в бархат, но теперь это не дрожь, а оцепенение. Обрывок телеграммы, дневник... Каждая новая деталь затягивает петлю туже. Его взгляд, мутный от страха, медленно поднимается и встречается со взглядом Чонгука.       Тот не отводит глаз. В его позе читается готовность броситься в бой, защитить, укрыть. Но между ними висит невидимая стена — стена подозрений, условностей и страха сделать лишний шаг, который всё губит. Губы Чонгука дрогнут, словно он хочет что-то сказать, что-то крикнуть, но звук так и не рождается. Вместо этого он лишь сжимает кулаки так, что кожа на костяках белеет.       И тут ледяной, безразличный голос разрезает тишину, как лезвие:       — Трогательно, — произносит Юнги, не меняя позы. Он всё так же полулежит в кресле, уставившись в потолок, но теперь в его глазах отражается холодный свет люстры. — Альфа-рыцарь готов ринуться на защиту невинной омеги. Прямо как в дешёвом романе.       Чонгук резко оборачивается к нему, глаза вспыхивают яростью.       — Заткнись.       — Или что? — Юнги медленно поворачивает голову, его взгляд пуст и тяжёл, как свинец. — Прибьёшь меня тут же, на месте? Добавишь к коллекции трупов? Будет логично.       — Он ничего не делает! — вырывается у Чонгука, его голос звучит хрипло, сдавленно.       — А кто-то делает? — Юнги поднимает брови с фальшивым удивлением. — Мы все здесь ангелы во плоти. Кроме, разве что, неосторожной миссис Ли. Но, полагаю, её вина тоже не так однозначна. Как и эта... — он ленивым жестом указывает в сторону, где только что лежала злополучная маска, — ...улика. Слишком уж старательно её подбрасывают. Слишком очевидно.       Его слова, произнесённые с ледяным спокойствием, висят в воздухе, наполняя его новыми, ещё более тяжёлыми подозрениями. Он смотрит на Чонгука, потом на Тэхёна, и в его взгляде читается не обвинение, а скорее... изучение. Как будто он наблюдает за поведением подопытных в клетке.       — Что ты хочешь сказать? — тихо спрашивает Чонгук, сдерживая ярость.       — Я хочу сказать, что настоящий убийца явно не дурак, — равнодушно отвечает Юнги. — Он не стал бы оставлять после себя такую кричащую улику, если бы не хотел, чтобы кого-то конкретного повесили на этот крючок. Кого-то слабого. Беззащитного, — его взгляд скользит по Тэхёну. — Или же он очень хочет, чтобы мы подрались между собой, пока он сам готовит следующий ход.       Он замолкает, давая своим словам просочиться в сознание. Вагон снова погружается в тишину, но теперь она наполнена не просто страхом, а парализующим осознанием, что они все — пешки в чужой игре. И что неизвестно, кто из них пешка, а кто — сам игрок.       Внезапно Тэхён шевелится. Он медленно, будто сквозь воду, поднимает руку и проводит пальцами по своему высокому воротнику. Его губы шевелятся, прошептав что-то неслышное.       — Что? — резко спрашивает Чонгук, наклоняясь к нему, забыв на мгновение обо всём.       — Цепочка, — едва слышно выдыхает Тэхён, его глаза полны внезапного, животного ужаса. — Моя цепочка... кулон. Он был у меня. Когда я... когда я зашел к нему. Он лежал уже... а цепочка была расстёгнута. Я поправил её...испугался...       Он замолкает, сжимаясь, словно ожидая удара.       Чонгук замирает. Юнги медленно выпрямляется в кресле, в его глазах впервые мелькает живой интерес.       — Кулон? — переспрашивает Чонгук, стараясь говорить мягче. — Какой кулон, Тэ... кхм, мистер Ким?       — Маленький... золотой. В виде ключа. Он всегда со мной, — голос омеги дрожит. — А когда я очнулся... его не было. Я думал, потерял, когда бежал... но...       Но его находит Хосок. В комнате мёртвого. И теперь этот кулон, принадлежащий Тэхёну, лежит в кармане детектива. Немая, неоспоримая улика, связывающая его с местом преступления куда прочнее, чем брошенная кем-то маска.       Ловушка захлопывается. Тихая, идеальная, беспощадная.       В этот момент дверь в вагон со скрипом отворяется. На пороге стоит Чимин. Он бледен, как полотно, его одежда слегка растрёпана, а дыхание сбивчиво.       — Она... она исчезла, — выдыхает он, прислонившись к косяку, его голос срывается от напряжения. — Суён. Я провожал её до комнаты, она зашла. Я ждал снаружи, не сводя глаз с двери. Прошло пять минут... Десять... Я постучал. Ответа не было. Я открыл дверь — она была не заперта. Комната пуста.       Он тяжело дышит, глядя на них полными ужаса глазами.       — Но... как? — не удерживается Чонгук. — Там же нет другого выхода?       — Вентиляционная решётка, — шепчет Чимин, с трудом выговаривая слова. — В углу, за креслом. Она снята. За ней... чёрная дыра. Она пролезла в вентиляционный ход. Я не смог... я не полез за ней, это слишком узко.       Он сглатывает, и его взгляд падает на свою руку. На тыльной стороне ладони алеет свежая, неглубокая царапина.       — Когда я заглянул внутрь, оттуда... послышался её шёпот. Она сказала... — он замолкает, пытаясь вспомнить точные слова, — «Скажи им... игра только начинается. И он всех вас перехитрит».       Из динамика снова раздаётся голос кондуктора, на этот раз почти истеричный: — Господин детектив! Господа! Пожалуйста, в третий вагон! Немедленно! Мы... мы нашли дневник, но... там не только записи! Там... там...       Голос прерывается, слышатся какие-то шаркающие звуки, словно кто-то вырывает микрофон, а затем приглушенный, полный ужаса шёпот: — Там ещё одна записка! С угрозами! На имя... на имя следующей жертвы!       Юнги медленно поднимается с кресла. Его лицо остаётся невозмутимым, но в глазах вспыхивает холодный, безжалостный огонь настоящего хищника. Его взгляд скользит по вентиляционной решётке в потолке их собственного вагона.       — Кажется, — произносит он тихо, обращаясь ко всем и ни к кому конкретно, — что наш убийца не намерен останавливаться. И его спектакль только начинается. И он... или она... возможно, всё ещё здесь. Слушает нас.       Он первым направляется к двери, его тень, удлинённая искажённым светом, ложится на Тэхёна и Чонгука, на мгновение поглощая их.       Чимин, всё ещё бледный и дрожащий, спешит за ним.       Чонгук остаётся стоять рядом с Тэхёном. Он смотрит на омегу, который поднимает на него полный страха и полного доверия взгляд. Стена между ними трескается. Теперь нет времени на условности. Воздух становится густым от паранойи; каждый потолок, каждый воздуховод теперь таит в себе угрозу.       — Вставай, — тихо, но твёрдо говорит Чонгук, протягивая руку. Его собственный взгляд метнулся к ближайшей вентиляционной решётке. — Я никуда не отпущу тебя. Обещаю.       Их пальцы сплетаются — холодные, дрожащие пальцы Тэхёна и тёплые, сильные пальцы Чонгука. Впервые за этот вечер альфа не просто смотрит — он действует.       Они выходят в коридор, навстречу новой угрозе, оставляя за спиной вагон, пропитанный страхом, ложью и запахом неминуемой беды. Поезд мчится вперёд, унося их в самое сердце тьмы, и теперь эта тьма не снаружи, а внутри, прячась в стальных артериях поезда, дыша на них тихим, ядовитым шёпотом из каждой щели.       Коридор встречает их гулкой, звенящей тишиной, контрастирующей с только что пережитым хаосом. Воздух здесь холоднее и пахнет пылью, металлом и едва уловимым, сладковатым ароматом дорогих духов — тем самым, что носит Суён. След её бегства витает в пространстве — невидимый, но ощутимый.       Чимин, всё ещё дрожа, идёт впереди, его плечи напряжены до предела. Он то и дело оглядывается, бросая нервные взгляды на вентиляционные решётки, вмурованные в стены на равном расстоянии друг от друга. Каждая из них теперь кажется зияющей чёрной глазницей, из которой за ними может кто-то наблюдать.       Юнги идёт следом, его шаги бесшумны, а лицо — маской полного, почти неестественного спокойствия. Он не оглядывается, но его взгляд, кажется, фиксирует всё: малейшую трещинку на деревянной панели, пылинку на бархатной обивке скамьи, легкую вмятину на медном поручне.       Чонгук идёт последним, одной рукой прижимая к себе Тэхёна. Омега почти не двигается самостоятельно, позволяя альфе вести себя, его шаги мелки и неуверенные. Тонкие пальцы вцепляются в рукав пиджака Чонгука, словно в якорь спасения.       — Ничего, — тихо, сквозь зубы, цедит Чонгук, больше успокаивая себя, чем его. — Всё будет хорошо.       Они минуют несколько купе. Двери приоткрыты, внутри царит хаос — следы спешного обыска, проведённого командой Хосока. На полу одной из комнат валяется разбитая ваза, и лепестки увядших цветов, растоптанные сапогами, сливаются в бурое месиво с ковровым покрытием.       Наконец они достигают третьего вагона. Дверь в него распахнута настежь. В проёме стоит тот самый кондуктор, лицо его землистого оттенка, а в руках он сжимает какой-то тряпичный свёрток — очевидно, тот самый дневник.       — Господин детектив ждёт внутри, — сипит он, отступая и позволяя им пройти. Его глаза округлены от ужаса. — Он... он говорит, чтобы все зашли.       Вагон такой же роскошный, как и предыдущий, но здесь царит иной беспорядок. Это не хаос карнавала, а хаос вторжения. Столы сдвинуты, ящики выдвинуты, их содержимое — бумаги, личные вещи, книги — разбросано по полу. В центре комнаты, за большим дубовым столом, сидит Хосок.       Перед ним на столе лежат аккуратно разложенные по белым конвертам несколько предметов. Тот самый золотой кулон-ключ Тэхёна. Скомканный обрывок телеграммы. И новое приобретение — потрёпанный, кожаный дневник с позолоченным обрезом и массивным замком, который теперь сломан. Рядом с дневником лежит ещё один листок бумаги — мелкий, с неровными краями, будто вырванный из блокнота. На него положен карманный нож с перламутровой ручкой, прижимающий его к столу.       Хосок не смотрит на них. Он изучает открытую страницу дневника, его лицо сосредоточено, но в уголках губ таится тень чего-то, что может быть как интересом, так и отвращением.       — Заходите, — произносит он, не поднимая глаз. — Закрывайте дверь.       Чимин быстро выполняет приказ. Звук щёлкнувшей защёлки звучит невероятно громко.       Только тогда Хосок отрывает взгляд от дневника. Его глаза медленно обводят каждого из них, скользят по бледному лицу Тэхёна, по сжатым кулакам Чонгука, по непроницаемой маске Юнги, по дрожащим рукам Чимина.       — Мистер Ли был весьма... плодовитым писателем, — начинает он, его голос ровный, будничный, что контрастирует с мрачной обстановкой. — И очень откровенным. Он вёл учёт. Всему. Своим сделкам. Своим... увлечениям. Своим врагам.       Он откладывает дневник в сторону и берёт в руки тот самый маленький листок, аккуратно снимая с него нож.       — Это, — он поднимает листок, — было вложено между страницами. Не его почерк. И адресовано не ему.       Он переводит взгляд на Тэхёна. В его глазах нет обвинения, лишь холодная констатация факта.       — «Ты следующий. Смотри, как твой щит станет твоим палачом. Он уже смотрит на тебя с ненавистью».       В вагоне становится так тихо, что слышно, как где-то поскрипывает дерево от покачивания поезда.       — Щит? — шепчет Чимин, не понимая.       Но Чонгук понимает. Все понимают. Его взгляд, полный ужаса и неверия, медленно ползёт от листка к Тэхёну, а затем — к его собственной руке, которая всё ещё поддерживающе лежит на плече омеги.       "Он уже смотрит на тебя с ненавистью".       Слова висят в воздухе, ядовитые, разъедающие. Они бросают тень на единственную защиту Тэхёна, превращая её в угрозу. Кто-то знает об их связи. Кто-то играет на их страхах, стравливает их.       В этот самый момент раздаётся тихий, едва слышный шелест. Он доносится откуда-то сверху, из вентиляционной решётки прямо над их головами.       Все замирают, задирают головы.       И видят, как из чёрной решётки медленно, словно капля яда, просачивается и падает на пол узкая, длинная полоска дорогого шёлка. Алая, как свежая кровь. Та самая, из которой сшито платье Суён.       Она не сбегает. Она наблюдает. И она подаёт им знак.       Игра и правда только начинается.       Все застывают, уставившись на этот клочок ткани. Даже ледяное спокойствие Хосока даёт трещину — его пальцы сжимают край стола, суставы белеют. Он первым опоминается, резко поднимая голову к решетке.       — Чимин! — его голос звучит как хлыст. — Немедленно поднимайтесь на крышу! Проверить вентиляционные ходы!       Молодой альфа вздрагивает, будто от толчка, и бросается к двери, его шаги гулко отдаются в коридоре.       Юнги не сводит глаз с алого шёлка. На его лице впервые появляется нечто, отдаленно напоминающее интерес, — холодный, аналитический, лишенный всякой человечности взгляд хищника, учуявшего новый, сложный след.       — «Смотри, как твой щит станет твоим палачом», — медленно, словно пробуя на вкус каждое слово, повторяет он. Его взгляд скользит с бледного, как смерть Тэхёна, на Чонгука, чьё лицо искажено гримасой ярости и беспомощности. — Довольно изящно. Кто-то мастерски играет на наших страхах. И, судя по всему, имеет полный доступ ко всем уголкам этого стального гроба.       Чонгук инстинктивно притягивает Тэхёна к себе, заслоняя его своим телом, но жест уже не кажется таким уверенным. Слова записки, как яд, уже просачиваются внутрь, посеяв зерно сомнения. Он уже смотрит на тебя с ненавистью. Он? Кто? Чонгук? Или… кто-то другой, чей взгляд он еще не уловил?       Хосок тем временем аккуратно пинцетом поднимает алый шёлк и помещает его в чистый конверт. Его действия выверенные, механические.       — Этот поезд — лабиринт, — тихо произносит он, больше для себя. — И мы все в нем белые мыши. Кто-то наблюдает за нами, направляет, подбрасывает… улики. Или ложные следы.       Он смотрит на дневник, затем на кулон Тэхёна, потом на испуганное лицо омеги.       — Мистер Ли ведёт учёт не только своим врагам, — продолжает детектив, его голос приобретает металлический оттенок. — Он фиксирует каждую крупную сделку. Каждую взятку. Каждого человека — купленного или проданного. В том числе и имена тех, кто должен получить… крупные суммы после его смерти. Своего рода посмертная месть или обеспечение молчания.       Он переводит тяжёлый взгляд на Юнги.       — Одно из имён… ваше, господин Юнги. Очень крупная сумма. За услуги, оказанные в Новом Орлеане два года назад.       Затем его взгляд падает на Чонгука.       — Второе имя — ваше, господин Чонгук. Перевод должен состояться через ваш частный банк в Сан-Франциско. За «обеспечение безопасности и молчания определённых лиц».       Наконец, он смотрит на Тэхёна, и в его глазах мелькает что-то, похожее на жалость.       — А третье имя… ваше, господин Тэхён. Самый крупный платёж. За «терпение и нежность, что уберегли его от худшего». Как романтично.       Он откидывается на спинку стула, сложив пальцы домиком.       — У каждого из вас есть не только мотив его ненавидеть, но и мощнейший финансовый мотив желать его смерти. И кто-то прекрасно об этом осведомлён. Кто-то, кто теперь раздаёт нам намёки. И угрозы.